Список литературы для чтения летом

Артур Конан Дойл "Рассказы о Шерлоке Холмсе" Алое кольцо

I

-- По-моему, миссис Уоррен, у вас нет серьезных причин

беспокоиться, -- сказал Шерлок Холмс, -- а мне, человеку, чье

время в какой-то степени ценно, нет смысла ввязываться в эту

историю. Право же, у меня достаточно других занятий. -- И он

снова взялся за свой огромный альбом с газетными вырезками,

намереваясь вклеить в него и вписать в указатель какие-то новые

материалы.

Но миссис Уоррен, упрямая и лукавая, как всякая женщина,

твердо стояла на своем.

-- В прошлом году вы распутали дело одного моего жильца,

-- сказала она. -- Мистера Фэрдела Хоббса.

-- О да, пустяковое дело.

-- Но он, не переставая, говорил об этом -- про вашу

доброту, сэр, про то, как вы сумели раскрыть тайну. Я вспомнила

его слова теперь, когда сама брожу в потемках и окружена

тайной. Я уверена, вы найдете время, если только захотите.

Холмс поддавался на лесть и, надо отдать ему

справедливость, был человеком отзывчивым. Эти две силы побудили

его, вздохнув, безропотно положить на место кисточку для клея и

отодвинуться от стола вместе со своим креслом.

-- Ну что ж, миссис Уоррен, рассказывайте. Вам не

помешает, если я закурю? Спасибо. Уотсон, -- спички! Насколько

я понимаю, вы обеспокоены тем, что ваш новый жилец не выходит

из своих комнат и вы никогда его не видите? Простите, миссис

Уоррен, но будь я вашим постояльцем, вы частенько не видели бы

меня неделями.

-- Вы правы, сэр, только тут совсем другое. Мне страшно,

мистер Холмс. Я не сплю по ночам от страха. Слушать, как он

ходит там взад и вперед, с раннего утра и до позднего вечера, и

никогда его не видеть -- такого мне не вынести. Мой муж

нервничает, как и я, но он весь день на службе, а мне куда

деваться? Почему он прячется? Что он натворил? Кроме служанки,

я одна с ним в доме, и мои нервы больше не выдерживают.

Холмс наклонился к женщине и положил ей на плечо свои

длинные, тонкие пальцы. Он, когда хотел, проявлял чуть ли не

гипнотическую способность успокаивать. Взгляд женщины утратил

выражение испуга, а черты ее взбудораженного лица обрели

присущую им обыденность. Она села в указанное Холмсом кресло.

-- Если я берусь распутать загадку, я должен знать

мельчайшие подробности, -- сказал он. -- Соберитесь с мыслями.

Самая незначительная деталь может оказаться самой существенной.

Вы говорите, этот человек явился десять дней назад и заплатил

вам за квартиру и стол вперед за две недели?

-- Он спросил, какие будут мои условия, сэр. Я ответила --

пятьдесят шиллингов в неделю. На верхнем этаже у меня небольшая

гостиная и спальня -- обособленная квартирка.

-- Дальше?

-- Он сказал: "Я буду платить вам вдвое больше -- пять

фунтов в неделю, если вы согласитесь на мои условия". Я женщина

небогатая, сэр, мистер Уоррен зарабатывает мало, и такие деньги

для меня большое подспорье. Он тут же достал десятифунтовый

кредитный билет. "Вы будете получать столько же каждые две

недели в течение долгого времени, если согласитесь, -- сказал

он, -- а нет -- так я с вами никаких дел больше не имею".

-- И какие же он поставил условия?

-- Так вот, сэр, он хотел иметь ключ от дома. В этом

ничего удивительного нет. Жильцы нередко имеют свой ключ. А

также, чтоб его предоставили самому себе, и никогда, ни при

каких обстоятельствах не тревожили.

-- Но ведь и в этом нет ничего особенного.

-- Так-то оно так, сэр, да надо меру знать. А тут какая уж

мера. Он у нас десять дней, и ни я, ни мистер Уоррен, ни

служанка ни разу его не видели. Мы слышим, как он там ходит и

ходит -- ночью, утром, днем, но из дому он выходил только в

первый вечер.

-- О, значит, в первый вечер он выходил?

-- Да, сэр, и вернулся очень поздно -- мы все уже легли

спать. Он предупредил, что придет поздно, и просил не запирать

дверь на задвижку. Я слышала, как он поднимался по лестнице,

это было уже после полуночи.

-- А как насчет еды?

-- Он особо наказал, чтоб еду ставили на стул за его

дверью после того, как он позвонит. Когда поест, он звонит

опять, и мы забираем поднос с того же стула. А если ему надо

что-нибудь еще, он оставляет клочок бумаги, на котором написано

печатными буквами.

-- Печатными буквами?

-- Да, сэр, карандашом. Только одно слово и ничего больше.

Я принесла вам показать, вот: МЫЛО. А вот еще: СПИЧКА. Эту

записку -- "ДЕЙЛИ ГАЗЕТТ" -- он положил в первое утро. Я

оставляю ему эту газету на стуле каждое утро вместе с

завтраком.

-- Вот как! -- сказал Холмс, с любопытством разглядывая

клочки бумаги, протянутые ему миссис Уоррен. -- Это

действительно не совсем обычно. Желание отгородиться от людей

мне понятно, но зачем печатные буквы? Писать печатными буквами

-- утомительное занятие. Почему он не пишет просто? Как вы это

объясните, Уотсон?

-- Он хочет скрыть свой почерк?

-- Но зачем? Что ему до того, если квартирная хозяйка

получит бумажку, написанную его рукой? Впрочем, может, вы и

правы... Ну, а почему такие лаконичные записки?

-- Понятия не имею.

-- Это открывает перед нами интересные возможности для

умозаключений. Написано плохо отточенным, фиолетового света

карандашом весьма обычного образца. Обратите внимание, у

записки оборвали уголок после того, как она была напечатана,

недостает кусочка буквы "м" в слове "мыло". Наводит на

размышления, Уотсон, а?

-- Он чего-то опасается?

-- Безусловно. На бумажке, по-видимому, остался след,

отпечаток пальца или что-нибудь еще, по чему его могли бы

опознать. Так вы говорите, миссисУоррен, что человек этот

среднего роста, брюнет и носит бороду. А сколько ему лет?

-- Молодой, сэр, не больше тридцати.

-- На что вы еще обратили внимание?

-- Он правильно говорил по-английски, сэр, и все-таки,

судя по произношению, я подумала, что он иностранец.

-- И он был хорошо одет?

-- Очень хорошо, сэр, настоящий джентльмен. Черный костюм

-- ничего такого, что бросалось бы в глаза.

-- Он не назвался?

-- Нет, сэр.

-- Не получал писем, и никто не навещал его?

-- Нет.

-- Но вы или служанка, разумеется, входите по утрам в его

комнату?

-- Нет, сэр, он сам себя обслуживает.

-- Неужели! Поистине удивительно. Ну, а какой у него был

багаж?

-- Один большой коричневый чемодан -- и только.

-- М-да, не сказал бы, что у нас много данных. Так вы

говорите, что из комнаты ничего не выносили, совсем ничего?

Миссис Уоррен извлекла из сумочки конверт и вытряхнула из

него на стол две использованные спички и окурок сигареты,

-- Это было нынче утром на подносе. Я принесла, так как

слышала, что даже из мелочей вы умеете делать серьезные выводы.

Холмс пожал плечами.

-- Из этого никаких серьезных выводов не сделаешь.

Спичками, разумеется, зажигали сигареты, судя по тому, что

обгорел только кончик. Когда зажигают сигару или трубку,

сгорает половина спички. Э, а вот окурок действительно

представляет интерес. Вы говорите, у этого джентльмена усы и

борода?

-- Да, сэр.

-- Тогда не понимаю. Эту сигарету, по-моему, мог курить

только гладко выбритый человек. Ведь даже ваши скромные усы,

Уотсон, нельзя было бы не опалить.

-- Мундштук? -- предположил я.

-- Ни в коем случае: примят кончик. А может быть, у вас в

доме живут два человека, миссис Уоррен?

-- Нет, сэр. Он ест так мало, что я порой удивляюсь, как

одному-то хватает.

-- Что ж, придется ждать еще материала. В конце концов вам

не на что жаловаться. Квартирную плату вы получили, и он

спокойный жилец, хотя, безусловно, не совсем обычный. Он хорошо

вам платит, а если предпочитает не показываться, то,

собственно, вас это не касается. У нас нет причин нарушать его

уединение, пока нет оснований полагать, что он скрывается от

закона. Я берусь за это дело и буду о нем помнить. Сообщите,

если произойдет что-либо новое, и рассчитывайте на мою помощь,

если она понадобится.

-- В этом деле, несомненно, есть кой-какие занятные

особенности, Уотсон, -- сказал он после того, как миссис Уоррен

ушла. -- Оно может оказаться пустяковым -- допустим, жилец

просто оригинал; возможно, однако, что оно гораздо серьезнее,

чем выглядит поначалу. Прежде всего приходит в голову, что в

комнатах миссис Уоррен живет вовсе не тот человек, который их

снимал.

-- Почему вы так думаете?

-- На такую мысль наводит окурок, и потом, разве не было

установлено, что жилец выходил один раз и в тот же день, как

снял квартиру? Он -- или кто-то другой -- возвратился, когда

никто в доме не мог его видеть. У нас нет никаких

доказательств, что вернувшийся -- тот самый человек, который

уходил. Далее, человек, снявший комнаты, правильно говорил

по-английски. Этот же пишет печатными буквами и "спичка" вместо

"спичкл". По-видимому, он нашел слово в словаре, ведь словарь

дает существительное только в единственном числе. Краткость,

возможно, ему нужна, чтобы скрыть незнание английского языка.

Да, Уотсон, у нас достаточно оснований подозревать, что тут

произошла замена.

-- Но с какой целью?

-- Наша задача в том и заключается, чтобы это разгадать.

Один очевидный путь к разгадке у нас, пожалуй, есть. -- Он

достал свой огромный альбом, куда изо дня в день вклеивал

вырезанные из лондонских газет объявления о розыске пропавших,

о месте встреч и тому подобное. -- Боже мой! -- воскликнул он,

листая страницы. -- Какая разноголосица стонов, криков, нытья!

Какой короб необычайных происшествий! А ведь именно из этого

короба человек, изучающий необычное, может выудить самые ценные

сведения! Жилец миссис Уоррен уединился, и ему не шлют писем из

опасения, что раскроется тайна, которую так хотят сохранить.

Каким же путем сообщать ему о том, что происходит за стенами

дома? Разумеется, через газеты. По-видимому, другого способа

нет, и, по счастью для нас, мы можем ограничиться изучением

одной газеты.

Вот вырезки из "Дейли газетт" за последние две недели.

"Дама в черном боа в Конькобежном Клубе Принса" -- это

пропустим. "Неужели Джимми разобьет сердце своей матери!" -- и

это вряд ли имеет к нам отношение: "Если женщина, потерявшая

сознание в Брикстонском омнибусе..." -- меня она не интересует.

"Душа моя тоскует по тебе..." -- нытье, Уотсон, самое настоящее

нытье! А вот это подходит больше. Слушайте: "Терпение. Найду

какой-нибудь верный способ общаться. А пока этот столбец. Дж."

Напечатано через два дня после того, как жилец поселился у

миссис Уоррен. Вполне годится, верно? Таинственный незнакомец,

возможно, читает по-английски, хотя и не умеет писать.

Попытаемся снова напасть на этот след. Ну вот, так и есть --

три дня спустя. "Дело идет на лад. Терпение и благоразумие.

Тучи рассеются. Дж." Потом -- ничего целую неделю. А вот нечто

более определенное. "Путь расчищается. Если найду возможность

сообщить, помни условленный код -- один А, два Б и так далее.

Узнаешь вскорости. Дж." Напечатано во вчерашней газете, в

сегодняшней -- ничего. Все это весьма подходит к случаю с

жильцом миссис Уоррен. Ждать недолго, Уотсон, я уверен, что

положение прояснится.

Мой друг оказался прав. Утром я застал его стоящим на

коврике перед камином, спиной к огню, с улыбкой полного

удовлетворения на лице.

-- Ну, что вы теперь скажете, Уотсон! -- воскликнул он и

взял со стола газету. "Высокий красный дом с белыми каменными

карнизами. Четвертый этаж. Второе окно слева. Когда стемнеет.

Дж." Это уже вполне определенно. После завтрака мы, пожалуй,

произведем небольшую разведку в окрестностях дома миссис

Уоррен... А-а, миссис Уоррен! Какие у вас новости?

Стремительность, с какой наша клиентка влетела в комнату,

говорила о том, что произошло что-то очень важное.

-- С меня хватит, мистер Холмс! -- вскричала она. -- Надо

сообщить в полицию! Пусть укладывает чемодан и убирается. Я бы

сразу поднялась к нему и так ему и сказала бы, да подумала, что

сперва надо посоветоваться с вами. Но терпение мое кончилось,

уж если дошло до того, что избили моего старика...

-- Избили мистера Уоррена?

-- Ну, во всяком случае, обошлись с ним по-свински.

-- Но кто с ним обошелся по-свински?

-- Вот это мы и хотим узнать! Случилось это нынче утром,

сэр. Мистер Уоррен работает табельщиком у Мортона и Вейлайта на

Тоттенхем-Корт-роуд. Уходит он из дому около семи. Так вот,

нынче утром, не прошел он и десяти шагов по улице, как его

нагнали двое, накинули на голову пальто и сунули в кэб,

стоявший у обочины. Целый час они возили его, потом отворили

дверь и вышвырнули. Он лежал на мостовой, обезумев от страха,

и, конечно, ему было не до того, куда девался кэб. Когда он

встал, то увидел, что находится на Хэмстед-Хит. Он приехал

домой в омнибусе и теперь лежит на кушетке, а я сразу помчалась

сюда рассказать, что произошло.

-- Чрезвычайно интересно, -- сказал Холмс. -- Не заметил

ли он, как выглядели эти люди, не слышал ли, о чем говорили?

-- Нет, он совсем обалдел. Знает только, что подняла его

будто нечистая сила и будто нечистая сила бросила наземь. Их

было не меньше, чем двое, а может, и трое.

-- И вы связываете нападение на вашего мужа с жильцом?

-- А как же! Мы живем здесь пятнадцать лет, и подобного

никогда не случалось. Больше я не желаю терпеть. Деньги -- это

еще не все в жизни. Я сегодня же выставлю его из своего дома.

-- Подождите немного, миссис Уоррен. Не делайте ничего

наспех. Боюсь, что случай куда более серьезен, чем кажется на

первый взгляд. Теперь ясно, что вашему жильцу грозит какая-то

опасность. Столь же ясно, что в туманном утреннем свете враги,

подстерегавшие его у двери, приняли за него вашего мужа.

Обнаружив свою ошибку, они его отпустили. Мы можем лишь гадать,

как бы они поступили, если бы не ошиблись.

-- Ну, а мне что делать, мистер Холмс?

-- Мне было бы весьма любопытно посмотреть на вашего

жильца, миссис Уоррен.

-- Ума не приложу, как это устроить, если не взломать

дверь. Когда я оставляю поднос и спускаюсь по лестнице, я

всегда слышу, как он ее отпирает.

-- Ему приходится уносить поднос в комнату. Разве нельзя

где-нибудь спрятаться и последить за ним?

Хозяйка задумалась.

-- Верно, сэр, Напротив есть чулан. Я могла бы поставить

туда зеркало, и если вы скроетесь за дверью...

-- Великолепно! -- воскликнул Холмс. -- А когда у него

второй завтрак?

-- Около часа, сэр.

-- Значит, мы с доктором Уотсоном придем к тому времени.

Всего вам хорошего, миссис Уоррен.

В половине первого мы были уже у дома миссис Уоррен --

высокого, узкого, желтого кирпичного дома на Грейт-Орм-стрит,

неширокой улочке к северо-востоку от Британского музея. Он был

расположен поблизости от угла, и из него открывался вид на

Хау-стрит с ее более солидными строениями. Посмеиваясь, Холмс

указал на одно из них -- большой многоквартирный дом, стоявший

несколько впереди других, из тех, что невольно привлекают

внимание.

-- Вот оно, Уотсон! Высокий красный дом с белыми каменными

карнизами. А вот и окно, откуда будут подавать сигналы. Место

известно, известен и код; наша задача не окажется трудной. В

том окне объявление: "Сдается внаем". Следовательно, квартира

пуста и сообщник может ею пользоваться... Ну, как дела, миссис

Уоррен?

-- Я все для вас подготовила. Оставьте башмаки внизу,

поднимайтесь, и я впущу вас в чулан.

Она все устроила очень удобно. Зеркало было так

поставлено, что, сидя в темноте, мы ясно видели дверь напротив.

Только мы уселись и миссис Уоррен нас покинула, как отдаленное

звяканье возвестило, что таинственный сосед позвонил. Вскоре

явилась хозяйка, поставила поднос на стул возле запертой двери

и, тяжело ступая, удалилась. Скрючившись в уголке за нашей

дверью, мы устремили взгляд на зеркало. Замерли шаги хозяйки,

туг же щелкнул ключ, повернулась дверная ручка, и две тонких

руки взяли со стула поднос. Через минуту его быстро поставили

на место, и передо мною мелькнуло прекрасное смуглое личико, с

ужасом глядевшее на чуть приоткрытую дверь чулана. Потом дверь

в комнату захлопнулась, ключ в замке повернулся снова, и все

стихло. Холмс дернул меня за рукав, и мы, крадучись, спустились

по лестнице.

-- Вечером я приду опять, -- сказал он выжидающе

смотревшей на него хозяйке. -- По-моему, Уотсон, нам лучше

обсудить это дело у себя дома.

-- Итак, мое предположение подтвердилось, -- начал он,

удобно расположившись в кресле. -- Произошла замена. Я только

не предугадал, Уотсон, что мы встретим женщину, и женщину

незаурядную.

-- Она увидела нас.

-- Она увидела что-то испугавшее ее. Это несомненно. В

общем, ход событий достаточно ясен, вы согласны с этим? Парочка

ищет убежища в Лондоне, спасаясь от нависшей над ними страшной

угрозы. Насколько серьезна угроза, можно судить по тому, что

приняты строгие меры предосторожности. Мужчина, которому

необходимо что-то совершить, желает на это время обеспечить

женщине полную безопасность. Задача нелегкая, однако он решил

ее весьма своеобразно и настолько успешно, что присутствие

женщины в доме неизвестно даже квартирной хозяйке, которая ей

носит еду. Теперь ясно, зачем нужны печатные буквы: чтобы не

видно было, что пишет женщина. Встречаться с ней мужчина не

может -- он навел бы врагов на ее след. А поскольку ему нельзя

с нею видеться, он сообщал ей о себе через газету. Пока что все

понятно.

-- Но что за этим кроется?

-- Ах, Уотсон, вы, как всегда, практичны донельзя! Что за

всем этим кроется? Забавная проблема миссис Уоррен несколько

усложнилась и принимает все более зловещий характер. Покамест

мы можем с уверенностью сказать одно: это не банальное любовное

приключение. Вы заметили выражение лица женщины, когда ей

почудилась опасность? Мы слышали также о нападении на хозяина,

ведь его, несомненно, приняли за жильца. Все это, а также

крайняя необходимость сохранить тайну, говорит о том, что речь

идет о жизни и смерти. Далее, нападение на мистера Уоррена

показывает, что врагам, кто бы они ни были, неизвестно о замене

квартиранта-мужчины женщиной. Это весьма любопытно и запутанно,

Уотсон.

-- А почему бы вам не отстраниться от этого дела? Никакой

выгоды оно вам не сулит.

-- Правда, не сулит. Искусство для искусства, Уотсон. Вы

ведь тоже, когда занимались врачебной практикой, наверное,

лечили не только за плату.

-- Чтобы пополнять свое образование. Холмс.

-- Учиться никогда не поздно, Уотсон. Образование -- это

цепь уроков, и самый серьезный приходит род конец. Наш случай

поучительный. Он не принесет ни денег, ни славы, и все же

хочется загадку распутать. С наступлением темноты мы сделаем

шаг вперед в наших изысканиях.

Когда мы снова пришли в квартиру миссис Уоррен, сумрак

лондонского вечера сгустился; унылую, однообразно серую пелену

разрывали только резко очерченные желтые квадраты окон и

расплывчатые круги газовых фонарей. Выглянув из затемненной

гостиной, мы увидели еще одно тусклое пятно света, мерцавшее

высоко во мраке.

-- В той комнате кто-то ходит, -- прошептал Холмс,

приблизив свое длинное напряженное лицо к стеклу. -- Да, я вижу

его тень. Вот он опять. У него в руке свеча. Теперь он смотрит

в нашу сторону. Хочет убедиться, что она наблюдает за ним.

Начинает подавать сигналы. Принимайте и вы, Уотсон, чтобы мы

могли сверить наши данные. Одна вспышка, -- разумеется, А. Ну,

сколько вы насчитали? Двадцать? Я тоже. Должно означать Т. AT

-- вполне вразумительно! Снова Т. Это, разумеется, начало

второго слова. Получается TENTA. Кончилось. Неужели все,

Уотсон? ATTENTA -- бессмысленно. Нет смысла ив том случае, если

считать за три слова -- AT, TEN, ТА. Началось опять! Что же это

такое? АТТЕ -- как, то же самое? Странно, Уотсон, очень

странно! И опять все сначала! AT -- да ведь он повторяет уже в

третий раз. Три раза -- ATTENTA. Сколько же будет еще? Нет,

кажется, кончил. Он отошел от окна. Как вы это объясните,

Уотсон?

-- Зашифрованное сообщение.

Неожиданно Холмс хмыкнул, будто что-то сообразив.

-- И шифр не такой уж головоломный, Уотсон. Ведь это на

итальянском! "А" в конце -- обозначает, что адресовано женщине.

"Берегись! Берегись! Берегись!" Что скажете, Уотсон?

-- Полагаю, что вы попали в точку.

-- Несомненно. Предупреждение необычайно важное, потому и

повторено трижды. Но беречься чего? Погодите, он снова подошел

к окну.

Мы опять увидели смутный силуэт согнувшегося человека и

мелькание огонька в окне, когда сигналы возобновились. Теперь

их передавали намного быстрее, так быстро, что трудно было

уследить.

-- PERICOLO -- pericolo -- а это что означает, Уотсон?

Опасность? Боже милостивый! Да это сигнал опасности. Опять

начал! PERI... Вот те на, что же...

Свет вдруг погас, скрылся мерцающий квадрат, и четвертый

этаж черной лентой опоясал высокое здание с его рядами

светящихся окон. Последний предостерегающий сигнал внезапно

оборван. Почему? Кем? Такая мысль возникла у нас обоих

одновременно. Холмс отскочил от окна.

-- Это не шутки, Уотсон! -- крикнул он. -- Там происходит

какая-то дьявольщина! Почему сигналы так странно прекратились?

Надо связаться со Скотленд-Ярдом, а с другой стороны, уходить

нам нельзя -- время не терпит.

-- Может, мне сбегать за полицией?

-- Необходимо поточнее узнать, в чем там дело. Может быть,

причина совсем безобидная. Скорее туда, Уотсон, и попытаемся

разобраться сами.

II

Когда мы быстро шли по Хау-стрит, я оглянулся на только

что покинутый нами дом. В окошке верхнего этажа маячила тень

головы -- тень женщины, которая напряженно, затаив дыхание,

смотрела в ночь, ожидая возобновления сигналов.

Перед зданием на Хау-стрит, склонившись над перилами и

уткнув лицо в шарф, стоял человек в длинном пальто. Он

вздрогнул, когда свет фонаря в подъезде упал на наши лица.

-- Холмс! -- вскричал он.

-- Да, это я, Грегсон! -- отозвался мой спутник,

здороваясь с сыщиком из Скотленд-Ярда. -- Влюбленные

встретились вновь. Что вас привело сюда?

-- Очевидно, то же, что и вас, -- сказал Грегсон, -- но

каким образом вы узнали об этом деле, ума не приложу.

-- Меня и вас привели разные нити одного и того же

запутанного клубка. Я принимал сигналы.

-- Сигналы?

-- Да, из этого окна. Они оборвались на середине. Мы

пришли выяснить, почему. Но так как дело сейчас в верных руках,

у меня нет оснований заниматься им дальше.

-- Погодите! -- с жаром крикнул Грегсон. -- Скажу вам по

чести, мистер Холмс, с вашей поддержкой я в любом деле чувствую

себя увереннее. Этот подъезд единственный в доме. Ему от нас не

уйти.

-- Кому? Кто он такой?

-- Наконец-то перевес на нашей стороне, мистер Холмс.

Придется вам с этим согласиться. -- Он сильно ударил своей

тростью по тротуару, после чего кучер извозчичьей кареты,

стоявшей в конце улицы, не спеша направился к нам с кнутом в

руке. -- Позвольте представить вам мистера Холмса, -- сказал

ему Грегсон. -- А это мистер Ливертон из американского

агентства Пинкертона.

-- Герой тайны Лонг-Айлендской пещеры! -- воскликнул

Холмс. -- Рад познакомиться с вами, сэр.

Американец, деловитый молодой человек с острыми чертами

продолговатого, гладко выбритого лица, покраснел, услышав такую

похвалу.

-- То, что нам предстоит сейчас, -- дело всей моей жизни,

мистер Холмс. Если мне удастся схватить Джорджано...

-- Что? Джорджано из лиги "Алое кольцо"?

-- О, у него уже европейская слава? Что ж, в Америке нам

все о нем известно. Мы знаем, что на его совести пятьдесят

убийств, но пока что у нас нет неопровержимых улик, и мы не

можем его арестовать. Я гнался за ним по пятам из Нью-Йорка и

неделю слежу за ним в Лондоне, выжидая случая схватить его за

шиворот. Мы с мистером Грегсоном выследили его -- он в этом

большом доме, где только один подъезд, и ему от нас не

скрыться. С тех пор, как он там, вышли трое, но, клянусь, его в

их числе не было.

-- Мистер Холмс говорил о сигналах, -- вставил Грегсон. --

Я уверен, ему, как всегда, известны такие подробности, каких мы

не знаем.

Холмс в коротких словах разъяснил, как мы себе

представляем положение дел. Американец с досадой стиснул руки.

-- Он узнал, что мы здесь!

-- Почему вы так думаете?

-- А разве не ясно? Он скрылся в доме и подает знаки

соучастнику -- в Лондоне несколько человек из его банды. Потом,

как вы изволили заметить, когда он сообщал о грозящей

опасности, сигналы вдруг оборвались. Что же это означает, если

не то, что он увидел нас из окна или почему-то догадался,

насколько близка опасность, и решил действовать немедля, чтобы

ее избежать? Что вы предлагаете, мистер Холмс?

-- Подняться наверх и выяснить на месте, что там

произошло.

-- Но у нас нет ордера на его арест.

-- Этот человек находится в пустой квартире при

подозрительных обстоятельствах, -- сказал Грегсон. -- Для

начала достаточно. Когда мы посадим его за решетку, Нью-Йорк,

наверное, поможет нам удержать его там. Я беру на себя

ответственность за арест.

Наши сыщики-профессионалы, может быть, не всегда быстро

шевелят мозгами, но в храбрости им нельзя отказать. Грегсон

поднимался по ступенькам, чтобы арестовать этого матерого

преступника, столь же деловито и спокойно, как если бы шел по

парадной лестнице Скотленд-Ярда. Пинкертоновский агент

попытался было обогнать его, но Грегсон весьма решительно

оттеснил его назад. Лондонские опасности -- привилегия

лондонской полиции.

Дверь квартиры слева на четвертом этаже была приоткрыта.

Грегсон отворил ее. Внутри было темно и очень тихо. Я чиркнул

спичкой и зажег фонарь сыщика. Когда огонь разгорелся, все мы

ахнули в изумлении. На сосновых досках голого пола виднелись

свежие следы крови. Красные отпечатки сапог вели в нашу сторону

из внутренней комнаты, дверь в которую была закрыта. Грегсон

широко распахнул ее и поднял фонарь, горевший теперь ярким

пламенем, а мы нетерпеливо глядели из-за его спины.

На полу посредине пустой комнаты распростерся человек

геркулесовского сложения. Черты его смуглого, гладко выбритого

лица были страшно искажены, голова с жутким венчиком алой крови

лежала на светлом паркете в растекшейся кровяной луже. Колени

его были подняты, руки раскинуты, а в могучей коричневой шее

торчала рукоятка ножа. Хоть он и был гигантом, сокрушительный

удар, видимо, свалил его, как мясник валит быка. Возле его

правой руки на полу лежал внушительный обоюдоострый кинжал с

роговой рукоятью, а рядом черная лайковая перчатка.

-- Боже мой! Ведь это и есть Черный Джорджано! -- вскричал

американский сыщик. -- На этот раз кто-то нас опередил.

-- А вот и свеча на окошке, мистер Холмс, -- сказал

Грегсон. -- Но что это вы делаете?

Холмс подошел к окну, зажег свечу и принялся размахивать

ею перед оконным переплетом. Потом вгляделся в темноту, погасил

свечу и бросил на пол.

-- Пожалуй, это нам поможет.

Он вернулся к обоим профессионалам, осматривавшим тело, и

в глубокой задумчивости стал рядом.

-- Вы говорите, что пока ждали внизу, из дома вышли трое,

-- произнес он наконец. -- Вы разглядели их?

-- Да, разглядел.

-- Был ли среди них человек лет тридцати, смуглый,

чернобородый, среднего роста?

-- Да, он прошел мимо меня последним.

-- Думаю, что это тот, кто вам нужен. Я могу его описать

вам, и у нас есть великолепный отпечаток его ноги. По-моему,

этого вам хватит.

-- Не очень-то много, мистер Холмс, чтобы найти его среди

миллионов лондонцев.

-- Возможно. Потому я и подумал, что нелишне призвать на

помощь даму.

При этих словах мы все обернулись. В прямоугольнике двери

стояла высокая красивая женщина -- таинственная квартирантка

миссис Уоррен. Она медленно приблизилась, ее бледное лицо было

полно тревоги, напряженный, испуганный взгляд прикован к темной

фигуре, лежавшей на полу.

-- Вы убили его! -- пробормотала она. -- О, Dio mio1, вы

убили его! Потом она глубоко перевела дыхание и с радостным

криком подпрыгнула. Она кружилась по комнате, хлопала в ладоши,

ее карие глаза горели восторгом и изумлением, с губ срывались

тысячи прелестных итальянских возгласов. Ужасно и удивительно

было смотреть на эту женщину, охваченную радостью при виде

такого зрелища. Вдруг она остановилась и вопрошающе взглянула

на нас.

-- Но вы! Ведь вы полиция? Вы убили Джузеппе Джорджано? Правда?

-- Мы полиция, сударыня.

Она вгляделась в темные углы комнаты.

-- А где же Дженнаро? Дженнаро Лукка, мой муж? Я Эмилия

Лукка, мы оба изНью-Йорка. Где Дженнаро? Он только что позвал

меня из этого окна, и я помчалась со всех ног.

-- Это я позвал, -- сказал Холмc.

-- Вы! Но как вы узнали?

-- Ваш шифр несложен, сударыня. Вы нужны нам здесь. Я был

уверен, что стоит мне подать знак Vieni2, ивы обязательно

придете. Прекрасная итальянка взглянула на Холмса с

благоговейным страхом.

-- Не понимаю, откуда вам все это известно, -- сказала

она. -- Джузеппе Джорджано... как он... -- Она замолчала, и

вдруг ее лицо осветилось радостью и гордостью. -- Теперь я

поняла! Мой Дженнаро! Это сделал мой прекрасный, чудесный

Дженнаро, который охранял меня от всех бед, он убил чудовище

собственной сильной рукой! О Дженнаро, какой ты замечательный!

Есть ли на свете женщина, достойная такого мужчины!

-- Так вот, миссис Лукка, -- сказал прозаичный Грегсон,

положив руку на локоть синьоры так же бесстрастно, как если бы

она была хулиганом из Ноттинг-Хилла. -- Пока мне еще не совсем

ясно, кто вы такая и зачем вы здесь, но из того, что вы

сказали, мне вполне ясно, что вами заинтересуются в

Скотленд-Ярде.

-- Одну минуту, Грегсон, -- вмешался Холмс, -- я полагаю,

эта леди и сама не прочь дать нам кое-какие сведения. Вам

понятно, сударыня, что вашего мужа арестуют и будут судить за

убийство человека, который лежит перед нами? Ваши слова могут

быть использованы как доказательство его виновности. Но если вы

полагаете, что ваш муж действовал не в преступных целях и желал

бы сам, чтобы о них узнали, то, рассказав нам все, вы очень ему

поможете.

-- Теперь, когда Джорджано мертв, нам ничего не страшно,

-- ответила итальянка. -- Это был дьявол, чудовище, и ни один

судья в мире не накажет моего мужа за то, что он убил его.

-- В таком случае, -- сказал Холмс, -- я предлагаю

запереть дверь, оставив все, как есть, пойти вместе с этой леди

к ней На квартиру и принять решение после того, как она

расскажет нам век историю.

Через полчаса мы все четверо сидели в маленькой гостиной

синьоры Лукки, слушая ее удивительный рассказ о зловещих

событиях, развязки которых нам довелось быть свидетелями. Она

говорила, по-английски быстро и бегло, однако весьма

неправильно, и для большей ясности я несколько упорядочил ее

речь.

-- Родилась я в Посилипло, неподалеку от Неаполя, --

начала она, -- я дочь Аугусто Барелли, который был там главным

юристом, а одно время и депутатом от этого округа. Дженнаро

служил у моего отца, и я влюбилась в него, ибо в него нельзя не

влюбиться. Он был беден и не имел положения в обществе, не имел

ничего, кроме красоты, силы и энергии, и отец не дал согласия

на брак. Мы бежали, поженились в Бари, продали мои

драгоценности, а на вырученные деньги уехали в Америку. Это

случилось четыре года назад, и с тех пор мы жили в Нью-Йорке.

Сначала судьба была к нам очень благосклонна. Дженнаро

оказал услугу одному джентльмену-итальянцу -- спас его от

головорезов в месте, называемом Бовери, и таким образом

приобрел влиятельного друга. Зовут его Тито Касталотте, он

главный компаньон известной фирмы "Касталотте и Замба",

основного поставщика фруктов в Нью-Йорк. Синьор Замба много

болеет, и все дела фирмы, в которой занято более трехсот

человек, в руках нашего нового друга Касталотте. Он взял моего

мужа к себе на службу, назначил заведующим отделом и проявлял к

нему расположение, как только мог. Синьор Касталотте холост, и,

мне кажется, он относился к Дженнаро, как к родному сыну, а я и

мой муж любили его, словно он был нам отец. Мы сняли и

меблировали в Бруклине небольшой домик, и наше будущее казалось

нам обеспеченным, как вдруг появилась черная туча и вскоре

заволокла все небо.

Как-то вечером Дженнаро возвратился с работы и привел с

собой соотечественника. Звали его Джорджано, и он тоже был из

Посилиппо. Это был человек колоссального роста, в чем вы сами

могли убедиться -- вы видели его труп. У него было не только

огромное тело, в нем все было фантастично, чрезмерно и жутко.

Голос его звучал в нашем домике, как гром. Когда он говорил,

там едва хватало места для его громадных размахивающих рук.

Мысли, переживания, страсти -- все было преувеличенное,

чудовищное. Он говорил, вернее, орал, с таким жаром, что

остальные только сидели и слушали, испуганные могучим потоком

слов. Глаза его сверкали, и он держал вас в своей власти. Это

был человек страшный и удивительный. Слава создателю, что он

мертв!

Он стал приходить все чаще и чаще. Но я знала, что

Дженнаро, как и я, не испытывал радости от его посещений. Мой

несчастный муж сидел бледный, равнодушный, слушая бесконечные

разглагольствования насчет политики и социальных проблем, что

являлось темой разговоров нашего гостя. Дженнаро молчал, но я,

хорошо его зная, читала на его лице чувство, какого оно не

выражало никогда раньше. Сперва я подумала, что это неприязнь.

Потом поняла, что это нечто большее. То был страх, едва

скрываемый, неодолимый страх. В ту ночь -- в ночь, когда я

прочитала на его лице ужас, -- я обняла его и умоляла ради

любви ко мне, ради всего, что дорого ему, ничего не утаивать и

рассказать мне, почему этот великан так удручает его.

Муж рассказал мне, и от его слов сердце мое оледенело. Мой

бедный Дженнаро в дни пылкой, одинокой юности, когда ему

казалось, что весь мир против него, и его сводили с ума

несправедливости жизни, вступил в неаполитанскую лигу "Алое

кольцо" -- нечто вроде старых карбонариев. Тайны этой

организации, клятвы, которые дают ее члены, ужасны, а выйти из

нее, согласно правилам, невозможно. Мы бежали в Америку, и

Дженнаро думал, что избавился от всего этого навсегда.

Представьте себе его ужас, когда однажды вечером он встретил на

улице гиганта Джорджано, того самого человека, который в

Неаполе втянул его в организацию и на юге Италии заработал себе

прозвище "Смерть", ибо руки его по локоть обагрены кровью

убитых! Он приехал в Нью-Йорк, скрываясь от итальянской

полиции, и уже успел создать там отделение этой страшной лиги.

Все это Дженнаро рассказал мне и показал полученную им в тот

день бумажку с нарисованным на ней алым кольцом. Там

говорилось, что в такой-то день и час состоится собрание, на

котором он должен присутствовать.

Это ничего хорошего не сулило, но худшее ждало нас

впереди. С некоторого времени я стала замечать, что Джорджано,

придя к нам -- а теперь он приходил чуть ли не каждый вечер, --

обращается только ко мне, а если и говорит что-нибудь моему

мужу, то не спускает с меня страшного, неистового взгляда своих

блестящих глаз. Однажды его тайна обнаружилась. Я пробудила в

нем то, что он называл любовью, -- любовь чудовища, дикаря.

Дженнаро еще не было дома, когда он пришел. Он придвинулся ко

мне, схватил своими огромными ручищами, сжал в медвежьем

объятии и, осыпая поцелуями, умолял уйти с ним. Я отбивалась,

отчаянно крича, тут вошел Дженнаро и бросился на него.

Джорджано ударил мужа так сильно, что тот упал, потеряв

сознание, а сам бежал из дома, куда вход ему был закрыт

навсегда. С того вечера он стал нашим смертельным врагом.

Через несколько дней состоялось собрание. По лицу

Дженнаро, когда он возвратился, я поняла, что случилось нечто

ужасное. Такой беды нельзя было себе представить. Общество

добывает средства, шантажируя богатых итальянцев и угрожая им

насилием, если они откажутся дать деньги. На этот раз они

наметили своей жертвой Касталотте, нашего друга и благодетеля.

Он не испугался угроз, а записки бандитов передал полиции. И

вот решили учинить над ним такую расправу, которая отбила бы у

других охоту противиться. На собрании постановили взорвать

динамитом его дом с ним вместе. Бросили жребий, кому выполнять

это чудовищное дело. Опуская руку в мешок, Дженнаро увидел

улыбку на жестоком лице своего врага. Конечно, все было как-то

подстроено, потому что на ладони мужа оказался роковой кружок с

алым кольцом -- приказ совершить убийство. Он должен был лишить

жизни самого близкого друга, -- за неповиновение товарищи

наказали бы его и меня тоже. Дьявольская лига мстила

отступникам или тем, кого боялась, наказывая не только их

самих, но и близких им людей, и этот ужас навис над головой

моего несчастного Дженнаро и сводил его с ума.

Всю ночь мы сидели, обнявшись, подбадривая друг друга

перед лицом ожидающих нас бед. Взрыв назначили на следующий

вечер. В полдень мы с мужем были уже на пути в Лондон и,

конечно, предупредили нашего благодетеля об опасности и

сообщили полиции все сведения, необходимые для охраны его

жизни.

Остальное, джентльмены, вам известно. Мы не сомневались,

что нам не уйти от своих врагов, как нельзя уйти от собственной

тени. У Джорджано были и личные причины для мести, но мы знали

также, какой это неумолимый, коварный и упорный человек. В

Италии и в Америке без конца толкуют о его страшном могуществе.

А сейчас уж он, конечно, использовал бы свои возможности.

Благодаря тому, что мы опередили врагов, у нас оказалось

несколько спокойных дней, и мой любимый обеспечил мне убежище,

где я могла укрыться от опасности. Сам он хотел иметь свободу

действий, чтобы снестись с итальянской и американской полицией.

Я не имею представления, где он живет и как. Я узнавала о нем

только из заметок в газете. Однажды, выглянув в окно, я увидела

двух итальянцев, наблюдавших за домом, и поняла, что каким-то

образом Джорджано обнаружил наше пристанище. Наконец Дженнаро

сообщил мне через газету, что будет сигнализировать из

определенного окна, но сигналы говорили только о необходимости

остерегаться и внезапно прервались. Теперь мне ясно: муж знал,

что Джорджано напал на его след, и, слава Богу, подготовился к

встрече с ним. А теперь, джентльмены, скажите: совершили мы

такое, что карается законом, и есть ли на свете суд, который

вынес бы обвинительный приговор Дженнаро за то, что он сделал?

-- Что же, мистер Грегсон, -- сказал американец, посмотрев

на английского агента, -- не знаю, какова ваша британская точка

зрения, но в Нью-Йорке, я полагаю, подавляющее большинство

выразит благодарность мужу этой дамы.

-- Ей придется поехать со мною к начальнику, -- ответил

Грегсон -- Если ее слова подтвердятся, не думаю, что ей или ее

мужу что-нибудь грозит. Но, чего я не способен уразуметь, так

это каким образом в этом деле оказались замешаны вы, мистер

Холмс.

-- Образование, Грегсон, образование! Все еще обучаюсь в

университете. Кстати, сейчас еще нет восьми часов, а в

Ковент-Гардене идет опера Вагнера. Если поторопиться, мы можем

поспеть ко второму действию.

Примечания

1 Боже мой (шпал.).

2 Приходи (итал.).

 Берилловая диадема

-- Посмотрите-ка, Холмс, -- сказал я. -- Какой-то

сумасшедший бежит. Не понимаю, как родные отпускают такого без

присмотра.

Я стоял у сводчатого окна нашей комнаты и глядел вниз, на

Бейкер-стрит.

Холмс лениво поднялся с кресла, встал у меня за спиной и,

засунув руки в карманы халата, взглянул в окно.

Было ясное февральское утро. Выпавший вчера снег лежал

плотным слоем, сверкая в лучах зимнего солнца. На середине

улицы снег превратился в бурую грязную массу, но по обочинам он

оставался белым, как будто только что выпал. Хотя тротуары уже

очистили, было все же очень скользко, и пешеходов на улице было

меньше, чем обычно. Сейчас на улице на всем протяжении от

станции подземки до нашего дома находился только один человек.

Его эксцентричное поведение и привлекло мое внимание.

Это был мужчина лет пятидесяти, высокий, солидный, с

широким энергичным лицом и представительной фигурой. Одет он

был богато, но не броско: блестящий цилиндр, темный сюртук из

дорогого материала, хорошо сшитые светло-серые брюки и

коричневые гетры. Однако все его поведение решительно не

соответствовало его внешности и одежде. Он бежал, то и дело

подскакивая, как человек, не привыкший к физическим

упражнениям, размахивал руками, вертел головой, лицо его

искажалось гримасами.

-- Что с ним? -- недоумевал я. -- Он, кажется, ищет

какой-то дом.

-- Я думаю, что он спешит сюда, -- сказал Холмс, потирая

руки.

-- Сюда?

-- Да. Полагаю, ему нужно посоветоваться со мной. Все

признаки налицо. Ну, прав я был или нет?

В это время незнакомец, тяжело дыша, кинулся к нашей двери

и принялся судорожно дергать колокольчик, огласив звоном весь

дом.

Через минуту он вбежал в комнату, едва переводя дух и

жестикулируя. В глазах у него затаилось такое горе и отчаяние,

что наши улыбки погасли и насмешка уступила место глубокому

сочувствию и жалости. Сначала он не мог вымолвить ни слова,

только раскачивался взад и вперед и хватал себя за голову, как

человек, доведенный до грани сумасшествия. Вдруг он бросился к

стене и ударился о нее головой. Мы кинулись к нашему посетителю

и оттащили его на середину комнаты. Холмс усадил несчастного в

кресло, сам сел напротив и, похлопав его по руке, заговорил так

мягко и успокаивающе, как никто, кроме него, не умел.

-- Вы пришли ко мне, чтобы рассказать, что с вами

случилось? -- сказал он. -- Вы утомились от быстрой ходьбы.

Успокойтесь, придите в себя, и я с радостью выслушаю вас, что

вы имеете сказать.

Незнакомцу потребовалась минута или больше того, чтобы

отдышаться и побороть волнение. Наконец он провел платком по

лбу, решительно сжал губы и повернулся к нам.

-- Вы, конечно, сочли меня за сумасшедшего? -- спросил он.

-- Нет, но я вижу, что с вами стряслась беда, -- ответил

Холмс.

-- Да, видит Бог! Беда такая неожиданная и страшная, что

можно сойти с ума. Я вынес бы бесчестье, хотя на моей совести

нет ни единого пятнышка. Личное несчастье -- это случается с

каждым. Но одновременно и то и другое, да еще в такой ужасной

форме! Кроме того, это касается не только меня. Если не будет

немедленно найден выход из моего бедственного положения, может

пострадать одна из знатнейших персон нашей страны.

-- Успокойтесь, сэр, прошу вас, -- сказал Холмс. --

Расскажите, кто вы и что с вами случилось.

-- Мое имя, возможно, известно вам, -- проговорил

посетитель. -- Я Александр Холдер из банкирского дома "Холдер и

Стивенсон" на Тренидл-стрит.

Действительно, имя было хорошо знакомо нам; оно

принадлежало старшему компаньону второй по значению банкирской

фирмы в Лондоне. Что же привело в такое жалкое состояние одного

из виднейших граждан столицы? Мы с нетерпением ждали ответа на

этот вопрос. Огромным усилием воли Холдер взял себя в руки и

приступил к рассказу.

-- Я понимаю, что нельзя терять ни минуты. Как только

полицейский инспектор порекомендовал мне обратиться к вам, я

немедленно поспешил сюда. Я добрался до Бейкер-стрит подземкой

и всю дорогу от станции бежал: по такому снегу кэбы движутся

очень медленно. Я вообще мало двигаюсь и потому так запыхался.

Но сейчас мне стало лучше, и я постараюсь изложить все факты

как можно короче и яснее.

Вам, конечно, известно, что в банковском деле очень многое

зависит от умения удачно вкладывать средства и в то же время

расширять клиентуру. Один из наиболее выгодных способов

инвестирования средств -- выдача ссуд под солидное обеспечение.

За последние годы мы немало успели в этом отношении. Мы ссужаем

крупными суммами знатные семейства под обеспечение картинами,

фамильными библиотеками, сервизами.

Вчера утром я сидел в своем кабинете в банке, и кто-то из

клерков принес мне визитную карточку. Я вздрогнул, прочитав

имя, потому что это был не кто иной, как... Впрочем, пожалуй,

даже вам я не решусь его назвать. Это имя известно всему миру;

имя одной из самых высокопоставленных и знатных особ Англии. Я

был ошеломлен оказанной мне честью, и когда он вошел, хотел

было выразить свои чувства высокому посетителю. Но он прервал

меня: ему, видно, хотелось как можно быстрее уладить неприятное

для него дело.

-- Мистер Холдер, я слышал, что вы предоставляете ссуды.

-- Да. Фирма дает ссуды под надежные гарантии, -- отвечал

я.

-- Мне совершенно необходимы пятьдесят тысяч фунтов

стерлингов, и притом немедленно, -- заявил он. -- Конечно,

такую небольшую сумму я мог бы одолжить у своих друзей, но я

предпочитаю сделать этот заем в деловом порядке. И я вынужден

сам заниматься этим. Вы, конечно, понимаете, что человеку моего

положения неудобно вмешивать в это дело посторонних.

-- Позвольте узнать, на какой срок вам нужны деньги? --

осведомился я.

-- В будущий понедельник мне вернут крупную сумму денег, и

я погашу вашу ссуду с уплатой любого процента. Но мне крайне

важно получить деньги сразу.

-- Я был бы счастлив безоговорочно дать вам деньги из

своих личных средств, но это довольно крупная сумма, так что

придется сделать это от имени фирмы. Элементарная

справедливость по отношению к моему компаньону требует, чтобы я

принял меры деловой предосторожности.

-- Иначе и быть не может, -- сказал он и взял в руки

квадратный футляр черного сафьяна, который перед тем положил на

стол возле себя. -- Вы, конечно, слышали о знаменитой

берилловой диадеме?

-- Разумеется. Это -- национальное достояние.

-- Совершенно верно. -- Он открыл футляр -- на мягком

розовом бархате красовалось великолепнейшее произведение

ювелирного искусства.

-- В диадеме тридцать девять крупных бериллов, -- сказал

он. -- Ценность золотой оправы не поддается исчислению. Самая

минимальная ее стоимость вдвое выше нужной мне суммы. Я готов

оставить диадему у вас.

Я взял в руки футляр с драгоценной диадемой и с некоторым

колебанием поднял глаза на своего именитого посетителя.

-- Вы сомневаетесь в ценности диадемы? -- улыбнулся он.

-- О, что вы, я сомневаюсь лишь...

-- ...удобно ли мне оставить эту диадему вам? Можете не

беспокоиться. Мне эта мысль и в голову не пришла, не будь я

абсолютно убежден, что через четыре дня получу диадему обратно.

Пустая формальность! Ну, а само обеспечение вы считаете

удовлетворительным?

-- Вполне.

-- Вы, разумеется, понимаете, мистер Холдер, что мой

поступок -- свидетельство глубочайшего доверия, которое я питаю

к вам. Это доверие основано на том, что я знаю о вас. Я

рассчитываю на вашу скромность, на то, что вы воздержитесь от

каких-либо разговоров о диадеме. Прошу вас также беречь ее

особенно тщательно, так как любое повреждение вызовет скандал.

Оно повлечет почти такие же катастрофические последствия, как и

пропажа диадемы. В мире больше нет таких бериллов, и, если

потеряется хоть один, возместить его будет нечем. Но я доверяю

вам и со спокойной душой оставляю у вас диадему. Я вернусь за

нею лично в понедельник утром.

Видя, что мой клиент спешит, я без дальнейших разговоров

вызвал кассира и распорядился выдать пятьдесят банковских

билетов по тысяче фунтов стерлингов.

Оставшись один и разглядывая драгоценность, лежащую на

моем письменном столе, я подумал об огромной ответственности,

которую принял на себя. В случае пропажи диадемы, несомненно,

разразится невероятный скандал: ведь она достояние нации! Я

даже начал сожалеть, что впутался в это дело. Но сейчас уже

ничего нельзя было изменить. Я запер диадему в свой личный сейф

и вернулся к работе.

Когда настал вечер, я подумал, что было бы опрометчиво

оставлять в банке такую драгоценность. Кому не известны случаи

взлома сейфов? А вдруг взломают и мой? В каком ужасном

положении я окажусь, случись такая беда! И я решил держать

диадему при себе. Затем я вызвал кэб и поехал домой в Стритем с

футляром в кармане. Я не мог успокоиться, пока не поднялся к

себе наверх и не запер диадему в бюро в комнате, смежной с моей

спальней.

А теперь два слова о людях, живущих в моем доме. Я хочу,

чтобы вы, мистер Холмс, полностью ознакомились с положением

дел. Мой конюх и мальчик-слуга -- приходящие работники, поэтому

о них можно не говорить. У меня три горничные, работающие уже

много лет, и их абсолютная честность не вызывает ни малейшего

сомнения. Четвертая -- Люси Парр, официантка, живет у нас

только несколько месяцев. Она поступила с прекрасной

рекомендацией и вполне справляется со своей работой. Люси --

хорошенькая девушка, у нее есть поклонники, которые слоняются

возле дома. Это -- единственное, что мне не нравится. Впрочем,

я считаю ее вполне порядочной девушкой во всех отношениях.

Вот и все, что касается слуг. Моя собственная семья так

немногочисленна, что мне не придется много о ней говорить. Я

вдовец и имею единственного сына Артура. К великому моему

огорчению, он обманул мои надежды. Нет ни малейшего сомнения,

что виноват я сам. Говорят, я избаловал его. Очень может быть.

Когда скончалась жена, я понял, что теперь сын -- моя

единственная привязанность. Я не мог ему отказать ни в чем, я

совершенно не мог выносить даже малейшего его неудовольствия.

Может быть, для нас обоих было бы лучше, будь я с ним хоть

чуточку построже. Но в то время я думал иначе.

Естественно, я мечтал, что Артур когда-нибудь сменит меня

в моем деле. Однако у него не оказалось никакой склонности к

этому. Он стал необузданным, своенравным, и, говоря по совести,

я не мог доверить ему большие деньги. Юношей он вступил в

аристократический клуб, а позже благодаря обаятельным манерам

стал своим человеком в кругу самых богатых и расточительных

людей. Он пристрастился к крупной игре в карты, проматывал

деньги на скачках и поэтому все чаще и чаще обращался ко мне с

просьбой дать ему денег -- в счет будущих карманных расходов.

Деньги нужны были для того, чтобы расплатиться с карточными

долгами. Правда, Артур неоднократно пытался отойти от этой

компании, но каждый раз влияние его друга сэра Джорджа

Бэрнвелла возвращало его на прежний путь.

Собственно говоря, меня не очень удивляет, что сэр Джордж

Бэрнвелл оказывал такое влияние на моего сына. Артур нередко

приглашал его к нам, и должен сказать, что даже я подпадал под

обаяние сэра Джорджа. Он старше Артура, светский человек до

мозга костей, интереснейший собеседник, много поездивший и

повидавший на своем веку, к тому же человек исключительно

привлекательной внешности. Но все же, думая о нем спокойно,

отвлекаясь от его личного обаяния и вспоминая его циничные

высказывания и взгляды, я сознавал, что сэру Джорджу нельзя

доверять.

Так думал не только я -- того же взгляда придерживалась и

Мэри, обладающая тонкой женской интуицией.

Теперь остается рассказать лишь о Мэри, моей племяннице.

Когда лет пять тому назад умер брат и она осталась одна на всем

свете, я взял ее к себе. С тех пор она для меня словно родная

дочь. Мэри -- солнечный луч в моем доме -- такая ласковая,

чуткая, милая, какой только может быть женщина, и к тому же

превосходная хозяйка. Мэри -- моя правая рука, я не могу себе

представить, что я делал бы без нее. И только в одном она шла

против моей воли. Мой сын Артур любит ее и дважды просил ее

руки, но она каждый раз отказывала ему. Я глубоко убежден, что

если хоть кто-нибудь способен направить моего сына на путь

истинный, так это только она. Брак с ней мог бы изменить всю

его жизнь... но сейчас, увы, слишком поздно. Все погибло!

Ну вот, мистер Холмс, теперь вы знаете людей, которые

живут под моей крышей, и я продолжу свою печальную повесть.

Когда в тот вечер после обеда мы пили кофе в гостиной, я

рассказал Артуру и Мэри, какое сокровище находится у нас в

доме. Я, конечно, не назвал имени клиента. Люси Парр,

подававшая нам кофе, к тому времени уже вышла из комнаты. Я

твердо уверен в этом, хотя не берусь утверждать, что дверь за

ней была плотно закрыта. Мэри и Артур, заинтригованные моим

рассказом, хотели посмотреть знаменитую диадему, но я почел за

благо не прикасаться к ней.

-- Куда же ты ее положил? -- спросил Артур.

-- В бюро.

-- Будем надеяться, что сегодня ночью к нам не вломятся

грабители, -- сказал он.

-- Бюро заперто на ключ, -- возразил я.

-- Пустяки! К нему подойдет любой ключ. В детстве я сам

открывал его ключом от буфета.

Он часто нес всякий вздор, и я не придал значения его

словам. После кофе Артур с мрачным видом последовал в мою

комнату.

-- Послушай, папа, -- сказал он, опустив глаза. -- Не мог

бы ты одолжить мне двести фунтов?

-- Ни в коем случае, -- ответил я резко. -- Я и так

слишком распустил тебя в денежных делах.

-- Да, ты всегда щедр, -- сказал он. -- Но сейчас мне

крайне нужна эта сумма, иначе я не смогу показаться в клубе.

-- Тем лучше! -- воскликнул я.

-- Но меня же могут посчитать за нечестного человека! Я не

вынесу такого позора. Так или иначе я должен достать деньги.

Если ты не дашь мне двести фунтов, я буду вынужден раздобыть их

иным способом.

Я возмутился: за последний месяц он третий раз обращался

ко мне с подобной просьбой.

-- Ты не получишь ни фартинга! -- закричал я.

Он поклонился и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

После ухода Артура я заглянул в бюро, убедился, что

драгоценность на месте, и снова запер его на ключ.

Затем я решил обойти комнаты и посмотреть, все ли в

порядке. Обычно эту обязанность берет на себя Мэри, но сегодня

я решил, что лучше сделать это самому. Спускаясь с лестницы, я

увидел свою племянницу -- она закрывала окно в гостиной.

-- Скажите, папа, вы разрешили Люси отлучиться? -- Мне

показалось, что Мэри немножко встревожена. -- Об этом и речи не

было.

-- Она только что вошла через черный ход. Думаю, что она

выходила к калитке повидаться с кем-нибудь. Мне кажется, это ни

к чему, и пора это прекратить.

-- Непременно поговори с ней завтра, или, если хочешь, я

сам это сделаю. Ты проверила, все хорошо заперто?

-- Да, папа.

-- Тогда спокойной ночи, дитя мое. -- Я поцеловал ее

отправился к себе в спальню и вскоре уснул.

-- Я подробно говорю обо всем, что может иметь хоть

какое-нибудь отношение к делу, мистер Холмс. Но, если что-либо

покажется вам неясным, спрашивайте, не стесняйтесь.

-- Нет, нет, вы рассказываете вполне ясно, -- ответил

Холмс.

-- Сейчас я перехожу к той части рассказа, которую хотел

бы изложить особенно детально. Обычно я сплю не очень крепко, а

беспокойство в тот раз отнюдь не способствовало крепкому сну.

Около двух часов ночи я проснулся от какого-то слабого шума.

Шум прекратился прежде, чем я сообразил, в чем дело, но у меня

создалось впечатление, что где-то осторожно закрыли окно. Я

весь обратился в слух. Вдруг до меня донеслись легкие шаги в

комнате рядом с моей спальней. Я выскользнул из постели и,

дрожа от страха, выглянул за дверь.

-- Артур! -- закричал я. -- Негодяй! Вор! Как ты посмел

притронуться к диадеме!

Газ был притушен, и при его свете я увидел своего

несчастного сына -- на нем была только рубашка и брюки. Он

стоял около газовой горелки и держал в руках диадему. Мне

показалось, что он старался согнуть ее или сломать. Услышав

меня, Артур выронил диадему и повернулся ко мне, бледный как

смерть. Я схватил сокровище: не хватало золотого зубца с тремя

бериллами.

-- Подлец! -- закричал я вне себя от ярости. -- Сломать

такую вещь! Ты обесчестил меня, понимаешь? Куда ты дел камни,

которые украл?

-- Украл? -- попятился он.

-- Да, украл! Ты вор! -- кричал я, тряся его за плечи.

-- Нет, не может быть, ничего не могло пропасть! --

бормотал он.

-- Тут недостает трех камней. Где они? Ты, оказывается, не

только вор, но и лжец! Я же видел, как ты пытался отломить еще

кусок.

-- Хватит! Я больше не намерен терпеть оскорбления, --

холодно сказал Артур. -- Ты не услышишь от меня ни слова. Утром

я ухожу из дому и буду сам устраиваться в жизни.

-- Ты уйдешь из моего дома только в сопровождении полиции!

-- кричал я, обезумев от горя и гнева. -- Я хочу знать все,

абсолютно все!

-- Я не скажу ни слова! -- неожиданно взорвался он. --

Если ты считаешь нужным вызвать полицию -- пожалуйста, пусть

ищут!

Я кричал так, что поднял на ноги весь дом. Мэри первой

вбежала в комнату. Увидев диадему и растерянного Артура, она

все поняла и, вскрикнув, упала без чувств. Я послал горничную

за полицией. Когда прибыли полицейский инспектор и констебль,

Артур, мрачно стоявший со скрещенными руками, спросил меня,

неужели я действительно собираюсь предъявить ему обвинение в

воровстве. Я ответил, что это дело отнюдь не частное, что

диадема -- собственность нации и что я твердо решил дать делу

законный ход.

-- Но ты по крайней мере не дашь им арестовать меня сейчас

же, -- сказал он. -- Во имя наших общих интересов разреши мне

отлучиться из дому хотя бы на пять минут.

-- Для того, чтобы ты скрылся или получше припрятал

краденое? -- воскликнул я.

Я понимал весь ужас своего положения и заклинал его

подумать о том, что на карту поставлено не только мое имя, но и

честь гораздо более высокого лица, что исчезновение бериллов

вызовет огромный скандал, который потрясет всю нацию. Всего

можно избежать, если только он скажет, что он сделал с тремя

камнями.

-- Пойми, -- говорил я. -- Ты задержан на месте

преступления. Признание не усугубит твою вину. Напротив, если

ты вернешь бериллы, то поможешь исправить создавшееся положение

и тебя простят.

-- Приберегите свое прощение для тех, кто в нем нуждается,

-- сказал он высокомерно и отвернулся.

Я видел, что он крайне ожесточен, и понял, что дальнейшие

уговоры бесполезны. Оставался один выход. Я пригласил

инспектора, и тот взял Артура под стражу.

Полицейские немедленно обыскали Артура и его комнату,

обшарили каждый закоулок в доме, но обнаружить драгоценные

камни не удалось, а негодный мальчишка не раскрывал рта,

несмотря на наши увещевания и угрозы. Сегодня утром его

отправили в тюрьму. А я, закончив формальности, поспешил к вам.

Умоляю вас применить все свое искусство, чтобы раскрыть это

дело. В полиции мне откровенно сказали, что в настоящее время

вряд ли смогут чем-нибудь помочь мне. Я не остановлюсь ни перед

какими расходами. Я уже предложил вознаграждение в тысячу

фунтов... Боже! Что же мне делать? Я потерял честь, состояние и

сына в одну ночь... О, что мне делать?!

Он схватился за голову и, раскачиваясь из стороны в

сторону, бормотал, как ребенок, который не в состоянии выразить

свое горе.

Несколько минут Холмс сидел молча, нахмурив брови и

устремив взгляд на огонь в камине.

-- У вас часто бывают гости? -- спросил он.

-- Нет, у нас никого не бывает, иногда разве придет

компаньон с женой да изредка кто-либо из друзей Артура. Недавно

к нам несколько раз заглядывал сэр Джордж Бэрнвелл. Больше

никого.

-- А вы сами часто бываете в обществе?

-- Артур -- часто. А мы с Мэри всегда дома. Мы оба

домоседы.

-- Это необычно для молодой девушки.

-- Она не очень общительная и к тому же не такая уж юная.

Ей двадцать четыре года.

-- Вы говорите, что случившееся явилось для нее ударом?

-- О да! Она потрясена больше меня.

-- А у вас не появлялось сомнения в виновности Артура?

-- Какие же могут быть сомнения, когда я собственными

глазами видел диадему в руках у Артура?

-- Я не считаю это решающим доказательством вины. Скажите,

кроме отломанного зубца, были какие-нибудь еще повреждения на

диадеме?

-- Она была погнута.

-- А вам не приходила мысль, что ваш сын просто пытался

распрямить ее?

-- Что вы! Я понимаю, вы хотите оправдать его в моих

глазах. Но это невозможно. Что он делал в моей комнате? Если он

не имел преступных намерений, отчего он молчит?

-- Все это верно. Но, с другой стороны, если он виновен,

то почему бы ему не попытаться придумать какую-нибудь версию в

свое оправдание? То обстоятельство, что он не хочет говорить,

по-моему, исключает оба предположения. И вообще тут есть

несколько неясных деталей. Что думает полиция о шуме, который

вас разбудил?

-- Они считают, что Артур, выходя из спальни, неосторожно

стукнул дверью.

-- Очень похоже! Человек, идущий на преступление, хлопает

дверью, чтобы разбудить весь дом! А что они думают по поводу

исчезнувших камней?

-- Они и сейчас еще простукивают стены и обследуют мебель.

-- А они не пытались искать вне дома?

-- Они проявили исключительную энергию. Они прочесали весь

сад.

-- Ну, дорогой мистер Холдер, -- сказал Холмс, -- разве не

очевидно, что все гораздо сложнее, чем предполагаете вы и

полиция? Вы считаете дело ясным, а с моей точки зрения это

очень запутанная история. Судите сами, по-вашему, ход событий

таков: Артур поднимается с постели, пробирается с большим

риском в ту комнату, открывает бюро и достает диадему,

отламывает с большим трудом зубец, выходит и где-то прячет три

берилла из тридцати девяти, причем с такой ловкостью, что никто

не может их разыскать, затем вновь возвращается в вашу комнату,

подвергая себя огромному риску: ведь его могут застать там.

Неужели такая версия в самом деле кажется вам правдоподобной?

-- Но тогда я ума не приложу, что могло случиться! --

воскликнул банкир в отчаянии. -- Если он не имел дурных

намерений, почему он молчит?

-- А вот это уже наше дело -- разгадать загадку, --

ответил Холмс. -- Теперь, мистер Холдер, мы отправимся вместе с

вами в Стритем и потратим часок-другой, чтобы на месте

познакомиться с кое-какими обстоятельствами.

Мой друг настоял, чтобы я сопровождал его. И я охотно

согласился: эта странная история вызвала у меня предельное

любопытство и глубокую симпатию к несчастному мистеру Холдеру.

Говоря откровенно, виновность Артура казалась мне, как и нашему

клиенту, совершенно бесспорной, и все же я верил в чутье

Холмса: если мой друг не удовлетворился объяснениями Холдера,

значит, есть какая-то надежда.

Пока мы ехали к южной окраине Лондона, Холмс не проронил

ни слова. Погруженный в глубокое раздумье, он сидел, опустив

голову на грудь и надвинув шляпу на самые глаза. Наш клиент,

напротив, казалось, воспрянул духом от слабого проблеска

надежды и даже пытался завести со мной разговор о своих

банковских делах. В пути мы были недолго: непродолжительная

поездка по железной дороге, краткая прогулка пешком -- и вот мы

уже в Фэрбенке, скромной резиденции богатого финансиста.

Фэрбенк -- большой квадратный дом из белого камня,

расположенный недалеко от шоссе, с которым его соединяет только

дорога для экипажей. Сейчас эта дорога, упирающаяся в массивные

железные ворота, была занесена снегом. Направо от нее -- густые

заросли кустарника, за ними -- узкая тропинка, по обе стороны

которой живая изгородь; тропинка ведет к кухне, и ею пользуются

главным образом поставщики продуктов. Налево -- дорожка к

конюшне. Она, собственно говоря, не входит во владения Фэрбенка

и является общественной собственностью. Впрочем, там очень

редко можно встретить посторонних.

Холмс не вошел в дом вместе с нами; он медленно двинулся

вдоль фасада, по дорожке, ведущей на кухню и дальше через сад,

в сторону конюшни. Мистер Холдер и я так и не дождались Холмса;

войдя в дом, мы молча расположились в столовой около камина.

Внезапно дверь отворилась, и в комнату тихо вошла молодая

девушка. Она была немного выше среднего роста, стройная, с

темными волосами и глазами. Эти глаза казались еще темнее

оттого, что в лице ее не было ни кровинки. Мне никогда еще не

приходилось видеть такой мертвенной бледности. Губы тоже были

совсем белые, глаза заплаканы. Казалось, что она сильнее

потрясена горем, чем даже мистер Холдер. В то же время черты ее

лица говорили о сильной воле и огромном самообладании.

Не обращая на меня внимания, она подошла к дяде и нежно

провела рукой по его волосам.

-- Вы распорядились, чтобы Артура освободили, папа? --

спросила она.

-- Нет, моя девочка, дело надо расследовать до конца.

-- Я глубоко убеждена, что он не виновен. Мне сердце

подсказывает это. Он не мог сделать ничего дурного. Вы потом

сами пожалеете, что обошлись с ним так сурово.

-- Но почему же он молчит, если не виновен?

-- Возможно, он обиделся, что вы подозреваете его в краже.

-- Как же не подозревать, если я застал его с диадемой в

руках?

-- Он взял диадему в руки, чтобы посмотреть. Поверьте,

папа, он не виновен. Пожалуйста, прекратите это дело. Как

ужасно, что наш дорогой Артур в тюрьме!

-- Я не прекращу дела, пока не будут найдены бериллы. Ты

настолько привязана к Артуру, что забываешь об ужасных

последствиях. Нет, Мэри, я не отступлюсь, напротив, я пригласил

джентльмена из Лондона для самого тщательного расследования.

-- Это вы? -- Мэри повернулась ко мне.

-- Нет, это его друг. Тот джентльмен попросил, чтобы мы

оставили его одного. Он хотел пройти по дорожке, которая ведет

к конюшне.

-- К конюшне? -- Ее темные брови удивленно поднялись. --

Что он думает там найти? А вот, очевидно, и он сам. Я надеюсь,

сэр, что вам удастся доказать непричастность моего кузена к

этому преступлению. Я убеждена в этом.

-- Я полностью разделяю ваше мнение, -- сказал Холмс,

стряхивая у половика снег с ботинок. -- Полагаю, я имею честь

говорить с мисс Холдер? Вы позволите задать вам несколько

вопросов?

-- Ради Бога, сэр! Если б только мои ответы помогли

распутать это ужасное дело!

-- Вы ничего не слышали сегодня ночью?

-- Ничего, пока до меня не донесся громкий голос дяди, и

тогда я спустилась вниз.

-- Накануне вечером вы закрывали окна и двери. Хорошо ли

вы их заперли?

-- Да.

-- И они были заперты сегодня утром?

-- Да.

-- У вашей горничной есть поклонник. Вчера вечером вы

говорили дяде, что она выходила к нему?

-- Да, она подавала нам вчера кофе. Она могла слышать, как

дядя рассказывал о диадеме.

-- Понимаю. Отсюда вы делаете вывод, что она могла что-то

сообщить своему поклоннику и они вместе замыслили кражу.

-- Ну какой прок от всех этих туманных предположений? --

нетерпеливо воскликнул мистер Холдер. -- Ведь я же сказал, что

застал Артура с диадемой в руках.

-- Не надо спешить, мистер Холдер. К этому мы еще

вернемся. Теперь относительно вашей прислуги. Мисс Холдер, она

вошла в дом через кухню?

-- Да. Я спустилась посмотреть, заперта ли дверь, и

увидела Люси у порога. Заметила в темноте и ее поклонника.

-- Вы знаете его?

-- Да, он зеленщик, приносит нам овощи. Его зовут Фрэнсис

Проспер.

-- И он стоял немного в стороне, не у самой двери?

-- Да.

-- И у него деревянная нога?

Что-то вроде испуга промелькнуло в выразительных черных

глазах девушки.

-- Вы волшебник, -- сказала она. -- Как вы это узнали? --

Она улыбнулась, но на худощавом энергичном лице Холмса не

появилось ответной улыбки.

-- Я хотел бы подняться наверх, -- сказал он. -- Впрочем,

сначала я посмотрю окна.

Он быстро обошел первый этаж, переходя от одного окна к

другому, затем остановился у большого окна, которое выходило на

дорожку, ведущую к конюшне. Он открыл окно и тщательно, с

помощью сильной лупы осмотрел подоконник. -- Что ж, теперь

пойдемте наверх, -- сказал он наконец.

Комната, расположенная рядом со спальней банкира,

выглядела очень скромно: серый ковер, большое бюро и высокое

зеркало. Холмс первым делом подошел к бюро и тщательно осмотрел

замочную скважину.

-- Каким ключом отперли его? -- спросил он.

-- Тем самым, о котором говорил мой сын, -- от буфета в

чулане.

-- Где ключ?

-- Вон он, на туалетном столике.

Холмс взял ключ и открыл бюро.

-- Замок бесшумный, -- сказал он. -- Не удивительно, что

вы не проснулись. В этом футляре, я полагаю, и находится

диадема? Посмотрим... -- Он открыл футляр, извлек диадему и

положил на стол. Это было чудесное произведение ювелирного

искусства. Таких изумительных камней мне никогда не приходилось/p>

видеть. Один зубец диадемы был отломан.

-- Вот этот зубец соответствует отломанному, -- сказал

Холмс. -- Будьте любезны, мистер Холдер, попробуйте отломить

его.

-- Боже меня сохрани! -- воскликнул банкир, в ужасе

отшатнувшись от Холмса.

-- Ну, так попробую я. -- Холмс напряг все силы, но

попытка оказалась безуспешной. -- Немного поддается, но мне,

пожалуй, пришлось бы долго повозиться, чтоб отломить зубец,

хотя руки у меня очень сильные. Человеку с обычным физическим

развитием это вообще не под силу. Но допустим, что я все же

сломал диадему. Раздался бы треск, как выстрел из пистолета.

Неужели вы полагаете, мистер Холдер, что это произошло чуть ли

не над вашим ухом и вы ничего не услышали?

-- Уж не знаю, что и думать. Мне все это совершенно

непонятно.

-- Как знать, может быть все разъяснится. А что вы

думаете, мисс Холдер?

-- Признаюсь, я разделяю недоумение моего дяди.

-- Скажите, мистер Холдер, были ли в тот момент на ногах

вашего сына ботинки или туфли?

-- Нет, он был босой, на нем были только брюки и рубашка.

-- Благодарю вас. Ну что ж, нам просто везет, и если мы не

раскроем тайну, то только по нашей собственной вине. С вашего

разрешения, мистер Холдер, я еще раз обойду вокруг дома.

Холмс вышел один: лишние следы, по его словам, только

затрудняют работу.

Он пропадал около часу, а когда вернулся, ноги у него были

все в снегу, а лицо непроницаемо, как обычно.

-- Мне кажется, я осмотрел все, что нужно, -- сказал он,

-- и могу отправиться домой.

-- Ну, а как же камни, мистер Холмс, где они? --

воскликнул банкир.

-- Этого я сказать не могу.

Банкир в отчаянии заломил руки.

-- Неужели они безвозвратно пропали? -- простонал он. -- А

как же Артур? Дайте хоть самую маленькую надежду!

-- Мое мнение о вашем сыне не изменилось.

-- Ради всего святого, что же произошло в моем доме?

-- Если вы посетите меня на Бейкер-стрит завтра утром

между девятью и десятью, я думаю, что смогу дать более

подробные объяснения. Надеюсь, вы предоставите мне свободу

действий при условии, разумеется, что камни будут возвращены, и

не постоите за расходами?

-- Я отдал бы все свое состояние!

-- Прекрасно. Я подумаю над этой историей. До свидания.

Возможно, я еще загляну сегодня сюда.

Было совершенно ясно, что Холмс уже что-то надумал, но я

даже приблизительно не мог представить себе, к каким выводам он

пришел. По дороге в Лондон я несколько раз пытался навести

беседу на эту тему, но Холмс всякий раз уходил от ответа.

Наконец, отчаявшись, я прекратил свои попытки. Не было еще и

трех часов, когда мы возвратились домой. Холмс поспешно ушел в

свою комнату и через несколько минут снова появился. Он успел

переодеться. Потрепанное пальто с поднятым воротником, небрежно

повязанный красный шарф и стоптанные башмаки придавали ему вид

типичного бродяги.

-- Ну, так, я думаю, сойдет, -- сказал он, взглянув в

зеркало над камином. -- Хотелось бы взять с собою и вас,

Уотсон, но это невозможно. На верном пути я или нет, скоро

узнаем. Думаю, что вернусь через несколько часов. -- Он открыл

буфет, отрезал кусок говядины, положил его между двумя кусками

хлеба и, засунув сверток в карман, ушел.

Я только что закончил пить чай, когда Холмс возвратился в

прекрасном настроении, размахивая каким-то старым ботинком. Он

швырнул его в угол и налил себе чашку.

-- Я заглянул на минутку, сейчас отправлюсь дальше.

-- Куда же?

-- На другой конец Вест-Энда. Вернусь, возможно, не скоро.

Не ждите меня, если я запоздаю.

-- Как успехи?

-- Ничего, пожаловаться не могу. Я был в Стритеме, но в

дом не заходил. Интересное дельце, не хотелось бы упустить его.

Хватит, однако, болтать, надо сбросить это тряпье и снова стать

приличным человеком.

По поведению моего друга я видел, что он доволен

результатами. Глаза у него блестели, на бледных щеках, даже

появился слабый румянец. Он поднялся к себе в комнату, и через

несколько минут я услышал, как стукнула входная дверь. Холмс

снова отправился на "охоту".

Я ждал до полуночи, но, видя, что его все нет и нет,

отправился спать. Холмс имел обыкновение исчезать на долгое

время, когда нападал на след, так что меня ничуть не удивило

его опоздание. Не знаю, в котором часу он вернулся, но, когда

на следующее утро я вышел к завтраку, Холмс сидел за столом с

чашкой кофе в одной руке и газетой в другой. Как всегда, он был

бодр и подтянут.

-- Простите, Уотсон, что я начал завтрак без вас, --

сказал он. -- Но вот-вот явится наш клиент.

-- Да, уже десятый час, -- ответил я. -- Кажется, звонят?

Наверное, это он.

И в самом деле это был мистер Холдер. Меня поразила

перемена, происшедшая в нем. Обычно массивное и энергичное лицо

его осунулось и как-то сморщилось, волосы, казалось, побелели

еще больше. Он вошел усталой походкой, вялый, измученный, что

представляло еще более тягостное зрелище, чем его бурное

отчаяние вчерашним утром. Тяжело опустившись в придвинутое мною

кресло, он проговорил:

-- Не знаю, за что такая кара! Два дня назад я был

счастливым, процветающим человеком, а сейчас опозорен и обречен

на одинокую старость. Беда не приходит одна. Исчезла Мэри.

-- Исчезла?

-- Да. Постель ее не тронута, комната пуста, а на столе

вот эта записка. Вчера я сказал ей, что, выйди она замуж за

Артура, с ним ничего не случилось бы. Я говорил без тени гнева,

просто был убит горем. Вероятно, так не нужно было говорить. В

записке она немекает на эти слова.

"Дорогой дядя!

Я знаю, что причинила вам много горя и что поступи я

иначе, не произошло бы это ужасное несчастье. С этой мыслью я

не смогу быть счастливой под вашей крышей и покидаю вас

навсегда. Не беспокойтесь о моем будущем и, самое главное, не

ищите меня, потому что это бесцельно и может только повредить

мне. Всю жизнь до самой смерти

любящая вас Мэри".

-- Что означает эта записка, мистер Холмс? Уж не хочет ли

она покончить самоубийством?

-- О нет, ничего подобного. Может быть, это наилучшим

образом решает все проблемы. Я уверен, мистер Холдер, что ваши

испытания близятся к концу.

-- Да, вы так думаете? Вы узнали что-нибудь новое, мистер

Холмс? Узнали, где бериллы?

-- Тысячу фунтов за каждый камень вы не сочтете чересчур

высокой платой?

-- Я заплатил бы все десять!

-- В этом нет необходимости. Трех тысяч вполне достаточно,

если не считать некоторого вознаграждения мне. Чековая книжка

при вас? Вот перо. Выпишите чек на четыре тысячи фунтов.

Банкир в изумлении подписал чек. Холмс подошел к

письменному столу, достал маленький треугольный кусок золота с

тремя бериллами и положил на стол. Мистер Холдер с радостным

криком схватил свое сокровище.

-- Я спасен, спасен! -- повторял он, задыхаясь. -- Вы

нашли их!

Радость его была столь же бурной, как и вчерашнее

отчаяние. Он крепко прижимал к груди найденное сокровище.

-- За вами еще один долг, мистер Холдер, -- сказал Холмс

сурово.

-- Долг? -- Банкир схватил перо. -- Назовите сумму, и я

выплачу вам ее немедленно.

-- Нет, не мне. Вы должны попросить прощения у вашего

сына. Он держал себя мужественно и благородно. Имей я такого

сына, я гордился бы им.

-- Значит, не Артур взял камни?

-- Да, не он. Я говорил это вчера и повторяю сегодня.

-- В таком случае поспешим к нему и сообщим, что правда

восторжествовала.

-- Он все знает. Я беседовал с ним, когда распутал дело.

Поняв, что он не хочет говорить, я сам изложил ему всю историю,

и он признал, что я прав, и, в свою очередь, рассказал о

некоторых подробностях, которые были неясны мне. Новость,

которую вы нам только что сообщили, возможно, заставит его быть

вполне откровенным.

-- Так раскройте же, ради Бога, эту невероятную тайну!

-- Сейчас я расскажу, каким путем мне удалось добраться до

истины. Но сначала разрешите сообщить вам тяжелую весть: ваша

племянница Мэри была в сговоре с сэром Джорджем Бэрнвеллом.

Сейчас они оба скрылись.

-- Мэри? Это невозможно!

-- К сожалению, это факт! Принимая в своем доме сэра

Джорджа Бэрнвелла, ни вы, ни ваш сын не знали его как следует.

А между тем он один из опаснейших субъектов, игрок, отъявленный

негодяй, человек без сердца и совести. Ваша племянница и

понятия не имела, что бывают такие люди. Слушая его признания и

клятвы, она думала, что завоевала его любовь. А он говорил то

же самое многим до нее. Одному дьяволу известно, как он сумел

поработить волю Мэри, но так или иначе она сделалась послушным

орудием в его руках. Они виделись почти каждый вечер.

-- Я не верю, не могу этому верить! -- вскричал банкир.

Его лицо стало пепельно-серым.

-- А теперь я расскажу, что произошло в вашем доме вчера

ночью. Когда ваша племянница убедилась, что вы ушли к себе, она

спустилась вниз и, приоткрыв окно над дорожкой, которая ведет в

конюшню, сообщила своему возлюбленному о диадеме. Следы сэра

Джорджа ясно отпечатались на снегу под окном. Жажда наживы

охватила сэра Джорджа, он буквально подчинил Мэри своей воле. Я

не сомневаюсь, что Мэри любит вас, но есть категория женщин, у

которых любовь к мужчине преодолевает все другие чувства. Мэри

из их числа. Едва она успела договориться с ним о похищении

драгоценности, как услышала, что вы спускаетесь по лестнице.

Тогда, быстро закрыв окно, она сказала вам, что к горничной

приходил ее зеленщик. И он в самом деле приходил...

В ту ночь Артуру не спалось: его тревожили клубные долги.

Вдруг он услышал, как мимо его комнаты прошуршали осторожные

шаги. Он встал, выглянул за дверь и с изумлением увидел

двоюродную сестру -- та крадучись пробиралась по коридору и

исчезла в вашей комнате. Ошеломленный Артур наскоро оделся и

стал ждать, что произойдет дальше. Скоро Мэри вышла; при свете

лампы в коридоре ваш сын заметил у нее в руках драгоценную

диадему. Мэри спустилась вниз по лестнице. Трепеща от ужаса,

Артур проскользнул за портьеру около вашей двери: оттуда видно

все, что происходит в гостиной. Мэри потихоньку открыла окно,

передала кому-то в темноте диадему, а затем, закрыв окно,

поспешила в свою комнату, пройдя совсем близко от Артура,

застывшего за портьерой.

Боясь разоблачить любимую девушку, Артур ничего не мог

предпринять, хотя понимал, каким ударом будет для вас пропажа

диадемы и как важно вернуть драгоценность. Но едва Мэри

скрылась за дверью своей комнаты, он бросился вниз полуодетый и

босой, распахнул окно, выскочил в сад и помчался по дорожке;

там, вдали, виднелся при свете луны чей-то темный силуэт.

Сэр Джордж Бэрнвелл попытался бежать, но Артур догнал его.

Между ними завязалась борьба. Ваш сын тянул диадему за один

конец, его противник -- за другой. Ваш сын ударил сэра Джорджа

и повредил ему бровь. Затем что-то неожиданно хрустнуло, и

Артур почувствовал, что диадема у него в руках; он кинулся

назад, закрыл окно и поднялся в вашу комнату. Только тут он

заметил, что диадема погнута, и попытался распрямить ее. В это

время вошли вы.

-- Боже мой! Боже мой! -- задыхаясь, повторял банкир.

-- Артур был потрясен вашим несправедливым обвинением.

Ведь, напротив, вы должны были бы благодарить его. Он не мог

рассказать вам правду, не предав Мэри, хотя она и не

заслуживала снисхождения. Он вел себя как рыцарь и сохранил

тайну.

-- Так вот почему она упала в обморок, когда увидела

диадему! -- воскликнул мистер Холдер. -- Бог мой, какой же я

безумец! Ведь Артур просил отпустить его хотя бы на пять минут!

Бедный мальчик думал отыскать отломанный кусок диадемы на месте

схватки. Как я ошибался!

-- Приехав к вам, -- продолжал Холмс, -- я в первую

очередь внимательно осмотрел участок возле дома, надеясь

что-нибудь обнаружить. Снега со вчерашнего вечера не выпадало,

а сильный мороз должен был хорошо сохранить следы на снегу. Я

прошел по дорожке, которой подвозят продукты, но она была

утоптана. Но неподалеку от двери в кухню я заметил следы

женских ботинок; рядом с женщиной стоял мужчина. Круглые

отпечатки показывали, что одна нога у него деревянная.

По-видимому, кто-то помешал их разговору, так как женщина

побежала к двери: носки женских ботинок отпечатались глубже,

чем каблуки. Человек с деревянной ногой подождал немного, а

затем ушел. Я тут же подумал, что это должно быть, горничная и

ее поклонник, о которых вы говорили. Так оно, и оказалось. Я

обошел сад, но больше ничего не заметил, кроме беспорядочных

следов, разбегавшихся во всех направлениях. Это ходили

полицейские. Но когда я дошел до дорожки, которая вела к

конюшне, вся сложная история этой ночи открылась мне, будто

написанная на снегу.

Я увидел две линии следов: одна из них принадлежала

человеку в ботинках, другая, как я с удовлетворением заметил,

-- человеку, бежавшему босиком. Я был уверен, что эта вторая

линия -- следы вашего сына. Впоследствии ваши слова подтвердили

правильность моего предположения.

Первый человек спокойно шагал туда и обратно, второй

бежал. Следы бежавшего отпечатались там же, где шел человек в

ботинках. Из этого можно было сделать вывод, что второй человек

преследовал первого. Я пошел по следам человека в ботинках. Они

привели меня к окну вашей гостиной; здесь снег был весь

истоптан, очевидно, этот человек кого-то долго поджидал. Тогда

я направился по его следам в противоположную сторону. Они

тянулись по дорожке примерно на сотню ярдов. Потом человек в

ботинках обернулся -- в этом месте снег был сильно истоптан,

словно шла борьба. Капли крови на снегу свидетельствовали о

том, что это так и было. Затем человек в ботинках бросился

бежать. На некотором расстоянии я снова заметил кровь; значит,

ранен был именно он. Я пошел по тропинке до самой дороги; там

снег был счищен и следы обрывались.

Вы помните, что, войдя в дом, я осмотрел через лупу

подоконник и раму окна гостиной и обнаружил, что кто-то вылезал

из окна. Я заметил также очертание следа мокрой ноги, то есть

человек залезал и обратно. После этого я уже был в состоянии

представить себе все, что произошло. Кто-то стоял под окном, и

кто-то подал ему диадему. Ваш сын видел это, бросился

преследовать неизвестного, вступил с ним в борьбу. Каждый из

них тянул сокровище к себе. Тогда-то и был отломан кусок

диадемы. Артур поспешил с диадемой домой, не заметив, что у

противника остался обломок. Пока все понятно. Но возникал

вопрос: кто этот человек, боровшийся с вашим сыном, и кто подал

ему диадему?

Мой старый принцип расследования состоит в том, чтобы

исключить все явно невозможные предположения. Тогда то, что

остается, является истиной, какой бы неправдоподобной она ни

казалась.

Рассуждал я примерно так: естественно, не вы отдали

диадему. Значит, оставались только ваша племянница или

горничные. Но если в похищении замешаны горничные, то ради чего

ваш сын согласился принять вину на себя? Для такого

предположения нет оснований. Вы говорили, что Артур любит свою

двоюродную сестру. И мне стала понятна причина его молчания: он

не хотел выдавать Мэри. Тогда я вспомнил, что вы застали ее у

окна и что она упала в обморок, увидав диадему в руках Артура.

Мои предположения превратились в уверенность.

Но кто ее сообщник? Разумеется, это мог быть только ее

возлюбленный. Лишь под его влиянием она могла так легко забыть,

чем обязана вам. Я знал, что вы редко бываете в обществе и круг

ваших знакомых ограничен. Но в их числе сэр Джордж Бэрнвелл. Я

и прежде слышал о нем как о человеке крайне легкомысленном по

отношению к женщинам. Очевидно, это он стоял под окном и только

у него должны находиться пропавшие бериллы. Артур узнал его, и

все же сэр Джордж считал себя в безопасности, ибо был уверен,

что ваш сын не скажет ни слова, чтобы не скомпрометировать свою

собственную семью.

Ну, а теперь элементарная логика подскажет вам, что я

предпринял. Переодевшись бродягой, я отправился к сэру Джорджу.

Мне удалось познакомиться с его лакеем, который сообщил, что

его хозяин накануне где-то расшиб до крови голову. Мне удалось

раздобыть у него за шесть шиллингов старые ботинки сэра

Джорджа, с которыми я отправился в Стритем и убедился, что

ботинки точно соответствуют следам на снегу.

-- Вчера вечером я видел какого-то бродягу на тропинке, --

сказал мистер Холдер.

-- Совершенно верно, это был я. Я понял, что сэр Джордж в

моих руках. Нужен был большой такт, чтобы успешно завершить

дело и избежать огласки. Этот хитрый негодяй понимал, как

связаны у нас руки.

Вернувшись домой, я переоделся и отправился к сэру

Джорджу. Вначале он, разумеется, все отрицал, но когда я

рассказал в подробностях, что произошло той ночью, он стал

угрожать мне и даже схватил висевшую на стене трость. Я знал, с

кем имею дело, и мигом приставил револьвер к его виску. Тогда

он образумился. Я объявил ему, что мы согласны выкупить камни

по тысяче фунтов за каждый. Тогда-то он впервые обнаружил

признаки огорчения.

-- Черт побери! Я уже отдал все три камня за шестьсот

фунтов! -- воскликнул он.

Пообещав сэру Джорджу, что против него не будет возбуждено

судебное расследование, я узнал адрес скупщика, поехал туда и

после долгого торга выкупил у него камни по тысяче фунтов

каждый. Затем я отправился к вашему сыну, объяснил ему, что все

в порядке, и к двум часам ночи после тяжкого трудового дня

добрался домой.

-- Благодаря вам в Англии не разразился огромный скандал,

-- сказал банкир, поднимаясь с кресла. -- Сэр, у меня нет слов,

чтобы выразить свою признательность. Но вы убедитесь, что я не

забуду того, что вы сделали для меня. Ваше искусство

превосходит всякую фантазию. А сейчас я поспешу к моему

дорогому мальчику и буду просить у него прощения за то, что так

с ним обошелся. Что же касается бедняжки Мэри, то ее поступок

глубоко поразил меня. Боюсь, что даже вы с вашим богатым опытом

не сможете разыскать ее.

-- Можно с уверенностью сказать, -- возразил Холмс, -- что

она сейчас там же, где сэр Джордж Бэрнвелл. Несомненно также и

то, что, как бы ни расценивать поступок вашей племянницы, она

будет скоро наказана.

  В Сиреневой Сторожке

1. НЕОБЫКНОВЕННОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ С МИСТЕРОМ ДЖОНОМ СКОТТ-ЭКЛСОМ

Я читаю в своих записях, что было это в пасмурный и

ветреный день в конце марта тысяча восемьсот девяносто второго

года. Холмс, когда мы с ним завтракали, получил телеграмму и

тут же за столом написал ответ. Он ничего не сказал, но дело,

видно, не выходило у него из головы, потому что потом он стоял

с задумчивым лицом у огня, куря трубку, и все поглядывал на

телеграмму. Вдруг он повернулся ко мне с лукавой искрой в

глазах.

-- Полагаю, Уотсон, мы вправе смотреть на вас как на

литератора, -- сказал он. -- Как бы вы определили слово

"дикий"?

-- Первобытный, неприрученный, затем -- странный,

причудливый, -- предложил я.

Он покачал головой.

-- Оно заключает в себе кое-что еще, -- сказал он: --

Скрытый намек на нечто страшное, даже трагическое. Припомните

иные из тех рассказов, посредством которых вы испытываете

течение публики, -- и вы сами увидите, как часто под диким

крылось преступное. Поразмыслите над этим "делом рыжих".

Поначалу оно рисовалось просто какой-то дичью, а ведь

разрешилось попыткой самого дерзкого ограбления. Или эта дикая

история с пятью апельсиновыми зернышками, которая раскрылась

как заговор убийц. Это слово заставляет меня насторожиться.

-- А оно есть в телеграмме?

Он прочитал вслух:

-- "Только что со мной произошла совершенно дикая,

невообразимая история. Не разрешите ли с вами посоветоваться?

Скотт-Эклс.

Чаринг-Кросс, почтамт".

-- Мужчина или женщина? -- спросил я.

-- Мужчина, конечно. Женщина никогда бы не послала

телеграммы с оплаченным ответом. Просто приехала бы.

-- Вы его примете?

-- Дорогой мой Уотсон, вы же знаете, как я скучаю с тех

пор, как мы посадили за решетку полковника Карузерса. Мой мозг,

подобно перегретому мотору, разлетается на куски, когда не

подключен к работе, для которой создан. Жизнь -- сплошная

пошлость, газеты выхолощены, отвага и романтика как будто

навсегда ушли из преступного мира. И вы еще спрашиваете,

согласен ли я ознакомиться с новой задачей, хотя бы она

оказалась потом самой заурядной! Но если я не ошибаюсь, наш

клиент уже здесь.

На лестнице послышались размеренные шаги, и минутой позже

в комнату вошел высокий, полный, седоусый и торжественно

благопристойный Господин. Тяжелые черты его лица и важная

осанка без слов рассказывали его биографию. Все -- от гетр до

золотых его очков -- провозглашало, что перед вами консерватор,

верный сын церкви, честный гражданин, здравомыслящий и в высшей

степени приличный. Но необыденное происшествие, как видно,

возмутило его прирожденное спокойствие и напоминало о себе

взъерошенной прической, горящими сердитыми щеками и всей его

беспокойной, возбужденной манерой. Он немедленно приступил к

делу.

-- Со мной произошел очень странный и неприятный случай,

мистер Холмс, -- сказал он. -- Никогда за всю свою жизнь я не

попадал в такое положение. Такое... непристойное,

оскорбительное. Я вынужден настаивать на каком-то разъяснении.

-- Он сердито отдувался и пыхтел.

-- Садитесь, мистер Скотт-Эклс, прошу, -- сказал

успокоительно Холмс. -- Прежде всего позвольте спросить, почему

вообще вы обратились ко мне?

-- Понимаете, сэр, дело тут явно такое, что полиции оно не

касается; и все же, когда вы узнаете все факты, вы, конечно,

согласитесь, что я не мог оставить это так, как есть. На

частных сыщиков, как на известную категорию, я смотрю

неодобрительно, но тем не менее все, что я слышал о вас...

-- Ясно. А во-вторых, почему вы не пришли ко мне сразу же?

-- Позвольте, как вас понять?

Холмс поглядел на часы.

-- Сейчас четверть третьего, -- сказал он. -- Ваша

телеграмма была отправлена в час дня. Между тем, посмотрев на

вашу одежду и на весь ваш туалет, каждый скажет, что нелады у

вас начались с первой же минуты пробуждения.

Наш клиент провел рукой по своим нечесаным волосам, по

небритому подбородку.

-- Вы правы, мистер Холмс. Я и не подумал о своем туалете.

Я рад был уже и тому, что выбрался из такого дома. А потом я

бегал наводить справки и уж только после этого поехал к вам. Я

обратился, знаете, в земельное агентство, и там мне сказали,

что мистер Гарсия платит аккуратно и что с Сиреневой Сторожкой

все в порядке.

-- Позвольте, сэр! -- рассмеялся Холмс. -- Вы совсем как

мой друг, доктор Уотсон, который усвоил себе скверную привычку

вести свои рассказы не с того конца. Пожалуйста, соберитесь с

мыслями и изложите мне в должной последовательности самое

существо тех событий, которые погнали вас, нечесаного, в

непочищенном платье, в застегнутых наискось гетрах и жилете,

искать совета и помощи.

Наш клиент сокрушенно оглядел свой не совсем

благопристойный туалет.

-- Что и говорить, мистер Холмс, это должно производить

неприятное впечатление, и я не припомню, чтобы когда-нибудь за

всю мою жизнь мне случилось показываться на людях в таком виде;

но я расскажу вам по порядку всю эту нелепую историю, и,

прослушав меня, вы, я уверен, согласитесь, что у меня есть

достаточное оправдание.

Но его прервали, не дав даже начать рассказ. В коридоре

послышался шум, и миссис Хадсон, отворив дверь, впустила к нам

двух крепких, военной осанки, мужчин, одним из которых оказался

наш старый знакомец инспектор Грегсон из Скотленд-Ярда,

энергичный, храбрый и при некоторой ограниченности все же

способный работник сыска. Он поздоровался с Холмсом за руку и

представил ему своего спутника -- полицейского инспектора

Бэйнса из графства Суррей.

-- Мы вместе идем по одному следу, мистер Холмс, и он

привел нас сюда. -- Он навел свой бульдожий взгляд на нашего

посетителя. -- Вы мистер Джон Скотт-Эклс из Попем-хауса в Ли?

-- Он самый.

-- Мы вас разыскиваем с раннего утра.

-- И нашли вы его, конечно, по телеграмме, -- сказал

Холмс.

--Точно, мистер Холмс. Мы напали на след в Чаринг-Кроссе,

на почтамте, и вот явились сюда.

-- Но зачем вы меня разыскиваете? Что вам от меня нужно?

-- Нам, мистер Скотт-Эклс, нужно получить от вас показания

о событиях, которые привели этой ночью к смерти Господина

Алоисио Гарсии, проживавшего в Сиреневой Сторожке под Эшером.

Наш клиент с застывшим взглядом выпрямился в кресле, и вся

краска сбежала с его изумленного лица.

-- Умер? Он, вы говорите, умер?

-- Да, сэр, он умер.

-- Но отчего? Несчастный случай?

-- Убийство, самое несомненное убийство.

-- Боже правый! Это ужасно! Вы не хотите сказать... не

хотите сказать, что подозрение падает на меня?

-- В кармане убитого найдено ваше письмо, и мы таким

образом узнали, что вчера вы собирались приехать к нему в гости

и у него заночевать.

-- Я так и сделал.

-- Ага! Вы так и сделали?

Инспектор Достал свой блокнот.

-- Минуту, Грегсон, -- вмешался Холмс. -- Все, что вам

нужно, -- это просто снять показания, не так ли?

-- И я обязан предупредить мистера Скотт-Эклса, что они

могут послужить свидетельством против него же.

-- Когда вы вошли сюда, мистер Эклс как раз и собирался

рассказать нам об этом. Думаю, Уотсон, коньяк с содовой ему не

повредит. Я предложил бы вам, сэр, не смущаться тем, что

слушателей стало больше, и вести свой рассказ в точности так,

как вы его вели бы, если бы вас не прервали.

Наш посетитель залпом выпил свой коньяк, и краска снова

проступила на его лице. С сомнением покосившись на

инспекторский блокнот, он сразу приступил к своим необычайным

показаниям.

-- Я холост, -- объявил он, -- и так как человек я по

натуре общительный, у меня широкий круг друзей. В числе моих

друзей я могу назвать и семью одного отошедшего от дел

пивовара, мистера Мелвила, проживающего в Кенсингтоне, в

собственном доме. За их столом я и познакомился недели три тому

назад с молодым человеком по фамилии Гарсия. Родом он был, как

я понимаю, испанец и был как-то связан с посольством. Он в

совершенстве владел английским языком, обладал приятными

манерами и был очень хорош собой -- я в жизни своей не видел

более красивого мужчины.

Мы как-то сразу подружились, этот молодой человек и я. Он

как будто с самого начала проникся ко мне симпатией и на второй

же день после того, как мы с ним познакомились, он навестил

меня в Ли. Раз навестил, другой, потом, как водится, и сам

пригласил меня к себе погостить у него в Сиреневой Сторожке,

что между Эшером и Оксшоттом. Вчера вечером я и отправился,

следуя этому приглашению, в Эшер.

Приглашая, он расписывал мне, как у него поставлен дом. По

его словам, он жил с преданным слугой, своим соотечественником,

который его избавил от всех домашних забот. Этот слуга говорит

по-английски и сам ведет все хозяйство. И есть у него, сказал

он, удивительный повар-мулат, которого он выискал где-то в

своих путешествиях и который умеет подать гостям превосходный

обед. Помню, он еще заметил, что и дом его и этот штат прислуги

покажутся мне необычными -- не каждый день встретишь подобное в

английском захолустье, и я с ним согласился, но все же они

оказались куда более необычными, нежели я ожидал.

Я приехал туда -- это за Эшером, мили две к югу. Дом

довольно большой, стоит немного в стороне от шоссе, подъездная

дорога идет полукругом через высокий вечнозеленый кустарник.

"Сторожка" оказалась старым, обветшалым строением, донельзя

запущенным. Когда шарабан, прокатив по заросшей травой

подъездной дороге, остановился перед измызганной, в дождевых

подтеках дверью, меня взяло сомнение, умно ли я поступил,

приехав в гости к человеку, с которым так мало знаком. Он,

однако, сам отворил мне дверь, поздоровался со мной очень

радушно. Меня препоручили слуге -- угрюмому, чернявому

субъекту, который, подхватив мой чемодан, провел меня в мою

спальню. Все в этом доме производило гнетущее впечатление. Мы

обедали вдвоем, и хотя мой хозяин старался как мог занимать

меня разговором, что-то, казалось, все время отвлекало его

мысли, и говорил он так туманно и бессвязно, что я с трудом его

понимал. Он то и дело принимался постукивать пальцами по столу,

грыз ногти и выказывал другие признаки нервозности и

нетерпения. Сам по себе обед приготовлен был очень неважно да и

сервирован неумело, а присутствие мрачного и молчаливого слуги

отнюдь не оживляло его. Смею вас уверить, мне не раз в течение

вечера хотелось изобрести какой-нибудь благоприличный предлог и

вернуться в Ли.

Одна вещь приходит мне на память, возможно, имеющая

отношение к тому делу, по которому вы, джентльмены, ведете

расследование. В то время я не придал ей значения. К концу

обеда слуга подал хозяину записку. Я обратил внимание, что,

прочитав ее, хозяин стал еще более рассеян и странен, чем

раньше. Он перестал даже хотя бы для видимости поддерживать

разговор -- только сидел, погруженный в свои мысли, и курил

сигарету за сигаретой, ни слова, однако, не сказав насчет той

записки. В одиннадцать я с радостью пошел к себе и лег спать.

Некоторое время спустя Гарсия заглянул ко мне -- у меня в это

время был уже потушен свет -- и, стоя в дверях, спросил, не

звонил ли я. Я сказал, что нет. Он извинился, что обеспокоил

меня в такое позднее время, и добавил, что уже без малого час.

Я после этого сразу заснул и крепко спал до утра.

И вот тут и пойдут в моем рассказе всякие удивительные

вещи. Я проснулся, когда уже давно рассвело. Смотрю на часы,

оказалось без пяти девять. Я настоятельно просил разбудить меня

в восемь, и такая нерадивость очень меня удивила. Я вскочил и

позвонил в звонок. Слуга не явился. Звоню еще и еще раз --

никакого ответа. Тогда я решил, что звонок испорчен. Наспех

оделся и в крайне дурном расположении духа сошел вниз

истребовать горячей воды. Можете себе представить, как я был

поражен, никого не застав на месте. Захожу в переднюю, звоню --

ответа нет. Тогда я стал бегать из комнаты в комнату. Нигде

никого. Накануне мой хозяин показал мне свою спальню, так что я

знал, где она, и постучал к нему в дверь. Никто не отозвался. Я

повернул ручку и вошел. В комнате никого, а на постели, как

видно, и не спали. Он пропал со всеми вместе.

Хозяин-иностранец, иностранец лакей, иностранец повар -- все

исчезли за ночь! На том и кончилось мое знакомство с Сиреневой

Сторожкой.

Шерлок Холмс потирал руки и посмеивался, добавляя этот

причудливый случай к своему подбору странных происшествий.

-- С вами, как я понимаю, случилось нечто совершенно

исключительное, -- сказал он. -- Могу я спросить вас, сэр, как

вы поступили дальше?

-- Я был взбешен. Моею первой мыслью было, что со мной

сыграли злую шутку. Я уложил свои вещи, захлопнул за собой

дверь и отправился в Эшер с чемоданом в руке. Я зашел к Братьям

Аллен -- в главное земельное агентство по этому городку -- и

выяснил, что вилла снималась через их фирму. Мне подумалось,

что едва ли такую сложную затею могли провести нарочно ради

того, чтобы меня разыграть, и что тут, наверно, цель была

другая: уклониться от арендной платы -- вторая половина марта,

значит, приближается срок квартального платежа. Но это

предположение не оправдалось. Агент поблагодарил меня за

предупредительность, сообщив, однако, что арендная плата

внесена вперед. Я вернулся в Лондон и наведался в испанское

посольство. Там этого человека не знали. Тогда я поехал к

Мелвилу, в доме у которого я познакомился с Гарсией, но

убедился, что он знает об испанце даже меньше, чем я. И вот,

получив от вас ответ на свою депешу, я приезжаю к вам, так как

слышал, что вы можете подать совет в затруднительном случае

жизни. Но теперь, Господин инспектор, из того, что вы нам

сообщили, когда вошли в эту комнату, я понял, что вы можете

продолжить мой рассказ и что произошла какая-то трагедия. Могу

вас заверить, что каждое сказанное мною слово -- правда и что

сверх того, что я вам рассказал, я ровно ничего не знаю о

судьбе этого человека. У меня лишь одно желание -- помочь

закону чем только я могу.

-- В этом я не сомневаюсь, мистер Скотт-Эклс, ничуть не

сомневаюсь, -- сказал инспектор Грегсон самым любезным тоном.

-- Должен отметить, что все, рассказанное вами, точно

соответствует установленным нами фактам. Например, вы упомянули

о записке, переданной за обедом. Вы случайно не заметили, что с

ней произошло?

-- Заметил. Гарсия скатал ее и бросил в огонь.

-- Что вы на это скажете, мистер Бэйнс?

Деревенский сыщик был крепкий толстяк, чье пухлое красное

лицо казалось бы и вовсе простецким, если бы не пара

необыкновенно ярких глаз, прячущихся в глубокой складке между

толстых щек и нависших бровей. С медлительной улыбкой он

вытащил из кармана скрученный и обесцвеченный листок бумаги.

-- В камине там, мистер Холмс, колосники устроены на

подставках, и он промахнулся -- закинул записку слишком далеко.

Я выгреб ее из-за подставок даже не обгоревшую.

Холмс одобрительно улыбнулся.

-- Чтобы найти этот единственный уцелевший клочок бумаги,

вы должны были самым тщательным образом обыскать весь дом.

-- Так и есть, мистер Холмс. Это у меня первое правило.

Прочитать, мистер Грегсон?

Лондонец кивнул головой.

-- Писано на обыкновенной гладкой желтоватой бумаге без

водяных знаков. Четвертинка листа. Отрезано в два надреза

короткими ножничками. Листок был сложен втрое и запечатан

красно-фиолетовым сургучом, который накапали второпях и

придавили каким-то овальным предметом. Адресовано мистеру

Гарсии, Сиреневая Сторожка. Текст гласит:

"Цвета -- наши исконные: зеленый и белый. Зеленый --

открыто, белый -- закрыто. Парадная лестница, второй этаж,

первый коридор, седьмая направо, зеленое сукно. Да хранит вас

Бог. Д.". Почерк женский. Текст написан острым пером, адрес же

-- либо другим пером, либо написал кто-то другой. Здесь, как вы

видите, почерк смелый и толще нажим.

-- Очень интересная записка, -- сказал Холмс, просмотрев

сам. -- Должен вас похвалить, мистер Бэйнс, за такое внимания

деталям. Можно добавить разве что кое-какие мелочи. Овальный

предмет -- несомненно, обыкновенная запонка для манжет -- что

другое может иметь такую форму? Ножницы были кривые, для

ногтей. Как ни коротки два надреза, вы ясно можете разглядеть

на каждом один и тот же легкий изгиб.

Деревенский сыщик усмехнулся.

-- Я-то думал, что выжал из нее все, что можно, -- сказал

он, -- а вот, оказывается, кое-что оставил и другим.

Признаться, записка эта мне ничего не говорит, кроме того, что

там что-то затевалось и что тут, как всегда, дело в женщине.

Пока шел весь этот разговор, мистер Скотт-Эклс ерзал в

своем кресле.

-- Я рад, что вы нашли эту записку, потому что она

подтверждает мой рассказ, -- сказал он. -- Но разрешите

напомнить, что я еще не слышал, что же случилось с мистером

Гарсией и куда исчезли все слуги.

-- Насчет Гарсии, -- сказал Грегсон, -- ответ простой. Его

сегодня утром нашли мертвым на Оксшоттском Выгоне в миле от его

дома. Ему размозжили голову -- дубасили чем-то тяжелым вроде

мешка с песком или другого подобного орудия, чем-то, что не

режет, а скорей раздавливает. Место глухое, ни одного дома на

четверть мили вокруг. Первый удар был нанесен, очевидно, сзади

и сразу его свалил, но потом его еще долго били уже мертвого.

Нападение совершено было, как видно, в страшной злобе. Следов

никаких, никакого ключа к раскрытию преступников.

-- Ограблен?

-- Нет; и ничего, что указывало бы на попытку ограбления.

-- Весьма прискорбно, прискорбно и страшно, -- сказал

мистер Скотт-Эклс плаксивым голосом, -- и какая же это

неприятность для меня! Я тут совершенно ни при чем, если мой

хозяин вышел ночью на прогулку и его постигла такая печальная

судьба. И почему-то я оказался замешан в эту историю!

-- Очень просто, сэр, -- ответил инспектор Бэйнс. --

Единственным документом, какой нашли в кармане у покойника,

было ваше письмо, сообщающее, что вы собираетесь к нему с

ночевкой -- как раз в ночь его смерти. По адресу на письме мы и

узнали имя убитого и где он проживал. В десятом часу утра мы

пришли в его дом и не застали ни вас, ни кого-либо другого. Я

дал мистеру Грегсону телеграмму с просьбой, чтобы он разыскал

вас в Лондоне, пока я проведу обследование в Сиреневой

Сторожке. Затем я поехал в город, встретился с мистером

Грегсоном -- и вот мы здесь.

-- Нам теперь следует, -- заявил Грегсон, -- оформить дело

по всем правилам. Вы пройдете вместе с нами в полицию, мистер

Скотт-Эклс, и мы снимем с вас показания в письменном виде.

-- Конечно! Пойду сейчас же. Но я не отказываюсь от ваших

услуг, мистер Холмс. Я хочу дознаться до истины и прошу вас не

стесняться расходами и не щадить трудов.

Мой друг повернулся к деревенскому инспектору.

-- Надеюсь, вы не будете возражать против моего

сотрудничества с вами, мистер Бэйнс?

-- Почту за честь, сэр.

-- До сих пор вы, я вижу, действовали быстро и толково.

Разрешите спросить: есть ли данные, позволяющие уточнить час,

когда его настигла смерть?

-- Тело к часу ночи уже лежало там. С часу пошел дождь, а

смерть наступила, несомненно, еще до дождя.

-- Но это совершенно исключено, мистер Бэйнс! -- объявил

наш клиент. -- Его голос нельзя спутать ни с каким другим. Я

могу подтвердить под присягой, что в час ночи я лежал в постели

и не кто, как Гарсия, говорил со мной в моей спальне.

-- Примечательно, но отнюдь не исключено, -- сказал с

улыбкою Холмс.

-- Вы нашли разгадку? -- спросил Грегсон.

-- Дело выглядит не слишком сложным, хотя, конечно, в нем

есть новые и любопытные черты. Необходимо собрать

дополнительные данные, прежде чем я позволю себе вынести

окончательное и определенное суждение. Кстати, мистер Бэйнс, вы

при осмотре дома, кроме этой записки, не обнаружили ничего

примечательного?

Сыщик посмотрел на моего друга каким-то особенным

взглядом.

-- Там есть, -- сказал он, -- очень даже примечательные

вещи. Может быть, когда я управлюсь в полиции, вы съездите со

мной на место и скажете мне, что вы о них думаете?

-- Я весь к вашим услугам, -- сказал Шерлок Холмс и

позвонил. -- Проводите джентльменов, миссис Хадсон, и пошлите

мальчика на почту с этой телеграммой. Пять шиллингов на

оплаченный ответ.

Когда посетители ушли, мы некоторое время сидели молча.

Холмс жадно курил, сдвинув брови над своими пронзительными

глазами и выдвинув голову вперед в характерном для него

страстном напряжении мысли.

-- Ну, Уотсон, -- спросил он, вдруг повернувшись ко мне,

-- что вы об этом скажете?

-- Насчет шутки с мистером Скотт-Эклсом не скажу вам ровно

ничего.

-- А насчет преступления?

-- Поскольку все, проживавшие в доме, исчезли, я сказал

бы, что они так или иначе причастны к убийству и сбежали от

суда.

-- Это, конечно, вполне возможное предположение. Однако,

если его допустить, очень странным представится, что двое слуг,

вступив в заговор против хозяина, почему-то нападают на него в

ту единственную ночь, когда у него гость. Они могли разделаться

с ним без помехи во всякую другую ночь.

-- А почему же тогда они сбежали?

-- Вот именно. Почему они сбежали? Это существенный факт.

Другой существенный факт -- замечательное происшествие с нашим

клиентом, Скотт-Эклсом. Неужели, дорогой мой Уотсон, это вне

пределов человеческой изобретательности -- дать объяснение,

которое могло бы связать эти два существенных факта? И если к

тому же под него удастся подогнать и таинственную записку,

составленную в таких странных выражениях, что ж, тогда его бы

стоило принять как рабочую гипотезу. Если потом новые

установленные нами факты все улягутся в схему, тогда наша

гипотеза может постепенно перейти в решение.

-- Но какова она, наша гипотеза?

Холмс откинулся в кресле, полузакрыв глаза.

-- Вы должны согласиться, дорогой мой Уотсон, что о

розыгрыше здесь и думать не приходится. Готовились серьезные

дела, как показало дальнейшее, и то, что Скотг-Эклса заманили в

Сиреневую Сторожку, стоит с ними в прямой связи.

-- Но какая здесь возможна связь?

-- Разберем шаг за шагом. Есть что-то неестественное --

это сразу видно -- в странной и внезапной дружбе между молодым

испанцем и Скотт-Эклсом. Почин принадлежит испанцу. Едва

познакомившись, он на следующий же день едет к Эклсу в гости в

другой конец Лондона и поддерживает с ним тесную связь, пока

тот не приезжает к нему в Эшер. Что же ему было нужно от Эклса?

Что Эклс мог ему дать? Я не вижу в этом человеке никакого

обаяния. Он и умом не блещет; и едва ли можно думать о духовном

сродстве между ним и человеком живого и тонкого латинского

интеллекта. Почему же Гарсия из всех своих знакомых избирает

именно его как человека, особенно подходящего для его целей?

Есть у него какое-нибудь выделяющее его качество? Я сказал бы,

есть. Он воплощенная британская добропорядочность, как раз

такой человек, какой в роли свидетеля должен импонировать

другому британцу. Вы сами видели, что его показания при всей их

необычайности не внушили и тени сомнения ни одному из наших

двух инспекторов.

-- Но что он должен был засвидетельствовать?

-- Как обернулось дело, -- ничего, но сложись оно иначе,

-- все, что угодно. Так я толкую факты.

-- Понятно. Он мог бы подтвердить алиби.

-- Вот именно, мой дорогой Уотсон: он мог бы подтвердить

алиби. Допустим, в порядке обсуждения, что слуги в Сиреневой

Сторожке все являются соучастниками некоего заговора.

Покушение, в чем бы оно ни заключалось, предполагалось

совершить, скажем, до часу ночи. Возможно, что-нибудь

подстроили с часами, и когда Скотт-Эклс ложился спать, было

раньше, чем он думал: и уж. во всяком случае, очень вероятно,

что когда Гарсия нарочно зашел к нему и сказал, что уже час

ночи, на самом деле было не позже двенадцати. Если бы Гарсия

успешно совершил намеченное дело, в чем бы оно ни состояло, и к

часу вернулся бы домой, у него был бы, очевидно, убедительный

ответ на обвинение. Был бы налицо этот англичанин безупречной

репутации, готовый присягнуть на любом суде, что обвиняемый

сидел все время дома. Это при самом дурном повороте давало

некоторую гарантию.

-- Да, конечно, тут мне все понятно. Но как объяснить

исчезновение остальных?

-- Я еще не располагаю всеми фактами, но думается, с этим

едва ли возникнут неразрешимые трудности. Все же это ошибка --

строить дедукцию до того, как получены достаточные данные.

Незаметно для самого себя начинаешь их подгонять под свою

схему.

-- А записка?

-- Как она гласила? "Цвета -- наши исконные: зеленый и

белый". Речь как будто о соревнованиях. "Зеленый -- открыто,

белый -- закрыто". Это явно сигнализация. "Парадная лестница,

второй этаж, первый коридор, седьмая направо, зеленое сукно".

Это -- указание места встречи. За всем этим, возможно, кроется

ревнивый муж. Затеянное, во всяком случае, связано было с

большой опасностью. Будь это иначе, она не добавила бы: "Да

хранит вас Бог". "Д." -- это то, что может навести на след.

-- Гарсия -- испанец. Я полагаю. "Д." проставлено вместо

"Долорес". В Испании это очень распространенное женское имя.

-- Отлично, Уотсон, превосходно, но совершенно

неприемлемо. Испанка писала бы испанцу по-испански. Записка

бесспорно от англичанки. Итак, нам остается только набраться

терпения и ждать, когда этот умница инспектор вернется за нами.

А пока мы можем благодарить свою счастливую судьбу, что она на

несколько часов избавила нас от невыносимой тягости безделья.

Наш суррейский инспектор еще не вернулся, когда пришел

ответ на телеграмму Холмса. Он его прочел и уже хотел заложить

в свою записную книжку, но, верно, заметил, как у меня

вытянулось лицо, и со смехом перебросил мне эту ответную

телеграмму.

-- Мы вращаемся в высоких сферах, -- сказал он.

Телеграмма представляла собой перечень имен и адресов:

"Лорд Харрингби -- Ущелье. Сэр Джордж Фоллиот -- Оксшоттский

Замок. Мистер Хайнс Хайнс, мировой судья -- Парди-Плейс. Мистер

Джеймс Бейкер Уильямс -- Фортон, Старый Дом. Мистер Хендерсон

-- Дозорная Башня. Преподобный Джошуа Стоун -- Нижний

Уолслинг".

-- Этим и ограничивается наше поле действий, -- сказал

Холмс. -- Способ напрашивается сам собой. Бэйнс с его

методическим умом, несомненно, избрал подобный же план.

-- Мне не совсем ясно.

-- Но, дорогой мой друг, мы ведь уже пришли к выводу, что

в записке, которую Гарсия получил за обедом, назначалась

какая-то встреча. Далее, если напрашивающееся толкование

правильно и для того, чтобы попасть на место тайного свидания,

надо подняться с парадного хода на второй этаж и искать седьмую

дверь по коридору, то совершенно ясно, что дом очень большой.

Столь же очевидно, что он стоит не дальше, как в двух милях от

Оксшотта, коль скоро Гарсия направился туда пешком и

рассчитывал, по моему толкованию данных, вовремя вернуться в

Сиреневую Сторожку, пока в силе его алиби, то есть до часу

ночи. Так как больших домов поблизости от Оксшотта, наверно, не

так уж много, я прибег к простому, самоочевидному методу:

запросил агентство, упомянутое Скотт-Эклсом, и получил их

список. Здесь они все налицо, в этой телеграмме, и наша

запутанная нить другим своим концом уходит в один из них.

Было около шести, когда мы добрались в сопровождении

инспектора Бэйнса до Эшера -- славного городка в графстве

Суррей.

Мы с Холмсом прихватили с собой все, что нужно для

ночевки, и сняли довольно удобные комнаты в гостинице "Бык".

Наконец вместе с нашим сыщиком мы отправились на осмотр

Сиреневой Сторожки. Вечер был холодный и темный, резкий

мартовский ветер и мелкий дождь хлестали нам в лицо, и от этого

еще глуше казался пустынный выгон, которым шла дорога, еще

печальней цель, к которой она нас вела.

2. ТИГР ИЗ САН-ПЕДРО

Отшагав мили две, мы подошли, невеселые и озябшие, к

высоким деревянным воротам, за которыми начиналась угрюмая

каштановая аллея. Изогнутая, укрытая тенью, она привела нас к

низкому, темному дому, черному, как смоль, на свинцово-сером

небе. По фасаду в одном из окон -- слева от двери -- чуть

мерцал слабый отблеск света.

-- Тут у нас дежурит констебль, -- сказал Бэйнс. -- Я

постучусь в окно. -- Он прошел прямо по газону и легонько

постучал пальцами в нижнее стекло. Сквозь потное стекло я

смутно увидел, как с кресла у камина вскочил какой-то человек,

услышал донесшийся из комнаты резкий крик, и через полминуты

нам открыл дверь полисмен, бледный, тяжело дыша и с трудом

удерживая в дрожащей руке шатающуюся свечу.

-- В чем дело, Уолтерс? -- резко спросил Бэйнс.

Полисмен отер лоб носовым платком и облегченно вздохнул.

-- Хорошо, что вы пришли, сэр. Вечер тянулся так долго, а

нервы у меня что-то не те, что были.

-- Нервы, Уолтерс? А я и не знал, что у вас есть нервы.

-- Понимаете, сэр, дом пустой, и тишина такая, да еще эта

странная штука на кухне. И потом, когда вы постучали в окно, я

подумал, что это опять вернулся он.

-- Кто он?

-- Сам не знаю. Не иначе, как дьявол, сэр. Он тут все

стоял под окном.

-- Кто стоял под окном и когда?

-- Часа два тому назад. Когда только начало темнеть. Я

сидел в кресле и читал. Не знаю, что меня толкнуло поднять

голову, но только в окошко, в нижнее стекло, на меня смотрело

чье-то лицо. Боже мой, сэр, что это была за рожа! Она мне будет

сниться по ночам.

-- Ну-ну, Уолтерс! Констеблю полиции не пристало так

говорить

-- Знаю, сэр, знаю. Но меня кинуло в дрожь, сэр, что

пользы скрывать? Она была не черная, сэр, и не белая, и ни

какого ни на есть известного мне цвета, а какая-то землистая,

что ли, в желтоватых разводах. И широченная, сэр, -- вдвое

больше вашего лица. А глядела-то как: выпученные глазища и

белые оскаленные зубы -- ну, совсем, точно голодный зверь.

Говорю вам, сэр, я пальцем не мог пошевелить, не мог вздохнуть,

пока это чудовище не исчезло, сэр шмыгнуло куда-то и пропало. Я

кинулся за ним в кусты, но там слава Богу, никого не оказалось.

-- Когда бы я не знал, что вы хороший работник, Уолтерс, я

бы за такие слова закатил вам выговор. Будь там сам дьявол,

полицейский на посту никак не должен говорить "слава Богу",

когда не сумел его схватить. Может, вам это все померещилось,

нервы шалят?

-- Проверить это очень просто, -- сказал Холмс, зажигая

свой карманный фонарик.

-- Да, -- доложил он, быстро осмотрев газон, -- башмаки,

по-моему, номер двенадцатый. Если у него и рост подстать, он

должен быть великаном.

-- Куда он делся?

-- Видимо, продрался сквозь кусты и выбежал на большую

дорогу.

На лице инспектора отразилось важное раздумье.

-- Ладно, -- сказал он. -- Кто бы это ни был и что бы он

ни затевал, его здесь нет, и мы должны заняться нашей прямой

задачей. С вашего разрешения, мистер Холмс, мы сейчас осмотрим

с вами дом.

В спальнях и гостиных тщательный обыск, по словам Бэйнса,

ничего особенного не дал. Очевидно, жильцы не привезли с собою

почти что ничего, и все вещи в доме, вплоть до последних

мелочей, были взяты на прокат. Оставлено было много одежды с

маркой "Маркс и К", Хай-Холборн". Телеграфный запрос уже был

сделан и тоже ничего не дал: Маркс знал о своем клиенте только

одно, что он исправный плательщик. Из собственного имущества

было обнаружено несколько табачных трубок, кое-какие романы --

два из них на испанском, -- устарелый револьвер системы Лефоше

да гитара -- вот, собственно, и все.

-- Тут ничего особенного, -- сказал Бэйнс, вышагивая со

свечой в руке из комнаты в комнату. -- Теперь, мистер Холмс, я

предложу вашему вниманию кухню.

Это было мрачное, с высоким потолком помещение окнами на

задний двор. В одном углу -- соломенная подстилка, служившая,

должно быть, повару постелью. Стол был завален початыми блюдами

со снедью и грязными тарелками -- остатки вчерашнего обеда.

-- Посмотрите вот на это, -- сказал Бэйнс. -- Как,

по-вашему, что это может быть?

Он поднес свечу к какому-то необыкновенному предмету,

приставленному к задней стенке посудного шкафа. Он был такой

сморщенный, съежившийся, выцветший, что не разберешь, что же

это такое. Можно было только сказать, что это что-то черное,

обтянутое кожей, и что похоже оно на крошечное человеческое

тельце. Посмотрев на него, я сперва подумал, что передо мною

мумия негритянского младенца, а потом мне показалось, что это

скорей сильно скрючившаяся и очень старая обезьянка. Я так и не

решил, чье же это в конце концов тело -- человеческое или

звериное? Посередине оно было опоясано двойною нитью бус из

белых ракушек.

-- Интересно... очень интересно! -- заметил Холмс,

вглядевшись в эти зловещие останки. -- Есть что-нибудь еще?

Бэйнс молча подвел нас к раковине и поднял над ней свечу.

По ней раскиданы были туловище и конечности зверски

растерзанной, с неощипанными перьями крупной белой птицы. Холмс

указал на оторванную голову с красным жабо на шее.

-- Белый петух, -- сказал он. -- Чрезвычайно интересно!

Случай в самом деле весьма любопытный.

Но самое зловещее мистер Бэйнс приберег напоследок. Он

вытащил из-под раковины цинковое ведро, полное крови. Потом

взял со стола и показал нам большое плоское блюдо с горой

изрубленных и обгорелых костей.

-- Здесь убивали и жгли. Это все мы выгребли из топки.

Утром у нас был тут врач. Говорит, кости не человеческие.

Холмс улыбался, потирая руки.

-- Должен вас поздравить, инспектор: вам достался очень

необычный и поучительный случай. Надеюсь, вас не обидит, если я

скажу вам, что ваши способности выше тех возможностей, какие

открыты перед вами.

Маленькие глазки Бэйнса засверкали от удовольствия.

-- Вы правы, мистер Холмс. Нас тут, в провинции, губит

застой. Такой случай, как этот, для человека редкая удача, и я

постараюсь не упустить ее. Что вы скажете об этих костях?

-- Кости ягненка, сказал бы я, или козленка.

-- А о белом петухе?

-- Любопытно, Бэйнс, очень любопытно. Я бы даже сказал --

уникально!

-- Да, сэр, в этом доме жили, наверно, очень странные

люди, и уклад у них был очень странный. Один из них погиб.

Может быть, его слуги проследили его и убили? Если так, мы их

перехватим; во всех портах стоят у нас посты. Но, на мой

взгляд, тут другое. Да, сэр, на мой взгляд, тут нечто совсем

другое.

-- Значит, у вас есть своя теория?

-- И я проверю ее сам, мистер Холмс. Мне это послужит к

чести. Вы уже составили себе репутацию, а мне свою надо еще

только утверждать. Хотелось бы мне, чтобы потом я мог говорить,

что решил задачу без вашей помощи.

Холмс добродушно рассмеялся.

-- Ладно, инспектор, -- сказал он. -- Ступайте своим

путем, а я пойду своим. Если я чего-то достигну, все будет к

вашим услугам по первой вашей просьбе. Пожалуй, я видел в доме

все, что было нужно; и мое время может быть потрачено с большей

пользой где-нибудь еще. All revoir1, желаю вам успеха. По

множеству тонких признаков, которые, верно, никому, кроме меня,

ничего не сказали бы, я видел, что Холмс напал на след.

Сторонним наблюдателям он показался бы спокойным, как всегда; и

тем не менее в его посветлевших глазах, в живости его движений

ощущалась какая-то еле сдерживаемая страстность и какая-то

напряженность, позволявшие мне заключить, что гон начался.

Холмс по своему обыкновению ничего не говорил, а я по своему --

не задавал вопросов. С меня было довольно и того, что я

участвую в охоте и оказываю другу посильную помощь, не отвлекая

его ненужными расспросами от неотступного размышления. В

положенное время он сам обратится ко мне.

Итак, я ждал, но, к своему все возрастающему

разочарованию, ждал напрасно. Проходил день за днем, а друг мой

не предпринимал никаких шагов. Как-то он съездил утром в город,

и по одному брошенному вскользь замечанию я понял, что он

заходил в Британский музей. Если не считать этого единственного

случая, он проводил свои дни в долгих и нередко одиноких

прогулках или в разговорах с местными кумушками, с которыми

завел знакомство.

-- По-моему, Уотсон, неделя в деревне принесет вам

неоценимую пользу, -- заметил он однажды. -- Так приятно

увидеть опять первые зеленые побеги на живой изгороди и сережки

на орешнике! С лопатой в руке, с ботанизиркой и кратким

определителем растений тут отлично можно отдохнуть, расширяя

при том свои знания.

Он и сам бродяжил в таком снаряжении, но вечерами мог

предъявить довольно скудный сбор трав и цветов.

В наших прогулках мы иногда набредали на инспектора

Бэйяса. Толстое, красное его лицо, когда он здоровался с моим

спутником, собиралось в складки от широкой улыбки, маленькие

глазки поблескивали. О розысках своих он говорил немного, но из

этого немногого мы могли заключить, что и он вполне доволен

ходом дела. Все же, признаюсь, я порядком удивился, когда дней

через пять после убийства, развернув утром газету, я увидел

набранное огромными буквами:

ТАЙНА ОКСШОТТА РАСКРЫТА

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ УБИЙЦА АРЕСТОВАН

Холмс, как ужаленный, подскочил в своем кресле, когда я

прочитал вслух эти заголовки.

-- Быть не может! -- вскричал он. -- Это что ж означает,

что Бэйнс его накрыл?

-- Очевидно, так, -- сказал я, пробежав глазами следующую

заметку.

"Сильное волнение охватило город Эшер и его окрестности,

когда вчера поздно вечером распространилось известие об аресте,

произведенном в связи с Оксшоттским убийством. Наши читатели,

вероятно, помнят, что мистер Гарсия из Сиреневой Сторожки был

найден мертвым на Оксшоттском Выгоне, причем на его теле были

обнаружены следы, с несомненностью говорящие о насильственной

смерти; и что в ту же ночь его лакей и повар сбежали, что

наводило на мысль об их соучастии в убийстве. Есть

предположение, очень вероятное, хотя и недоказанное, что

покойный хранил в доме ценности, похищение которых и явилось

мотивом преступления. Инспектор Бэйнс, ведущий это дело,

прилагал все усилия к обнаружению места укрытия преступников и

не без оснований полагал, что они не могли сбежать далеко, а

укрылись в каком-то заранее подготовленном убежище. Однако с

самого начала представлялось несомненным, что беглецы

непременно будут обнаружены, так как повар, по свидетельству

двух-трех разносчиков, мельком видевших его в окно, обладает

чрезвычайно приметной внешностью: это очень рослый и на

редкость безобразный мулат с желтоватым лицом резко выраженного

негритянского склада. Человека этого уже видели после свершения

убийства: констебль Уолтерс обнаружил его и пытался

преследовать, когда тот в первый же, вечер имел дерзость

наведаться в Сиреневую Сторожку. Рассчитав, что для такого

посещения мулат должен был иметь какую-то цель и, значит, по

всей вероятности, повторит свою попытку, инспектор Бэйнс

оставил дом пустым, по поместил засаду в кустах. Ночью мулат

попал в ловушку и был схвачен после борьбы, в которой этот

дикарь жестоко укусил констебля Даунинга. После первых допросов

арестованного полиции, очевидно, разрешат дальнейшее содержание

его под стражей, и его поимка вселяет надежду, что Оксшоттская

тайна будет вскоре раскрыта".

-- Нужно немедленно повидаться с Бэйнсом! -- закричал

Холмс. -- Времени в обрез, но мы еще успеем застать его дома.

Мы быстро прошли деревенскую улицу и, как и ожидали,

захватили инспектора при выходе из дому.

-- Читали, мистер Холмс? -- спросил он, протягивая нам

газету.

-- Да, Бэйнс, читал. Не примите в обиду, но я позволю себе

подружески предостеречь вас.

-- Предостеречь, мистер Холмс?

-- Я и сам вникал в это дело, и я уверен, что вы на ложном

пути. Не хочется мне, чтобы вы слишком долго блуждали

понапрасну, пока убедитесь в этом сами!

-- Очень любезно с вашей стороны, мистер Холмс.

-- Уверяю вас, я говорю это, желая вам добра.

Мне показалось, будто Бэйнс чуть подмигнул одним своим

крошечным глазом.

-- Мы условились, что будем работать каждый сам по себе,

мистер Холмс. И я следую уговору.

-- Ага, очень хорошо, -- сказал Холмс. -- Так уж не

ругайте меня потом.

-- Зачем же, сэр? Я вижу, что вы со мной по-хорошему. Но у

каждого своя система, мистер Холмс. Вы действуете по своей, а

я, может, по своей.

-- Не будем больше об этом говорить.

-- Я всегда с удовольствием поделюсь с вами новостями.

Этот парень совершенный дикарь, силен, как ломовая лошадь, и

свиреп, как черт. Он Даунингу чуть совсем не откусил большой

палец, пока мы с ним совладали. Он по-английски ни слова, и мы

ничего не можем вытянуть из него -- мычит и только.

-- У вас, вы думаете, есть доказательства, что он убил

своего хозяина?

-- Я этого не говорю, мистер Холмс. Не говорю. У нас у

каждого своя дорожка. Вы пробуете идти по вашей, я по своей.

Ведь так мы договорились?

-- Не пойму я этого человека, -- сказал, пожимая плечами,

Холмс, когда мы вышли от инспектора. -- Сам себе яму роет. Что

ж, попробуем, как он говорит, идти каждый своей дорожкой и

посмотрим, что из этого получится. А все-таки этот инспектор

Бэйнс не так прост -- я тут чего-то не понял.

-- Сядьте же в это кресло, Уотсон, -- сказал Холмс, когда

мы вернулись в свои комнаты в "Быке". -- Я хочу, чтобы вы

уяснили себе ситуацию, так как сегодня вечером мне, возможно,

понадобится ваша помощь. Сейчас я покажу вам, как шло,

насколько я мог проследить, развитие этого случая. Он как будто

вовсе и не сложен в основных своих чертах, а между тем

представляет неожиданные трудности для ареста виновных. В этом

смысле у нас остаются пробелы, которые еще предстоит заполнить.

Вернемся к записке, полученной Гарсией за обедом в день

его смерти. Мы можем отбросить идею Бэйнса, что в деле замешаны

слуги Гарсии. Это опровергается тем, что он сам же постарался

завлечь в дом Скотт-Эклса, что могло быть сделано единственно в

целях алиби. Значит, именно Гарсия замыслил какое-то

предприятие -- и, по-видимому, преступное -- на ту самую ночь,

когда он встретил свою смерть. Я говорю "преступное", потому

что, только замыслив преступное, человек желает подготовить

себе алиби. Кто же тогда всего вероятней лишил его жизни?

Конечно, тот, против кого был направлен его преступный умысел.

До сих пор мы, как мне кажется, стоим на твердой почве.

Теперь нам видно, что могло послужить причиной к

исчезновению слуг Гарсии. Они были оба соучастниками в том

неизвестном нам покушении. Если бы к возвращению Гарсии оно

было бы уже совершено, всякое подозрение отпало бы благодаря

свидетельству англичанина и все прошло бы безнаказанно. Но

покушение сопряжено было с опасностью, и если бы к намеченному

часу Гарсия не вернулся, это означало бы, что он сам поплатился

жизнью. Поэтому они условились, что в этом случае двое его

подчиненных должны уйти в какое-то заранее приготовленное

место, где они могли бы укрыться от преследования, чтобы в

дальнейшем повторить свою попытку. Так, не правда ли, все факты

получают объяснение?

Передо мною все легло, точно распутанная пряжа. Я, как

всегда, только диву давался, как мне раньше не было это столь

же очевидно самому.

-- А почему же один из слуг вернулся?

-- Мы можем представить себе, что при побеге он в спешке

забыл захватить какую-то вещь, очень ему дорогую -- такую, что

расстаться с ней для него невыносимо. Как, по-вашему, это

объяснимо бы его упрямые попытки вернуться за нею?

-- Хорошо. Следующее звено?

-- Следующее звено -- записка, полученная Гарсией за

обедом. Это нить, ведущая к другому сообщнику. Где же мы найдем

ее второй конец? Я вам уже показывал, что его надо искать в

некоем большом доме и что число больших домов ограниченно. Свои

первые дни в деревне я посвятил планомерным прогулкам, и,

гуляя, я между своими ботаническими поисками ознакомился со

всеми большими домами и выведал семейную историю их обитателей.

Один из этих домов -- и только один -- привлек мое внимание.

Это Дозорная Башня, знаменитый старый замок времен Якова 1. Он

стоит в одной миле от того конца Оксшотта и менее чем в

полумиле от места, где разыгралась трагедия. Все прочие большие

дома принадлежат прозаическим, почтенным людям, живущим

размеренной жизнью, далекой от всякой романтики. А вот мистер

Хендерсон из Дозорной Башни выглядел во всех рассказах

необыкновенным человеком, с которым могут происходить

необыкновенные вещи. Поэтому я сосредоточил свое внимание на

нем и его домашних.

Удивительные это люди, Уотсон, и всех удивительней он сам.

Я исхитрился явиться к нему под благовидным предлогом, но,

кажется, я прочел в его темных, глубоко запавших,

подозрительных глазах, что он безошибочно разгадал мою

действительную цель. Это человек лет пятидесяти, крепкий,

энергичный, со стальными волосами, густыми, черными, кустистыми

бровями, поступью оленя и осанкой императора -- жестокий,

властный человек, снаружи пергамент, а под ним раскаленное

железо. Он или иностранец или же долго жил в тропиках, потому

что он желтый и высохший, но тугой, как плеть. Его друг и

секретарь, мистер Лукас, тот, несомненно, иностранец,

шоколадно-коричневый, коварный и вкрадчивый -- с кошачьей

повадкой и ядовито-любезным разговором. Как видите, Уотсон,

теперь перед нами уже две группы иностранцев, одна в Сиреневой

Сторожке, другая в Дозорной Башне. Таким образом, наши пробелы

понемногу заполняются.

Эти два человека, связанные дружбой и взаимным доверием,

составляют ядро второй группы; но в доме есть еще одна особа,

может быть, более важная для нас в смысле наших розысков. У

Хендерсона двое детей -- две дочки, одна тринадцати, другая

одиннадцати лет. Гувернанткой при них -- мисс Вернет,

англичанка лет сорока. И есть еще доверенный лакей. Эта

небольшая компания образует тесную семью: они всегда

путешествуют вместе, а Хендерсон, надо сказать, большой

путешественник, он вечно в разъездах. Он всего лишь несколько

недель как вернулся в Дозорную Башню после годичного

отсутствия. Добавлю, что он несметно богат и может с легкостью

удовлетворить свою любую прихоть. Дом его полон всяких

буфетчиков, лакеев, горничных и прочей прислуги -- обычный

зажравшийся и обленившийся штат большого барского дома в

английской деревне.

Все это я знаю частью из деревенских сплетен, частью по

собственным наблюдениям. Нет лучшего орудия для этой цели, чем

уволенные слуги с их обидой, и мне выпала удача найти одного

такого. Я говорю "удача", но я не встретил бы ее на своем пути,

если б не искал. Как заметил Бэйнс, у нас у каждого есть своя

система. Вот система-то моя и помогла мне найти Джона Уорнера,

бывшего садовника с Дозорной Башни, которого властный хозяин

под горячую руку уволил. А у него, со своей стороны, есть

друзья среди живущих в доме слуг, которые все до одного

трепещут перед своим Господином и ненавидят его. Таким образом

у меня оказался ключ к тайнам дома.

Странные люди, Уотсон! Я, может быть, там еще не во всем

разобрался, но это, во всяком случае, очень странные люди! Дом

на два крыла, и слуги живут все в одном крыле, семья в другом.

Между теми и другими нет иного связующего звена, кроме личного

лакея самого Хендерсона, прислуживающего также всей семье за

столом. Все подается к некой двери, соединяющей обе половины.

Гувернантка с девочками чуть ли вообще никуда не выходит за

пределы сада. Хендерсон никогда, ни под каким видом не выходит

из дому один. Его всюду сопровождает, как тень, его темнолицый

секретарь. Слуги говорят между собой, будто он страшно чего-то

боится. "Душу дьяволу продал за деньги, -- говорит Уорнер, вот

и ждет, что кредитор придет истребовать свое". Никто понятия не

имеет, кто они и откуда явились. Они очень необузданны.

Хендерсону дважды случилось отхлестать человека плеткой, и

только тугой кошелек оба раза позволил ему, откупившись

большими деньгами, уйти от суда.

Теперь, Уотсон, давайте обсудим ситуацию в свете этих

добавочных сведений. Мы можем с достоверностью принять, что

записка была от кого-то из слуг этого странного дома и

приглашала Гарсию осуществить некое покушение согласно ранее

составленному плану. Кем написана записка? Кем-то внутри

цитадели -- и при том женщиной. Так кем же тогда, если не мисс

Вернет, гувернанткой? Все наше построение, очевидно, приводит

нас к ней. Во всяком случае, мы можем принять это как гипотезу

и посмотрим, какие следствия она за собой повлечет. Я могу

добавить, что возраст мисс Вернет и ее репутация, бесспорно,

исключают мою первую мысль, что подоплекой в этом деле могла

быть какая-то любовная история.

Если записка от нее, то, по всей вероятности, эта женщина

-- друг и сообщница Гарсии. Тогда как же она должна была себя

повести, узнав о его смерти? Если он встретил свой конец, когда

сам совершал беззаконное дело, сообщница должна держать рот на

замке. Все же в сердце она, конечно, затаила жестокую ненависть

к его убийцам и, наверно, чем только может, станет помогать

отмщению за него. Так нельзя ли нам повидаться с ней и

воспользоваться ее помощью? Это первое, что мне пришло на ум.

Но тут перед нами встает один зловещий факт. С ночи убийства

никто и нигде не видел мисс Вернет. Она еще с вечера точно

исчезла. Жива ли она? Может быть, и ее постигла смерть в ту же

ночь -- вместе с другом, которого она призывала? Или ее только

держат взаперти? Вот вопрос, на который мы должны дать ответ.

Вы оцените, Уотсон, всю трудность положения. Нам не на что

опереться, чтобы требовать вмешательства закона. Наше

построение покажется фантасмагорией, если с ним явиться к

судье. Что женщина исчезла, не поставят ни во что, -- весь

уклад этого странного дома таков, что любой из его обитателей

может неделю не показываться людям на глаза. А между тем

женщине, возможно, в любую минуту грозит смерть. В моей власти

наблюдать за домом, поставить своего человека, Уорнера,

сторожить у ворот -- и только. Но мы же не можем дать делу идти

своим ходом. Если закон бессилен, мы должны взять риск на себя.

-- Что же вы предлагаете?

-- Я знаю, в какой она комнате. Туда можно пробраться с

крыши флигеля. Мое предложение: не попробовать ли нам с вами

сегодня ночью проникнуть в самое сердце тайны?

Перспектива, должен я признаться, была не слишком

заманчива. Старый дом, дышащий убийством, странные и страшные

его обитатели, тайные опасности, подстерегающие приходящего, и

то, что мы сами при этом выступаем правонарушителями, -- все

это, взятое вместе, охлаждало мой пыл. Но было в холодных

рассуждениях Холмса нечто такое, что вы, не дрогнув, пошли бы с

ним на самое рискованное дело. Вы знали, что так и только так

можно найти решение задачи. Я молча пожал ему руку, и жребий

был брошен.

Но нашему расследованию не суждено было закончиться такою

авантюрой. Было около пяти часов, мартовский вечер уже стелил

свои тени, когда в комнату к нам ворвался в сильном возбуждении

какой-то деревенский житель.

-- Они уехали, мистер Холмс. С последним поездом. Леди

вырвалась, она в моем кэбе -- здесь, внизу.

-- Превосходно, Уорнер! -- прокричал, вскочив на ноги,

Холмс. -- Уотсон, пробелы быстро заполняются!

Женщина в кэбе была в полуобмороке от нервного истощения.

На ее горбоносом, исхудалом лице лежал отпечаток какой-то

недавней трагедии. Ее голова безжизненно свесилась на грудь,

но, когда она подняла голову и тупо повела глазами, я увидел

черные точки зрачков на серых радужных оболочках: ее опоили

опиумом.

-- Я поджидал у ворот, как вы наказывали, мистер Холмс, --

докладывал наш тайный агент, хендерсоновский уволенный

садовник. -- Когда они выехали в карете, я двинул за ними

следом на станцию. Леди шла по платформе, как во сне, но, когда

они стали сажать ее в поезд, она ожила и давай отбиваться. Они

впихнули ее в вагон. Она стала опять вырываться. Я вступился за

нее, посадил ее в свой кэб, и вот мы здесь. Никогда не забуду,

с каким лицом глядел на меня в окно вагона этот человек, когда

я ее уводил. Его бы воля -- не долго б я пожил на свете. Черные

глаза, лицо желтое, сам осклабился -- сущий дьявол!

Мы внесли женщину наверх, уложили на диван, и две чашки

крепчайшего кофе быстро разогнали пары опиума и прояснили ее

мысли. Холмс вызвал Бэйнса и коротко объяснил ему, как обстоит

дело.

-- Прекрасно, сэр, вы мне доставили то, чего мне не

хватало, -- показания свидетельницы, -- с жаром сказал

инспектор, пожимая руку моему другу. -- Я ведь с самого начала

шел с вами по одному и тому же следу.

-- Как? Вы подозревали Хендерсона?

-- Когда вы, мистер Холмс, прятались в кустах у Дозорной

Башни, я там сидел в саду на дереве и смотрел на вас сверху.

Все дело было в том, кто первый добудет доказательства.

-- Зачем же тогда вы арестовали мулата?

Бэйнс усмехнулся.

-- Я был уверен, что этот Хендерсон, как он себя называет,

понял, что попал под подозрение, и, значит, будет начеку и не

шелохнется, покуда чует над собой опасность. Вот я и арестовал

не того человека -- пусть его думает, что у нас другие

подозрения. Я знал, что тут он, вероятно, попробует смыться и

даст нам возможность подобраться к мисс Вернет.

Холмс положил руку на плечо инспектору.

-- Вы далеко пойдете в своей профессии, -- сказал он. -- У

вас есть чутье и интуиция.

Бэйнс покраснел от удовольствия.

-- У меня всю неделю караулил на станции сотрудник в

штатской одежде. Куда бы кто из "Башни" ни поехал, он проследил

бы. Но когда мисс Вернет вырвалась, он, видно, растерялся. К

счастью, ваш человек ее подхватил, и все обернулось

благополучно. Мы, ясное дело, не можем арестовать их без ее

показаний, так что чем скорей мы снимем допрос, тем лучше.

-- Она приходит в себя, -- сказал Холмс, поглядев на

гувернантку. -- Но скажите мне, Бэйнс, кто он, этот Хендерсон?

-- Хендерсон, -- ответил инспектор, -- это дон Мурильо,

известный когда-то под прозванием Тигра из Сан-Педро.

Тигр из Сан-Педро! Вся его история мгновенно пронеслась в

моей памяти. За ним утвердилась слава самого низкого,

кровожадного тирана, какой когда-либо правил страной,

притязающей на цивилизованность. Сильный, бесстрашный,

энергичный -- этих качеств оказалось довольно, чтобы он мог

принудить устрашенный народ терпеть его мерзкие пороки чуть не

двенадцать лет. Его имя повергало в ужас всю Центральную

Америку. К концу этого срока поднялось против него всеобщее

восстание. Но он был так же хитер, как жесток, и при первом же

слухе о надвигающихся беспорядках тайно вывез свои богатства на

пароходе с экипажем из своих приверженцев. На другой день

повстанцы ворвались в пустой дворец. Диктатор, его двое детей,

его секретарь, его сокровища -- все ускользнуло от них. С этого

часа он исчез из мира, и в европейской печати часто

обсуждалось, не скрывается ли он за той или другою личностью.

-- Да, сэр, дон Мурильо, Тигр из Сан-Педро, -- продолжал

Бэйнс. -- Загляните в справочник, и вы увидите, что цвета

Сан-Педро -- зеленый и белый, те же, что в нашей записке,

мистер Холмс. Он взял себе имя "Хендерсон", но я проследил его

через Париж, Рим и Мадрид вплоть до Барселоны, где

пришвартовался его пароход в восемьдесят шестом году. Все это

время его разыскивали, чтобы отомстить ему, но только недавно

им удалось его выследить.

-- Его нашли год тому назад, -- сказала мисс Вернет.

Приподнявшись на локте, она теперь напряженно следила за

разговором. -- Было уже одно покушение на его жизнь, но

какой-то злой гений ограждает его. Вот и сейчас благородный,

рыцарственный Гарсия погиб, а это чудовище вышло невредимым. Но

придет другой и третий, пока однажды не совершится над злодеем

правый суд. Это верно, как то, что завтра встанет солнце. -- Ее

худые руки сжались в кулаки, и страстная ненависть выбелила ее

изможденное лицо.

-- Но как вы, мисс Вернет, оказались втянуты в это дело?

-- спросил Холмс. -- Дама, англичанка, вдруг вступает в заговор

убийц?

-- Я вступила в заговор, потому что только таким путем

могли свершиться правосудие. Какое дело английскому закону до

моря крови, пролитой много лет назад в Сан-Педро, или до судна,

груженного ценностями, которые украдены этим человеком? Для вас

это все равно как преступления, совершенные на другой планете.

Но мы-то знаем. Мы знаем правду, выстраданную в горе и муках.

Для нас нет в преисподней дьявола, подобного Хуану Мурильо, и

нет на земле покоя, пока его жертвы еще взывают о мести.

-- Он, бесспорно, таков, как вы говорите, -- вставил

Холмс. -- Я наслышан о его жестокости. Но как это коснулось

лично вас?

-- Расскажу вам все. Этот негодяй избрал своим

политическим принципом расправляться под тем или другим

предлогом с каждым, кто мог бы со временем стать для него

опасным соперником. Мой муж (да, мое настоящее имя -- сеньора

Висенте Дурандо), мой муж, Висенте Дурандо, был посланником

Сан-Педро в Лондоне. Здесь мы встретились с ним, и он на мне

женился. Не было на земле человека благородней его. На мое горе

Мурильо прослышал о его даровитости, отозвал его под каким-то

предлогом и отдал под расстрел. Предчувствуя свою судьбу, муж

отказался взять меня с собой. Его земли и все имущество были

конфискованы, я осталась одна со своим горем и без средств к

существованию.

Потом произошло падение тирана. Он бежал, как вы сейчас

рассказывали. Но многие из тех, чью жизнь он искалечил, чьи

родные и близкие претерпели пытки и смерть от его руки, не

примирились с таким исходом. Они сплотились в союз, который не

распадется до тех пор, пока не сделает своего дела. Как только

мы разведали, что низвергнутый деспот скрывается под видом

Хендерсона, на меня возложили задачу наняться к нему на службу

и извещать остальных при его переездах. Мне удалось выполнить

задачу, получив место гувернантки в его доме. Он и не

подозревал, что каждый день садится за стол с той самой

женщиной, мужа которой он без суда, единым росчерком пера

послал на казнь. Я улыбалась ему, добросовестно воспитывала его

дочерей -- и ждала своего часа. Одно покушение было сделано в

Париже и сорвалось. Мы метались туда и сюда по Европе, чтобы

сбить преследователей со следа, и наконец вернулись в этот дом,

который он снял еще при первом своем приезде в Англию.

Но и здесь ждали вершители правосудия. Понимая, что он

непременно вернется сюда, Гарсия, чей отец до Мурильо занимал в

Сан-Педро высший правительственный пост, ждал его здесь с двумя

своими верными товарищами -- людьми невысокого звания, но

которым, как и ему, было за что мстить. Днем он едва ли смог бы

что-то сделать, так как Мурильо соблюдал всемерную осторожность

и не выходил из дому иначе, как в сопровождении своего

сподвижника Лукаса, или Лопеса, как его именовали в дни его

величия. Ночью, однако, он спал один, и тут мститель мог бы к

нему подобраться. Однажды вечером, как было заранее условлено,

я собралась послать другу последние указания, так как Мурильо

был всегда настороже и непрестанно менял спальню. Я должна была

проследить, чтобы входная дверь была не заперта, и зеленым или

белым светом в окне дать знать, что все благополучно или что

попытку лучше отложить.

Но все у нас пошло вкривь и вкось. Я чем-то возбудила

подозрение у Лопеса, секретаря. Он подкрался сзади и, как

только я дописала записку, набросился на меня. Вдвоем с

хозяином он уволок меня в мою комнату, и здесь они держали надо

мною суд как над уличенной предательницей. Во время суда они не

раз готовы были всадить в меня нож -- и всадили бы, когда бы

знали, как потом уйти от ответа. Наконец после долгих споров

они пришли к заключению, что убивать меня слишком опасно. Но

они решили раз и навсегда разделаться с Гарсией. Мне заткнули

рот, и Мурильо выкручивал мне руки до тех пор, пока я не дала

ему адрес. Клянусь вам, я дала бы ему выкрутить их вовсе, если

бы знала, что грозило Гарсии. Лопес сам надписал адрес на моей

записке, запечатал ее своею запонкой и отправил ее со слугой,

испанцем Хосе. Как они его убили, я не знаю, одно мне ясно, --

что погиб он от руки Мурильо, потому что Лопес остался стеречь

меня. Дорога вьется по зарослям дрока, так он, должно быть,

подстерег его в кустах и там оглушил его и прикончил.

Сперва они думали дать Гарсии войти в дом и затем убить,

как будто пойманного с поличным грабителя; но потом рассудили,

что если их припутают к следствию и станут снимать с них

допрос, то сразу откроется, кто они такие, и огласка вскоре

навлечет на них новое покушение. А так со смертью Гарсии

преследование могло и вовсе прекратиться, потому что эта прямая

расправа отпугнула бы других от подобных попыток.

Они теперь могли бы успокоиться, если бы не то, что я

знала об их преступлении. Я не сомневаюсь, что моя жизнь не раз

висела на волоске. Меня заперли в моей комнате, грозили мне

всякими ужасами, всячески истязали, чтобы сломить мой дух --

видите эту ножевую рану на моем плече, эти синяки по всей руке,

-- а когда я попробовала раз закричать в окно, мне забили в

горло кляп. Пять дней длилось это тюремное заключение, и есть

мне давали совсем мало -- только-только, чтобы с голоду не

умереть. Сегодня к часу дня мне принесли хороший завтрак, но я

сразу поняла, что в него чего-то намешали. Помню, меня в

каком-то полусне не то вели, не то несли к карете; в том же

состоянии посадили в поезд. Только, когда дернулись колеса, я

вдруг поняла, что моя свобода в моих руках. Я соскочила, меня

пробовали втащить обратно, и, если бы не пришел на помощь этот

добрый человек, который усадил меня в свой кэб, мне бы не

вырваться от них. Теперь, слава Богу, им уже мной не завладеть

никогда.

Мы все напряженно слушали этот удивительный рассказ.

Первым прервал молчание Холмс.

-- Трудности для нас еще не кончились, -- заметил он,

покачав головой. -- С полицией наше дело закончено, начинается

работа для суда.

-- В том-то и суть, -- сказал я. -- Ловкий адвокат сумеет

представить это как меру самозащиты. За ними может числиться

сотня преступлений, н6 судить их будут сейчас только за это

одно.

-- Ну нет! -- бойко возразил Бэйнс. -- Не так он плох, наш

закон. Самозащита -- это одно. А умышленно заманить человека с

целью убить его -- это совсем другое, какой бы опасности вы от

него ни страшились. Нет, нет, нам ничего не поставят в вину,

когда обитатели Дозорной Башни предстанут пред судом на

ближайшей сессии в Гилдфорде.

История, однако, говорит, что если Тигр из Сан-Педро

получил наконец по заслугам, то это случилось еще не сразу.

Коварный и смелый, он со своим сообщником ушел от

преследователей, зайдя на Эдмонтон-стрит в какой-то пансион и

выйдя из него задними воротами на Керзон-сквер.

С того дня в Англии их больше не видели. А полгода спустя

в Мадриде, в гостинице "Эскуриал", были убиты в своих номерах

некий маркиз Монтальва и его секретарь, сеньор Рулли.

Преступление приписывалось нигилистам, но захватить убийц так и

не удалось. Инспектор Бэйнс зашел к нам на Бейкер-стрит и

показал газету, где описывались темное лицо секретаря и

властные черты хозяина, его магнетические черные глаза, его

косматые брови. У нас не осталось сомнений, что правосудие,

p>хоть и запоздалое, наконец свершилось.

-- Сумбурное дело, мой дорогой Уотсон, -- сказал Холмс,

покуривая свою вечернюю трубку. -- Вам едва ли удастся

представить его в том сжатом изложении, которое так любезно

вашему сердцу. Оно раскинулось на два материка, охватывает две

группы таинственных личностей и вдобавок осложняется

присутствием респектабельного гостя, нашего друга Скотт-Эклса,

привлечение которого показывает мне, что покойный Гарсия

обладал вкусом к интриге и развитым инстинктом самосохранения.

Тут замечательно только то, что в дебрях всяческих возможностей

мы с нашим достойным сотрудником, инспектором Бэйнсом, оба

цепко ухватились за самое существенное, и это правильно вело

нас по извивам кривой тропы. Что-нибудь все-таки остается, что

не совсем вам ясно?

-- Чего ради возвращался повар-мулат?

-- Думаю, на это нам ответит та странная вещь на кухне.

Человек этот -- неразвитый дикарь из глухих лесов Сан-Педро, и

это был его фетиш. Когда он со своим товарищем бежал в их

заранее подготовленное убежище, где, несомненно, уже засел

кто-то из их сообщников, товарищ уговорил его не брать с собой

такую громоздкую улику. Но сердце мулата не могло от нее

оторваться, и на другой же день он потянулся к ней. Заглядывает

в окно, видит полисмена Уолтерса -- дом занят! Он переждал еще

три дня, и тут его вера или его суеверие толкнули его сделать

новую попытку. Инспектор Бэйнс, хотя передо мной и делал вид,

что недооценивает этот инцидент, на самом деле со свойственной

ему проницательностью понял все его значение и расставил мулату

ловушку, в которую тот и попался. Что-нибудь еще, Уотсон?

-- Растерзанная птица, кровь в ведре, обугленные кости --

вся тайна ведьминской кухни.

Холмс улыбался, раскрывая свой блокнот на длинной выписке.

-- Я провел целое утро в Британском музее, читая по этим и

смежным вопросам. Вот вам цитата из книги Эккермана "Вудуизм и

негритянские религии":

"Убежденный вудуист никогда не приступит ни к какому

важному делу, не принеся установленной жертвы своим нечистым

Богам, дабы умилостивить их. В чрезвычайных случаях эти обряды

принимают вид человеческого жертвоприношения, сопровождающегося

людоедством. Обычно же в жертву приносится белый петух,

которого раздирают на куски живьем, или черный козел, которому

перерезают горло, а тело сжигают".

Как видите, наш темнокожий друг проводил обряд по всем

правилам своей религии. Да, Уотсон, дикая история, -- добавил

Холмс, медленно закрывая на застежку свой блокнот, -- но, как я

имел уже случай заметить, от дикого до ужасного только шаг.

Примечания

1 До свидания {франц.).

Вампир в Суссексе

Холмс внимательно прочел небольшую, в несколько строк

записку, доставленную вечерней почтой, и с коротким, сухим

смешком, означавшим у него веселый смех, перекинул ее мне.

-- Право, трудно себе представить более нелепую мешанину

из современности и средневековья, трезвейшей прозы и дикой

фантазии. Что вы на это скажете, Уотсон?

В записке стояло:

"Олд-Джюри.46

19 ноября

Касательно вампиров.

Сэр!

Наш клиент мистер Роберт Фергюсон, компаньон торгового

дома "Фергюсон и Мюирхед, поставщики чая" на Минсинг-лейн,

запросил нас касательно вампиров. Поскольку наша фирма

занимается исключительно оценкой и налогообложением машинного

оборудования, вопрос этот едва ли относится к нашей

компетенции, и мы рекомендовали мистеру Фергюсону обратиться и

Вам. У нас свежо в памяти Ваше успешное расследование дела

Матильды Бригс.

С почтением, сэр,

Моррисон, Моррисон и Додд".

-- Матильда Бригс, друг мой Уотсон, отнюдь не имя

молоденькой девушки, -- проговорил Холмс задумчиво.

Так назывался корабль. В истории с ним немалую роль

сыграла гигантская крыса, обитающая на Суматре. Но еще не

пришло время поведать миру те события... Так что же нам

известно о вампирах? Или и к нашей компетенции это не

относится? Конечно, все лучше скуки и безделья, но, право, нас,

кажется, приглашают в сказку Гримма. Протяните-ка руку, Уотсон,

посмотрим, что мы найдем под буквой "В".

Откинувшись назад, я достал с полки за спиной толстый

справочник. Кое-как приладив его у себя на колене, Холмс

любовно, смакуя каждое слово, проглядывал собственные записи

своих подвигов и сведений, накопленных им за долгую жизнь.

-- "Глория Скотт"... -- читал он. -- Скверная была история

с этим кораблем. Мне припоминается, что вы, Уотсон, запечатлели

ее на бумаге, хотя результат ваших трудов не дал мне основания

поздравить вас с успехом... "Гила, или ядовитая ящерица"...

Поразительно интересное дело. "Гадюки"... "Виктория, цирковая

прима"... "Виктор Линч, подделыватель подписей"... "Вигор,

Хаммерсмитское чудо"... "Вандербильт и медвежатник"... Ага! Как

раз то, что нам требуется. Спасибо старику -- не подвел.

Другого такого справочника не сыщешь. Слушайте, Уотсон:

"Вампиры в Венгрии". А вот еще: "Вампиры в Трансильвании".

С выражением живейшего интереса он листал страницу за

страницей, читая с большим вниманием, но вскоре отшвырнул книгу

и сказал разочарованно:

-- Чепуха, Уотсон, сущая чепуха. Какое нам дело до

разгуливающих по земле мертвецов, которых можно загнать обратно

в могилу, только вбив им кол в сердце? Абсолютная ерунда.

-- Но, позвольте, вампир не обязательно мертвец, ---

запротестовал я. -- Такими делами занимаются и живые люди. Я,

например, читал о стариках, сосавших кровь младенцев в надежде

вернуть себе молодость.

-- Совершенно правильно. Здесь эти сказки тоже

упоминаются. Но можно ли относиться к подобным вещам серьезно?

Наше агентство частного сыска обеими ногами стоит на земле и

будет стоять так и впредь. Реальная действительность --

достаточно широкое поле для нашей деятельности, с привидениями

к нам пусть не адресуются. Полагаю, что мистера Роберта

Фергюсона не следует принимать всерьез. Не исключено, что вот

это письмо писано им самим, быть может, оно прольет свет на

обстоятельства, явившиеся причиной его беспокойства.

Холмс взял конверт, пришедший с той же почтой и

пролежавший на столе незамеченным, пока шло чтение первого

письма. Он принялся за второе послание с веселой, иронической

усмешкой, но постепенно она уступила место выражению

глубочайшего интереса и сосредоточенности. Дочитав до конца, он

некоторое время сидел молча, погруженный в свои мысли;

исписанный листок свободно повис у него в пальцах. Наконец,

вздрогнув, Холмс разом очнулся от задумчивости.

-- Чизмен, Лемберли. Где находится Лемберли?

-- В Суссексе, к югу от Хоршема.

-- Не так уж далеко, а? Ну, а что такое Чизмен?

-- Я знаю Лемберли -- провинциальный уголок. Сплошь

старые, многовековой давности дома, носящие имена первых хозяев

-- Чизмен, Одли, Харви, Карритон, -- сами люди давно забыты, но

имена их живут в построенных ими домах.

-- Совершенно верно, -- ответил Холмс сухо. Одной из

странностей этой гордой, независимой натуры была способность с

необычайной быстротой запечатлевать в своем мозгу всякое новое

сведение, но редко признавать заслугу того, кто его этим

сведением обогатил. -- К концу расследования мы, вероятно,

узнаем очень многое об этом Чизмене в Лемберли. Письмо, как я и

предполагал, от Роберта Фергюсона. Кстати, он уверяет, что

знаком с вами.

-- Со мной?

-- Прочтите сами.

Он протянул мне письмо через стол. Адрес отправителя

гласил: "Чизмен, Лемберли".

Я стал читать:

"Уважаемый мистер Холмс!

Мне посоветовали обратиться к Вам, но дело мое столь

деликатного свойства, что я затрудняюсь изложить его на бумаге.

Я выступаю от имени моего друга. Лет пять тому назад он женился

на молодой девушке, уроженке Перу, дочери перуанского

коммерсанта, с которым познакомился в ходе переговоров

относительно импорта нитратов. Молодая перуанка очень хороша

собой, но ее иноземное происхождение и чуждая религия привели к

расхождению интересов и чувств между мужем и женой, и любовь

моего друга к жене стала несколько остывать. Он даже готов был

считать их союз ошибкой. Он видел, что некоторые черты ее

характера навсегда останутся для него непостижимыми. Все это

было особенно мучительно потому, что эта женщина, по-видимому,

необычайно любящая и преданная ему супруга.

Перехожу к событиям, которые надеюсь наложить точнее при

встрече. Цель этого письма лишь дать общее о них представление

и выяснить, согласны ли Вы заняться этим делом. Последнее время

жена моего друга стала вести себя очень странно, поступки ее

шли совершенно вразрез с ее обычно мягким и кротким нравом.

Друг мой женат вторично, и от первого брака у него есть

пятнадцатилетний сын -- очаровательный мальчик, с нежным,

любящим сердцем, несмотря на то, что несчастный случай еще в

детстве сделал его калекой. Теперешняя жена моего друга дважды

и без малейшего повода набрасывалась на бедного ребенка с

побоями. Один раз ударила его палкой по руке с такой силой, что

от удара остался большой рубец.

Но все это не столь существенно по сравнению с ее

отношением к собственному ребенку, прелестному мальчугану,

которому не исполнилось и года. Как-то кормилица на несколько

минут оставила его в детской одного. Громкий, отчаянный крик

младенца заставил ее бегом вернуться назад. И тут она увидела,

что молодая мать, прильнув к шейке сына, впилась в нее зубами:

на шейке виднелась ранка, из нее текла струйка крови. Кормилица

пришла в неописуемый ужас и хотела тотчас позвать хозяина, но

женщина умолила ее никому ничего не говорить и даже заплатила

пять фунтов за ее молчание. Никаких объяснений засим не

последовало, и дело так и оставили.

Но случай этот произвел страшное впечатление на кормилицу.

Она стала пристально наблюдать за хозяйкой и не спускала глаз

со своего питомца, к которому испытывала искреннюю

привязанность. При этом ей казалось, что и хозяйка, в свою

очередь, непрерывно за ней следит -- стоило кормилице отойти от

ребенка, как мать немедленно к нему кидалась. День и ночь

кормилица стерегла дитя, день и ночь его мать сидела в засаде,

как волк, подстерегающий ягненка. Конечно, мои слова кажутся

Вам совершенно невероятными, но, прошу Вас, отнеситесь к ним

серьезно, быть может, от того зависят и жизнь ребенка и

рассудок его отца.

Наконец наступил тот ужасный день, когда стало невозможно

что-либо скрывать от хозяина. Нервы кормилицы сдали, она

чувствовала, что не в силах выдержать напряжение, и во всем ему

призналась. Отцу ребенка ее рассказ показался таким же бредом,

каким он, вероятно, кажется и Вам. Мой друг никогда не

сомневался, что жена искренне и нежно его любит и что, если не

считать этих двух нападений на пасынка, она такая же нежная,

любящая мать. Разве могла она нанести рану своему собственному

любимому дитяти? Мой друг заявил кормилице, что все это ей

померещилось, что ее подозрения -- плод больного воображения и

что он не потерпит столь злостных поклепов на свою жену. Во

время их разговора раздался пронзительный детский крик.

Кормилица вместе с хозяином кинулась в детскую. Представьте

себе чувства мужа и отца, когда он увидел, что жена, отпрянув

от кроватки, поднимается с колен, а на шее ребенка и на

простынке -- кровь. С криком ужаса он повернул лицо жены к

свету -- губы ее были окровавлены. Сомнений не оставалось: она

пила кровь младенца.

Таково положение дел. Сейчас несчастная сидит, запершись в

своей комнате. Объяснения между супругами не произошло. Муж

едва ли не потерял рассудок. Он, как и я, плохо осведомлен о

вампирах, собственно, кроме самого слова, нам ровно ничего не

известно. Мы полагали, что это всего-навсего нелепое, дикое

суеверие, не имеющее места в нашей стране. И вдруг в самом

сердце Англии, в Суссексе... Все эти происшествия мы могли бы

обсудить завтра утром. Согласны ли Вы меня принять? Согласны ли

употребить свои необычайные способности в помощь человеку, на

которого свалилась такая беда? Если согласны, то, прошу Вас,

пошлите телеграмму на имя Фергюсона (Чизмен, Лемберли), и к

десяти часам я буду у Вас.

С уважением

Роберт Фергюсон.

P. S. Если не ошибаюсь, Ваш друг Уотсон и я однажды

встретились в матче регби: он играл в команде Блэкхита, я -- в

команде Ричмонда. Это единственная рекомендация, которой я

располагаю".

-- Отлично помню, -- сказал я, откладывая письмо в

сторону. -- Верзила Боб Фергюсон, лучший трехчетвертной, каким

могла похвастать команда Ричмонда. Славный, добродушный малый.

Как это похоже на него -- так близко принимать к сердцу

неприятности друга.

Холмс посмотрел на меня пристально и покачал головой.

-- Никогда не знаешь, чего от вас ожидать, Уотсон, --

сказал он. -- В вас залежи еще не исследованных возможностей.

Будьте добры, запишите текст телеграммы: "Охотно беремся

расследование вашего дела".

-- "Вашего" дела?

-- Пусть не воображает, что наше агентство -- приют

слабоумных. Разумеется, речь идет о нем самом. Пошлите ему

телеграмму, и до завтрашнего дня оставим все эти дела в покое.

На следующее утро, ровно в десять часов, Фергюсон вошел к

нам в комнату. Я помнил его высоким, поджарым, руки и ноги как

на шарнирах, и поразительное проворство, не раз помогавшее ему

обставлять коллег из команды противника. Да, грустно встретить

жалкое подобие того, кто когда-то был великолепным спортсменом,

которого ты знавал в расцвете сил. Могучее, крепко сбитое тело

как будто усохло, льняные волосы поредели, плечи ссутулились.

Боюсь, я своим видом вызвал в нем те же чувства.

-- Рад вас видеть, Уотсон, -- сказал он. Голос у него

остался прежний -- густой и добродушный. -- Вы не совсем похожи

на того молодца, которого я перебросил за канат прямо в публику

в "Старом Оленьем Парке"1. Думаю, и я порядком изменился. Но

меня состарили последние несколько дней. Из телеграммы я понял,

мистер Холмс, что мне нечего прикидываться, будто я выступаю от

имени другого лица.

-- Всегда лучше действовать напрямик, -- заметил Холмс.

-- Согласен. Но поймите, каково это -- говорить такие вещи

о своей жене, о женщине, которой долг твой велит оказывать

помощь и покровительство! Что мне предпринять? Неужели

отправиться в полицию и все им выложить? Ведь и дети нуждаются

в защите! Что же это с ней такое, мистер Холмс? Безумие? Или

это у нее в крови? Сталкивались ли вы с подобными случаями?

Ради всего святого, подайте совет. Я просто голову потерял.

-- Вполне вас понимаю, мистер Фергюсон. А теперь сядьте,

возьмите себя в руки и ясно отвечайте на мои вопросы. Могу вас

заверить, что я далек от того, чтобы терять голову, и очень

надеюсь, что мы найдем способ разрешить ваши трудности. Прежде

всего скажите, какие меры вы приняли? Ваша жена все еще имеет

доступ к детям?

-- Между нами произошла ужасная сцена. Поймите, жена моя

человек добрый, сердечный -- на свете не сыщешь более любящей,

преданной жены. Для нее было тяжким ударом, когда я раскрыл ее

страшную, невероятную тайну. Она даже ничего не пожелала

сказать. Ни слова не ответила мне на мои упреки -- только

глядит, и в глазах дикое отчаяние. Потом бросилась к себе в

комнату и заперлась. И с тех пop отказывается меня видеть. У

нее есть горничная по имени Долорес, служила у нее еще до

нашего брака, скорее подруга, чем служанка. Она и носит жене

еду.

-- Значит, ребенку не грозит опасность?

-- Миссис Мэйсон, кормилица, поклялась, что не оставит его

без надзора ни днем, ни ночью. Я ей полностью доверяю. Я больше

тревожусь за Джека, я вам писал, что на него дважды было

совершено настоящее нападение.

-- Однако никаких увечий не нанесено?

-- Нет. Но ударила она его очень сильно. Поступок вдвойне

жестокий, ведь мальчик -- жалкий, несчастный калека. --

Обострившиеся черты лица Фергюсона как будто стали мягче, едва

он заговорил о старшем сыне. -- Казалось бы, несчастье этого

ребенка должно смягчить сердце любого: Джек в детстве упал и

повредил себе позвоночник. Но сердце у мальчика просто золотое.

Холмс взял письмо Фергюсона и стал его перечитывать.

-- Кроме тех, кого вы назвали, кто еще живет с вами в

доме?

-- Две служанки, они у нас недавно. В доме еще ночует

конюх Майкл. Остальные -- это жена, я, старший мой сын Джек,

потом малыш, горничная Долорес и кормилица миссис Мэйсон.

Больше никого.

-- Насколько я понял, вы мало знали вашу жену до свадьбы?

-- Мы были знакомы всего несколько недель.

-- А Долорес давно у нее служит?

-- Несколько лет.

-- Значит, характер вашей жены лучше известен горничной,

чем вам?

-- Да, пожалуй.

Холмс что-то записал в свою книжку.

-- Полагаю, в Лемберли я смогу оказаться более полезным,

чем здесь. Дело это, безусловно, требует расследования на

месте. Если жена ваша не покидает своей комнаты, наше

присутствие в доме не причинит ей никакого беспокойства и

неудобств. Разумеется, мы остановимся в гостинице.

Фергюсон издал вздох облегчения.

-- Именно на это я и надеялся, мистер Холмс. С вокзала

Виктория в два часа отходит очень удобный поезд -- если это вас

устраивает.

-- Вполне. Сейчас в делах у нас затишье. Я могу целиком

посвятить себя вашей проблеме. Уотсон, конечно, поедет тоже. Но

прежде всего я хотел бы уточнить некоторые факты. Итак,

несчастная ваша супруга нападала на обоих мальчиков -- и на

своего собственного ребенка и на вашего старшего сынишку?

-- Да.

-- Но по-разному. Вашего сына она только избила.

-- Да, один раз палкой, другой раз била прямо руками.

-- Она вам объяснила свое поведение в отношении пасынка?

-- Нет. Сказала только, что ненавидит его. Все повторяла:

"Ненавижу, ненавижу..."

-- Ну, с мачехами это случается. Ревность задним числом,

если можно так выразиться. А как она по натуре -- ревнивая?

-- Очень. Она южанка, ревность у нее такая же яростная,

как и любовь.

-- Но мальчик -- ведь ему, вы сказали, пятнадцать лет, и

если физически он неполноценен, тем более, вероятно, высоко его

умственное развитие, -- разве он не дал вам никаких объяснений?

-- Нет. Сказал, что это без всякой причины.

-- А какие отношения у них были прежде?

-- Они всегда друг друга недолюбливали.

-- Вы говорили, что мальчик ласковый, любящий.

-- Да, трудно найти более преданного сына. Он буквально

живет моей жизнью, целиком поглощен тем, чем я занят, ловит

каждое мое слово.

Холмс снова что-то записал себе в книжку. Некоторое время

он сосредоточенно молчал.

-- Вероятно, вы были очень близки с сыном до вашей второй

женитьбы -- постоянно вместе, все делили?

-- Мы почти не разлучались.

-- Ребенок с такой чувствительной душой, конечно, свято

хранит память матери?

-- Да, он ее не забыл.

-- Должно быть, очень интересный, занятный мальчуган. Еще

один вопрос касательно побоев. Нападение на младенца и на

старшего мальчика произошло в один и тот же день?

-- В первый раз да. Ее словно охватило безумие, и она

обратила свою ярость на обоих. Второй раз пострадал только

Джек, со стороны миссис Мэйсон никаких жалоб относительно

малыша не поступало.

-- Это несколько осложняет дело.

-- Не совсем вас понимаю, мистер Холмс.

-- Возможно. Видите ли, обычно сочиняешь себе временную

гипотезу и выжидаешь, пока полное знание положения вещей не

разобьет ее вдребезги. Дурная привычка, мистер Фергюсон, что и

говорить, но слабости присущи человеку. Боюсь, ваш старый

приятель Уотсон внушил вам преувеличенное представление о моих

научных методах. Пока я могу вам только сказать, что ваша

проблема не кажется мне неразрешимой и что к двум часам мы

будем на вокзале Виктория.

Был тусклый, туманный ноябрьский вечер, когда, оставив

наши чемоданы в гостинице "Шахматная Доска" в Лемберли, мы

пробирались через суссекский глинозем по длинной, извилистой

дороге, приведшей нас в конце концов к старинной ферме,

владению Фергюсона, -- широкому, расползшемуся во все стороны

дому, с очень древней средней частью и новехонькими боковыми

пристройками. На остроконечной крыше, сложенной из хоршемского

горбыля и покрытой пятнами лишайника, поднимались старые,

тюдоровские трубы. Ступени крыльца покривились, на старинных

плитках, которыми оно было вымощено, красовалось изображение

человека и сыра -- "герб" первого строителя дома2. Внутри под

потолками тянулись тяжелые дубовые балки, пол во многих местах

осел, образуя глубокие кривые впадины. Всю эту старую развалину

пронизывали запахи сырости и гнили.

Фергюсон провел нас в большую, просторную комнату,

помещавшуюся в центре дома. Здесь в огромном старомодном камине

с железной решеткой, на которой стояла дата "1670", полыхали

толстые поленья.

Осмотревшись, я увидел, что в комнате царит смесь

различных эпох и мест. Стены, до половины обшитые дубовой

панелью, относились, вероятно, к временам фермера-иомена,

построившего этот дом в семнадцатом веке. Но по верхнему краю

панели висело собрание со вкусом подобранных современных

акварелей, а выше, там, где желтая штукатурка вытеснила дуб,

расположилась отличная коллекция южноамериканской утвари и

оружия -- ее, несомненно, привезла с собой перуанка, что сидела

сейчас запершись наверху, в своей спальне. Холмс быстро встал и

с живейшим любопытством, присущим его необыкновенно острому

уму, внимательно рассмотрел всю коллекцию. Когда он снова

вернулся к нам, выражение лица у него было серьезное.

-- Эге, а это что такое? -- воскликнул он вдруг.

В углу в корзине лежал спаниель. Теперь собака с трудом

поднялась и медленно подошла к хозяину. Задние ее ноги

двигались как-то судорожно, хвост волочился по полу. Она

лизнула хозяину руку.

-- В чем дело, мистер Холмс?

-- Что с собакой?

-- Ветеринар ничего не мог понять. Что-то похожее на

паралич. Предполагает менингит. Но пес поправляется, скоро

будет совсем здоров, правда, Карло?

Опущенный хвост спаниеля дрогнул в знак согласия.

Печальные собачьи глаза глядели то на хозяина, то на нас. Карло

понимал, что разговор идет о нем.

-- Это произошло внезапно?

-- В одну ночь.

-- И давно?

-- Месяца четыре назад.

-- Чрезвычайно интересно. Наталкивает на определенные

выводы.

-- Что вы тут усмотрели, мистер Холмс?

-- Подтверждение моим догадкам.

-- Ради Бога, мистер Холмс, скажите, что у вас на уме? Для

вас наши дела, быть может, всего лишь занятная головоломка, но

для меня это вопрос жизни и смерти. Жена в роли убийцы, ребенок

в опасности... Не играйте со мной в прятки, мистер Холмс. Для

меня это слишком важно.

Высоченный регбист дрожал всем телом. Холмс мягко положил

ему на плечо руку.

-- Боюсь, мистер Фергюсон, при любом исходе дела вас ждут

впереди новые страдания, -- сказал он. -- Я постараюсь щадить

вас, насколько то в моих силах. Пока больше ничего не могу

добавить. Но надеюсь, прежде чем покинуть этот дом, сообщить

вам что-то определенное.

-- Дай-то Бог! Извините меня, джентльмены, я поднимусь

наверх, узнаю, нет ли каких перемен.

Он отсутствовал несколько минут, и за это бремя Холмс

возобновил свое изучение коллекции на стене. Когда наш хозяин

вернулся, по выражению его лица было ясно видно, что все

осталось в прежнем положении. Он привел с собой высокую,

тоненькую, смуглую девушку.

-- Чай готов, Долорес, -- сказал Фергюсон. -- Последи,

чтобы твоя хозяйка получила все, что пожелает.

-- Хозяйка больная, сильно больная! -- выкрикнула девушка,

негодующе сверкая глазами на своего Господина. -- Еда не ест,

сильно больная. Надо доктор. Долорес боится быть одна с

хозяйка, без доктор.

Фергюсон посмотрел на меня вопросительно.

-- Очень рад быть полезным.

-- Узнай, пожелает ли твоя хозяйка принять доктора

Уотсона.

-- Долорес поведет доктор. Не спрашивает можно. Хозяйка

надо доктор.

-- В таком случае я готов идти немедленно.

Я последовал за дрожащей от волнения девушкой по лестнице

и дальше, в конец ветхого коридора. Там находилась массивная,

окованная железом дверь. Мне пришло в голову, что если бы

Фергюсон вздумал силой проникнуть к жене, это было бы ему не

так легко. Долорес вынула из кармана ключ, и тяжелые дубовые

створки скрипнули на старых петлях. Я вошел в комнату, девушка

быстро последовала за мной и тотчас повернула ключ в замочной

скважине.

На кровати лежала женщина, несомненно, в сильном жару. Она

была в забытьи, но при моем появлении вскинула на меня свои

прекрасные глаза и смотрела, не отрываясь, со страхом. Увидев,

что это посторонний, она как будто успокоилась и со вздохом

снова опустила голову на подушку. Я подошел ближе, сказал

несколько успокаивающих слов; она лежала не шевелясь, пока я

проверял пульс и температуру. Пульс оказался частым,

температура высокой, однако у меня сложилось впечатление, что

состояние женщины вызвано не какой-либо болезнью, а нервным

потрясением.

-- Хозяйка лежит так один день, два дня. Долорес боится,

хозяйка умрет, -- сказала девушка.

Женщина повернула ко мне красивое пылающее лицо.

-- Где мой муж?

-- Он внизу и хотел бы вас видеть.

-- Не хочу его видеть, не хочу... -- Тут она как будто

начала бредить: -- Дьявол! Дьявол!.. О, что мне делать с этим

исчадием ада!..

-- Чем я могу помочь вам?

-- Ничем. Никто не может помочь мне. Все кончено. Все

погибло... И я не в силах ничего сделать, все, все погибло!..

Она явно находилась в каком-то непонятном заблуждении; я

никак не мог себе представить милягу Боба Фергюсона в роли

дьявола и исчадия ада.

-- Сударыня, ваш супруг горячо вас любит, -- сказал я. --

Он глубоко скорбит о случившемся.

Она снова обратила на меня свои чудесные глаза.

-- Да, он любит меня. А я, разве я его не люблю? Разве не

люблю я его так сильно, что готова пожертвовать собой, лишь бы

не разбить ему сердца?.. Вот как я его люблю... И он мог

подумать обо мне такое... мог так говорить со мной...

-- Он преисполнен горя, но он не понимает.

-- Да, он не в состоянии понять. Но он должен верить!

-- Быть может, вы все же повидаетесь с ним?

-- Нет, нет! Я не могу забыть те жестокие слова, тот

взгляд... Я не желаю его видеть. Уходите. Вы ничем не можете

мне помочь. Скажите ему только одно: я хочу, чтобы мне принесли

ребенка. Он мой, у меня есть на него права. Только это и

передайте мужу.

Она повернулась лицом к стене и больше не произнесла ни

слова.

Я спустился вниз. Фергюсон и Холмс молча сидели у огня.

Фергюсон угрюмо выслушал мой рассказ о визите к больной.

-- Ну, разве могу я доверить ей ребенка? -- сказал он. --

Разве можно поручиться, что ее вдруг не охватит опять то

ужасное, неудержимое желание... Разве могу я забыть, как она

тогда поднялась с колен и вокруг ее губ -- кровь?

Он вздрогнул, вспоминая страшную сцену.

-- Ребенок с миссис Мэйсон, там он в безопасности, там он

и останется.

Элегантная горничная, самое современное явление, какое мы

доселе наблюдали в этом доме, внесла чай. Пока она хлопотала у

стола, дверь распахнулась, и в комнату вошел подросток весьма

примечательной внешности -- бледнолицый, белокурый, со

светло-голубыми беспокойными глазами, которые так и вспыхнули

от волнения и радости, едва он увидел отца. Мальчик кинулся к

нему, с девичьей нежностью обвил его шею руками.

-- Папочка, дорогой! -- воскликнул он. -- Я и не знал, что

ты уже приехал! Я бы вышел тебя встретить. Как я рад, что ты

вернулся!

Фергюсон мягко высвободился из объятий сына; он был

несколько смущен.

-- Здравствуй, мой дружок, -- сказал он ласково, гладя

льняные волосы мальчика. -- Я приехал раньше потому, что мои

друзья, мистер Холмс и мистер Уотсон, согласились поехать со

мной и провести у нас вечер.

-- Мистер Холмс? Сыщик?

-- Да.

Мальчик поглядел на нас испытующе и, как мне показалось,

не очень дружелюбно.

-- А где второй ваш сын, мистер Фергюсон? -- спросил

Холмс. -- Нельзя ли нам познакомиться и с младшим?

-- Попроси миссис Мэйсон принести сюда малыша, --

обратился Фергюсон к сыну. Тот пошел к двери странной,

ковыляющей походкой, и мой взгляд хирурга тотчас определил

повреждение позвоночника. Вскоре мальчик вернулся, за ним

следом шла высокая, сухопарая женщина, неся на руках

очаровательного младенца, черноглазого, золотоволосого --

чудесное скрещение рас, саксонской и латинской. Фергюсон, как

видно, обожал и этого сынишку, он взял его на руки и нежно

приласкал.

-- Только представить себе, что у кого-то может хватить

злобы обидеть такое существо, -- пробормотал он, глядя на,

небольшой, ярко-красный бугорок на шейке этого амура.

И тут я случайно взглянул на моего друга и подивился

напряженному выражению его лица -- оно словно окаменело, словно

было вырезано из слоновой кости. Взгляд Холмса, на мгновение

задержавшись на отце с младенцем, был прикован к чему-то,

находящемуся в другом конце комнаты. Проследив за направлением

этого пристального взгляда, я увидел только, что он обращен на

окно, за которым стоял печальный, поникший под дождем сад.

Наружная ставня была наполовину прикрыта и почти заслоняла

собой вид, и тем не менее глаза Холмса неотрывно глядели именно

в сторону окна. И тут он улыбнулся и снова посмотрел на

младенца. Он молча наклонился над ним и внимательно исследовал

взглядом красный бугорок на мягкой детской шейке. Затем схватил

и потряс махавший перед его лицом пухлый, в ямочках кулачок.

-- До свидания, молодой человек. Вы начали свою жизнь

несколько бурно. Миссис Мэйсон, я хотел бы поговорить с вами с

глазу на глаз.

Они встали поодаль и несколько минут о чем-то серьезно

беседовали. До меня долетели только последние слова: "Надеюсь,

всем вашим тревогам скоро придет конец". Кормилица, особа, как

видно, не слишком приветливая и разговорчивая, ушла, унеся

ребенка.

-- Что представляет собой миссис Мэйсон? -- спросил Холмс.

-- Внешне она, как видите, не очень привлекательна, но

сердце золотое, и так привязана к ребенку.

-- А тебе, Джек, она нравится?

И Холмс круто к нему повернулся.

Выразительное лицо подростка как будто потемнело. Он

затряс отрицательно головой.

-- У Джека очень сильны и симпатии и антипатии, -- сказал

Фергюсон, обнимая сына за плечи. -- По счастью, я отношусь к

первой категории.

Мальчик что-то нежно заворковал, прильнув головой к

отцовской груди. Фергюсон мягко его отстранил.

-- Ну, беги, Джекки, -- сказал он и проводил сына любящим

взглядом, пока тот не скрылся за дверью. -- Мистер Холмс, --

обратился он к моему другу, -- я, кажется, заставил вас

проехаться попусту. В самом деле, ну что вы можете тут

поделать, кроме как выразить сочувствие? Вы, конечно, считаете

всю ситуацию слишком сложной и деликатной.

-- Деликатной? Безусловно, -- ответил мой друг, чуть

улыбнувшись. -- Но не могу сказать, что поражен ее сложностью.

Я решил эту проблему методом дедукции. Когда первоначальные

результаты дедукции стали пункт за пунктом подтверждаться целым

рядом не связанных между собой фактов, тогда субъективное

ощущение стало объективной истиной. И теперь можно с

уверенностью заявить, что цель достигнута. По правде говоря, я

решил задачу еще до того, как мы покинули Бейкер-стрит, --

здесь, на месте, оставалось только наблюдать и получать

подтверждение.

Фергюсон провел рукой по нахмуренному лбу.

-- Ради Бога, Холмс, -- сказал он хрипло, -- если вы в

чем-то разобрались, не томите меня. Как обстоит дело? Как

следует поступить? Мне безразлично, каким путем вы добились

истины, мне важны сами результаты.

-- Конечно, мне надлежит дать вам объяснение, и вы его

получите. Но позвольте мне вести дело, согласно собственным

моим методам. Скажите, Уотсон, в состоянии ли миссис Фергюсон

выдержать наше посещение?

-- Она больна, но в полном сознании.

-- Прекрасно. Окончательно все выяснить мы сможем только в

ее присутствии. Поднимемся наверх.

-- Но ведь она не хочет меня видеть! -- воскликнул

Фергюсон.

-- Не беспокойтесь, захочет, -- сказал Холмс. Он начеркал

несколько слов на листке бумаги. -- Во всяком случае, у вас,

Уотсон, есть официальное право на визит к больной. Будьте так

любезны, передайте мадам эту записку.

Я вновь поднялся по лестнице и вручил записку Долорес,

осторожно открывшей дверь на мой голос. Через минуту я услышал

за дверью возгласы, одновременно радостные и удивленные.

Долорес выглянула из-за двери и сообщила:

-- Она хочет видеть. Она будет слушать.

По моему знаку Фергюсон и Холмс поднялись наверх. Все трое

мы вошли в спальню. Фергюсон шагнул было к жене, приподнявшейся

в постели, но она вытянула руку вперед, словно отталкивая его.

Он опустился в кресло. Холмс сел рядом с ним, предварительно

отвесив поклон женщине, глядевшей на него широко раскрытыми,

изумленными глазами.

-- Долорес, я думаю, мы можем отпустить... -- начал было

Холмс. -- О, сударыня, конечно, если желаете, она останется,

возражений нет. Ну-с, мистер Фергюсон, должен сказать, что

человек я занятой, а посему предпочитаю зря время не тратить.

Чем быстрее хирург делает разрез, тем меньше боли. Прежде всего

хочу вас успокоить. Ваша жена прекрасная, любящая вас женщина,

несправедливо обиженная.

С радостным криком Фергюсон вскочил с кресла.

-- Докажите мне это, мистер Холмс, докажите, и я ваш

должник по гроб жизни!

-- Докажу, но при этом буду вынужден причинить вам новые

страдания.

-- Все остальное безразлично, лишь бы была оправдана моя

жена. По сравнению с этим ничто не имеет значения.

-- В таком случае разрешите мне изложить вам ход моих

умозаключений еще там, на Бейкер-стрит. Мысль о вампирах я

почел абсурдной. В практике английской криминалистики подобные

случаи места не имели. И в то же время, Фергюсон, вы

действительно видели, как ваша жена отпрянула от кроватки сына,

видели кровь на ее губах.

-- Да, да.

-- А вам не пришло в голову, что из ранки высасывают кровь

не только для того, чтобы ее пить? Вам не вспоминается некая

английская королева, которая высасывала кровь из раны для того,

чтобы извлечь из нее яд?

-- Яд?

-- В доме, где хозяйство ведется на южноамериканский лад,

должна быть коллекция оружия -- инстинкт подсказал мне это

прежде, чем я увидел ее собственными глазами. Мог быть

использован, конечно, и какой-либо другой яд, но это первое,

что пришло мне на ум. Когда я заметил пустой колчан возле

небольшого охотничьего лука, я увидел именно то, что ожидал

увидеть. Если младенец был ранен одной из его стрел, смоченных

соком кураре или каким-либо другим дьявольским зельем, ему

грозила неминуемая смерть, если не высосать яд из ранки.

И потом собака. Тот, кто задумал пустить в ход такой яд,

сперва непременно испытал бы его, чтобы проверить, не утратил

ли он свою силу. Случая с собакой я не предвидел, но смысл его

разгадал, и этот факт занял свое место в моем логическом

построении.

Ну, теперь-то вы поняли? Ваша жена страшилась за младенца.

Нападение произошло при ней, и она спасла своему ребенку жизнь.

Но она не захотела открыть вам правду, зная, как сильно вы

любите мальчика, зная, что это разобьет вам сердце.

-- Джекки!..

-- Я наблюдал за ним, когда вы ласкали младшего. Его лицо

ясно отражалось в оконном стекле там, где закрытая ставня

создавала темный фон. Я прочел на этом лице выражение такой

ревности, такой жгучей ненависти, какую мне редко доводилось

видеть.

-- Мой Джекки!

-- Отнеситесь к этому мужественно, Фергюсон. Особенно

печально, что причина, толкнувшая мальчика на такой поступок,

кроется в чрезмерной, нездоровой, маниакальной любви к вам и,

возможно, к покойной матери. Душу его пожирает ненависть к

этому великолепному ребенку, чье здоровье и красота -- прямой

контраст с его собственной немощностью.

-- Боже правый! Просто невозможно поверить!

-- Я сказал правду, сударыня?

Женщина рыдала, зарывшись лицом в подушки. Но вот она

повернулась к мужу.

-- Как могла я рассказать тебе это, Боб? Нанести тебе

такой удар! Я предпочла ждать, пока чьи-нибудь другие уста, не

мои, откроют тебе истину. Когда этот джентльмен -- он настоящий

маг и волшебник, -- написал, что все знает, я так обрадовалась!

-- Мой рецепт юному Джекки -- год путешествия по морю, --

сказал Холмс, поднимаясь со стула. -- Одно мне не совсем ясно,

сударыня. Ваш гнев, обрушившийся на Джекки, вполне понятен. И

материнскому терпению есть предел. Но как вы решились оставить

младенца на эти два дня без своего надзора?

-- Я надеялась на миссис Майсон. Она знает правду, я ей

все сказала.

-- Так я и предполагал.

Фергюсон стоял возле кровати, дыхание у него прерывалось,

протянутые к жене руки дрожали.

-- Теперь, Уотсон, я полагаю, нам пора удалиться со сцены,

-- шепнул мне Холмс. -- Если вы возьмете не в меру преданную

Долорес за один локоток, я возьму ее за другой. Ну-с, --

продолжал он, когда дверь за нами закрылась, -- я думаю, мы

можем предоставить им самим улаживать свои отношения.

Мне осталось лишь познакомить читателя с еще одной

запиской -- Холмс отправил ее в ответ на то послание, с

которого этот рассказ начался. Вот она:

"Бейкер-стрит

21 ноября.

Касательно вампиров

Сэр!

В ответ на Ваше письмо от 19 ноября сообщаю, что я взял на

себя ведение дела мистера Роберта Фергюсона из торгового дома

"Фергюсон и Мюирхед, поставщики чая" на Минсинг-лейн, и

расследование оного дела дало удовлетворительные результаты.

С благодарностью за рекомендацию

остаюсь, сэр,

Ваш покорный слуга

Шерлок Холмс".

Примечания

1 Спортивный клуб в Ричмонде, около Лондона.

2 Чизмен (cheeseman) -- сыровар.

  Второе пятно

Я думал, что больше мне не придется писать о славных

подвигах моего друга Шерлока Холмса. Не то чтобы у меня не было

материалов. Напротив, я храню записи о сотнях случаев, никогда

еще не упоминавшихся мною. Точно так же нельзя сказать, чтобы у

читателей пропал интерес к своеобразной личности и необычным

приемам работы этого замечательного человека. Настоящая причина

заключалась лишь в том, что Шерлок Холмс ни за что не хотел,

чтобы в печати продолжали появляться рассказы о его

приключениях. Пока он не отошел от дел, отчеты о его успехах

представляли для него практический интерес; когда же он

окончательно покинул Лондон и посвятил себя изучению и

разведению пчел на холмах Суссекса, известность стала ему

ненавистна, и он настоятельно потребовал, чтобы его оставили в

покое. Только после того, как я напомнил ему, что я дал

обещание напечатать в свое время этот рассказ, "Второе пятно",

и убедил его, что было бы очень уместно завершить весь цикл

рассказов столь важным эпизодом из области международной

политики -- одним из самых ответственных, какими Холмсу

приходилось когда-либо заниматься, -- я получил от него

согласие на опубликование этого дела, так строго хранимого в

тайне. Если некоторые детали моего рассказа и покажутся

туманными, читатели легко поймут, что для моей сдержанности

есть достаточно веская причина.

Однажды осенью, во вторник утром (год и даже десятилетие

не могут быть указаны), в нашей скромной квартире на

Бейкер-стрит появились два человека, пользующиеся европейской

известностью. Один из них, строгий, надменный, с орлиным

профилем и властным взглядом, был не кто иной, как знаменитый

лорд Беллинджер, дважды занимавший пост премьер-министра

Великобритании. Второй, элегантный брюнет с правильными чертами

лица, еще не достигший среднего возраста и одаренный не только

красотой, но и тонким умом, был Трелони Хоуп, пэр Англии и

министр по европейским делам, самый многообещающий

государственный деятель нашей страны.

Посетители сели рядом на заваленный бумагами диван. По

взволнованным и утомленным лицам легко было догадаться, что их

привело сюда спешное и чрезвычайно важное дело. Худые, с

просвечивающими венами руки премьера судорожно сжимали костяную

ручку зонтика. Он мрачно и настороженно смотрел то на Холмса,

то на меня.

Министр по европейским делам нервно теребил усы и

перебирал брелоки на цепочке часов.

-- Как только я обнаружил пропажу, мистер Холмс, -- а это

произошло сегодня в семь часов утра, -- я. немедленно известил

премьер-министра, и он предложил, чтобы мы оба пришли к вам, --

сказал он.

-- Вы известили полицию?

-- Нет, сэр! -- сказал премьер-министр со свойственными

ему быстротой и решительностью. -- Не известили и никогда не

стали бы извещать. Известить полицию -- значит предать дело

гласности. А этого-то мы прежде всего и хотим избежать.

-- Но почему же, сэр?

-- Документ, о котором идет речь, настолько важен, что

оглашение его может легко привести, и, пожалуй, в настоящий

момент непременно приведет, к международному конфликту. Могу

без преувеличения сказать, что вопросы мира и войны зависят от

этого документа. Если розыски его не могут проходить в

совершенной тайне, лучше совсем отказаться от них, так как этот

документ похитили именно для того, чтобы предать его широкой

огласке.

-- Понимаю. А теперь, мистер Трелони Хоуп, я буду вам

весьма признателен, если вы расскажете мне подробно, при каких

обстоятельствах исчез этот документ.

-- Я вам изложу все в нескольких словах, мистер Холмс...

Этот документ -- письмо от одного иностранного монарха -- был

получен шесть дней назад. Письмо имеет такое большое значение,

что я не решался оставлять его в сейфе министерства и каждый

вечер уносил с собой домой, на Уайтхолл-террас, где хранил его

в спальне, в закрытой на ключ шкатулке для официальных бумаг.

Оно находилось там и вчера вечером, я уверен в этом. Когда я

одевался к обеду, я еще раз открыл шкатулку и убедился, что

документ на месте. А сегодня утром письмо исчезло. Шкатулка

стояла около зеркала на моем туалетном столе всю ночь. Сплю я

чутко, моя жена тоже. Мы оба готовы поклясться, что никто ночью

не входил в комнату.

-- В котором часу вы обедали?

-- В половине восьмого.

-- Когда вы легли спать?

-- Моя жена была в театре. Я ждал ее. Мы ушли в спальню

около половины двенадцатого.

-- Значит, в течение четырех часов шкатулка никем не

охранялась?

-- В спальню входить не позволено никому, кроме горничной

-- по утрам и моего камердинера или камеристки моей жены -- в

течение остальной части дня. Но эти двое -- верные слуги и

давно живут у нас в доме. Кроме того, ни один из них не мог

знать, что в шкатулке хранится нечто более ценное, чем простые

служебные бумаги.

-- Кто знал о существовании этого письма?

-- В моем доме -- никто.

-- Но ваша жена, конечно, знала?

-- Нет, сэр. Я ничего не говорил моей жене до сегодняшнего

утра, пока не обнаружил пропажу письма.

Премьер одобрительно кивнул головой.

-- Я всегда знал, как велико ваше чувство долга, сэр, --

сказал он. -- Не сомневаюсь, что в столь важном и секретном

деле оно оказалось бы сильнее даже самых тесных семейных уз.

Министр по европейским делам поклонился.

-- Совершенно справедливо, сэр. До сегодняшнего утра я ни

одним словом не обмолвился жене об этом письме.

-- Могла ли она догадаться сама?

-- Нет, мистер Холмс, она не могла догадаться, да и никто

не мог бы.

-- А прежде у вас пропадали документы?

-- Нет, сэр.

-- Кто здесь в Англии знал о существовании этого письма?

-- Вчера о письме были извещены все члены кабинета. Но

требование хранить тайну, которое сопровождает каждое заседание

кабинета, на этот раз было подкреплено торжественным

предупреждением со стороны премьер-министра. Боже мой, и

подумать только, что через несколько часов я сам потерял его!

Отчаяние исказило красивое лицо Трелони Хоупа. Он

схватился за голову. На мгновение перед нами открылись

подлинные чувства человека порывистого, горячего и остро

впечатлительного.

Но тут же маска высокомерия снова появилась на его лице, и

уже спокойным голосом он продолжал:

-- Кроме членов кабинета, о существовании письма знают еще

два, возможно, три чиновника департамента, и больше никто во

всей Англии, уверяю вас, мистер Холмс.

-- А за границей?

-- За границей, я уверен, не видел этого письма никто,

кроме того, кто его написал. Я твердо убежден, что даже его

министры... то есть я хотел сказать, что при отправлении оно

миновало обычные официальные каналы.

Холмс на некоторое время задумался, затем сказал:

-- А теперь, сэр, я должен получить более точное

представление, что это за документ и почему его исчезновение

повлечет за собой столь серьезные последствия.

Два государственных деятеля обменялись быстрым взглядом, и

премьер нахмурил густые брови:

-- Мистер Холмс, письмо было в длинном, узком голубом

конверте. На красной сургучной печати изображен приготовившийся

к нападению лев. Адрес написан крупным твердым почерком...

-- Эти подробности, -- прервал его Холмс, -- конечно,

очень интересны и существенны, но мне надо знать содержание

письма. О чем говорилось в нем?

-- Это строжайшая государственная тайна, и боюсь, что я не

могу ответить вам, тем более что не вижу в этом необходимости.

Если с помощью ваших необычайных, как говорят, способностей вам

удастся найти соответствующий моему описанию конверт вместе с

его содержимым, вы заслужите благодарность своей страны и

получите любое вознаграждение, которое будет в наших

возможностях.

Шерлок Холмс, улыбаясь, встал.

-- Я понимаю, конечно, что вы принадлежите к числу самых

занятых людей Англии, -- сказал он, -- но и моя скромная

профессия отнимает у меня много времени. Очень сожалею, что не

могу быть вам полезным в этом деле, и считаю дальнейшее

продолжение нашего разговора бесполезной тратой времени.

Премьер-министр вскочил. В его глубоко сидящих глазах

сверкнул тот недобрый огонь, который нередко заставлял

съеживаться от страха сердца членов кабинета.

-- Я не привык, сэр... -- начал он, но овладел собой и

снова занял свое место.

Минуту или более мы сидели молча. Затем старый

государственный деятель пожал плечами:

-- Мы вынуждены принять ваши условия, мистер Холмс. Вы

безусловно правы, и с нашей стороны неразумно ожидать от вас

помощи, пока мы не доверимся вам полностью.

-- Я согласен с вами, сэр, -- сказал молодой дипломат.

-- Хорошо, я расскажу вам все, но полагаюсь целиком на

вашу скромность и на скромность вашего коллеги, доктора

Уотсона. Я взываю к вашему патриотизму, джентльмены, ибо не

могу представить себе большего несчастья для нашей страны, чем

разглашение этой тайны.

-- Вы можете вполне довериться нам.

-- Так вот, это письмо одного иностранного монарха; он

обеспокоен недавним расширением колоний нашей страны. Оно было

написано в минуту раздражения и лежит целиком на его личной

ответственности. Наведение справок показало, что его министры

ничего не знают об этом письме. К тому же тон письма довольно

резкий, и некоторые фразы носят столь вызывающий характер, что

его опубликование несомненно взволновало бы общественное мнение

Англии. И даже более, сэр: могу сказать не колеблясь, что через

неделю после опубликования письма наша страна будет вовлечена в

большую войну.

Холмс написал имя на листке бумаги и показал его

премьер-министру.

-- Совершенно верно, это он. И именно это письмо, которое,

возможно, повлечет за собой миллионные расходы и гибель сотен

тысяч людей, исчезло таким загадочным образом.

-- Вы известили автора письма?

-- Да, сэр, была отправлена шифрованная телеграмма.

-- Но, может быть, он и рассчитывал на опубликование

письма?

-- Нет, сэр! У нас есть все основания полагать, что он уже

понял неосторожность и опрометчивость своего поступка.

Опубликование письма было бы для него и для его страны еще

большим ударом, чем для нас.

-- Если так, то в чьих же интересах раскрыть содержание

этого письма? Для чего кому-то понадобилось украсть его?

-- Тут, мистер Холмс, вы заставляете меня коснуться

области высокой международной политики. Если вы примете во

внимание ситуацию в Европе, вам будет нетрудно .понять мотив

преступления. Европа представляет собой вооруженный лагерь.

Существуют два союза, имеющие равную военную силу.

Великобритания держит нейтралитет. Если бы мы были вовлечены в

войну с одним союзом, это обеспечило бы превосходство другого,

даже независимо от того, участвовал бы он в ней или нет. Вы

понимаете?

-- Все совершенно ясно. Итак, в краже и разглашении письма

заинтересованы враги этого монарха, стремящиеся посеять раздор

между его страной и нами?

-- Да, сэр.

-- А кому могли переслать этот документ, если бы он попал

в руки врага?

-- Любому из европейских правительств. Весьма возможно,

что в настоящий момент оно несется по назначению с такой

скоростью, какую только способен развить пароход.

Министр Трелони Хоуп опустил голову на грудь в тяжело

вздохнул. Премьер ласково положил руку ему на плечо:

-- С вами случилось несчастье, мой дорогой друг. Никто не

решится обвинить вас -- вы приняли все меры предосторожности...

Теперь, мистер Холмс, вам известно все. Что вы посоветуете

предпринять?

Холмс печально покачал головой:

-- Вы полагаете, сэр, что война неизбежна, если этот

документ не будет возвращен?

-- Думаю, что она вполне возможна.

-- Тогда, сэр, готовьтесь к войне.

-- Это жестокие слова, мистер Холмс!

-- Примите во внимание факты, сэр. Я не допускаю, что

письмо было похищено после половины двенадцатого ночи, так как

с этого часа и до момента, когда обнаружена пропажа, мистер

Хоуп и его жена находились в спальне. Значит, оно было похищено

вчера вечером, между половиной восьмого и половиной

двенадцатого -- вероятно, ближе к половине восьмого, потому что

вор знал, где оно лежит, и, конечно, постарался завладеть им

как можно раньше. А теперь, сэр, если такой важный документ

похищен еще вчера, то где он может быть сейчас? У вора нет

никаких причин хранить его. Скорее всего, его уже передали

заинтересованному лицу. Какие же у нас теперь шансы перехватить

его или даже напасть на его след? Оно для нас недосягаемо.

Премьер-министр поднялся с дивана:

-- Вы рассуждаете совершенно логично, мистер Холмс. Я

вижу, что тут действительно ничего нельзя сделать.

-- Допустим, например, что документ был похищен горничной

или лакеем...

-- Они оба -- старые и верные слуги.

-- Насколько я понял, спальня находится на втором этаже и

не имеет отдельного хода с улицы, а из передней в нее нельзя

подняться незамеченным. Значит, письмо похитил кто-то из

домашних. Кому вор мог передать его? Одному из международных

шпионов и секретных агентов, имена которых мне хорошо известны.

Есть три человека, которые, можно сказать, возглавляют эту

компанию. Я начну с того, что узнаю, чем занят сейчас каждый из

них. Если кто-нибудь из них уехал, в особенности же если он

уехал вчера вечером, мы будем знать, куда делся этот документ.

-- А зачем ему уезжать? -- спросил министр по европейским

делам. -- Он мог бы с таким же успехом отнести письмо в

посольство здесь же в Лондоне.

-- Не думаю. Эти агенты работают совершенно самостоятельно

и часто находятся в довольно натянутых отношениях с

посольствами.

Премьер-министр кивком головы подтвердил это:

-- Полагаю, что вы правы, мистер Холмс. Он собственноручно

доставит такой ценный подарок к месту назначения. Ваш план

действий мне кажется абсолютно верным. Однако, Хоуп, нам не

следует из-за этого несчастья забывать о прочих наших

обязанностях. Если в течение дня произойдут новые события, мы

сообщим вам, мистер Холмс, и вы, разумеется, информируете нас о

результатах ваших собственных расследований.

Министры поклонились и с видом, полным достоинства, вышли

из комнаты.

Когда наши высокопоставленные гости ушли, Холмс молча

закурил трубку и на некоторое время погрузился в глубокую

задумчивость. Я развернул утреннюю газету и начал читать о

сенсационном преступлении, которое было совершено в Лондоне

накануне вечером, как вдруг мой приятель громко вскрикнул,

вскочил на ноги и положил трубку на камин.

-- Да, -- сказал он, -- лучшего пути нет. Положение

отчаянное, но не безнадежное. Сейчас, необходимо хотя бы

узнать, кто этот похититель, -- ведь, возможно, письмо еще не

ушло из его рук. В конце концов, этих людей интересуют только

деньги, а к моим услугам -- казначейство Британии. Если письмо

продается, я куплю его... даже если правительству придется

увеличить на пенни подоходный налог. Возможно, этот человек все

еще держит его при себе: надо же ему узнать, какую цену

предложат здесь, прежде чем попытать свое счастье за границей!

Есть только три человека, способные на такую смелую игру: это

Оберштейн, Ля Ротьер и Эдуард Лукас. Я повидаюсь со всеми.

Я заглянул в утреннюю газету:

-- Эдуард Лукас с Годолфин-стрит?

-- Да.

-- Вы не можете повидаться с ним.

-- Почему?

-- Вчера вечером он был убит в своем доме.

Мой друг так часто удивлял меня во время наших

приключений, что я испытал чувство торжества, увидев, как

поразило его мое сообщение. Он в изумлении уставился на меня,

затем выхватил из моих рук газету. Вот та заметка, которую я

читал в ту минуту, когда Холмс встал со своего кресла:

УБИЙСТВО В ВЕСТМИНСТЕРЕ

Вчера вечером в доме No 16 на Годолфин-стрит совершено

таинственное преступление. Годолфин-стрит-- одна из тех

старинных тихих улиц, которые тянутся между рекою и

Вестминстерским аббатством, почти под сенью большой башни

здания парламента. Большинство ее домов построено еще в XVIII

веке. В одном из этих домов, в маленьком, но изысканном

особняке, несколько лет подряд проживал мистер Эдуард Лукас,

хорошо известный в обществе как обаятельный человек, один из

лучших теноров-любителей Англии. Мистер Лукас был холост: ему

было тридцать четыре года; его прислуга состояла из пожилой

экономки миссис Прингл и лакея Миттона. Экономка обычно по

вечерам не работала; она рано поднималась к себе в комнату,

расположенную в верхнем этаже дома. Лакей в этот вечер

отправился навестить приятеля в Хам Мерсмите. С десяти часов

мистер Лукас оставался в квартире один. Пока еще не выяснено,

что произошло за это время, но без четверти двенадцать

констебль Бэррет, проходя по Годолфин-стрит, заметил, что дверь

дома No16 приоткрыта. Он постучал, но не получил ответа. Увидев

в первой комнате свет, он вошел в коридор и снова постучал, но

и на этот раз ему не ответили. Тогда он отворил, дверь и вошел.

В комнате царил страшный беспорядок: вся мебель была

сдвинута в сторону, посередине валялся опрокинутый стул. Около

этого стула, все еще сжимая рукой его ножку, лежал несчастный

владелец дома. Он был убит ударом ножа прямо в сердце, причем

смерть, вероятно, наступила мгновенно. Нож, которым было

совершено убийство, оказался кривым индийским кинжалом, взятым

из коллекции восточного оружия, украшавшего одну из стен

комнаты. Убийство, по-видимому, было совершено не с целью

грабежа, ибо ценные вещи, находившиеся в комнате, остались

нетронутыми.

Мистер Эдуард Лукас был настолько известен и любим всеми,

что сообщение о его насильственной и загадочной смерти

встречено искренней скорбью его многочисленных друзей.

-- Ну, Уотсон, что вы думаете об этом? -- спросил Холмс

после долгого молчания.

-- Удивительное совпадение!

-- Совпадение? Один из трех людей, которых мы считали

возможными участниками этой драмы, умирает насильственной

смертью в тот самый час, когда разыгрывается драма. Какое же

это совпадение! Нет, нет, мой дорогой Уотсон, эти два события

связаны между собой, несомненно, связаны. И наша задача --

отыскать эту связь.

-- Но теперь полиция все узнает.

-- Вовсе, нет. Они знают только то, что видят на

Годолфин-стрит. Они не знают и ничего не узнают об

Уайтхолл-террас. Только нам известны оба случая, и только мы

можем сопоставить их. Есть одно явное обстоятельство, которое в

любом случае возбудило бы мои подозрения против Лукаса.

Годолфин-стрит в Вестминстере находится в нескольких шагах

ходьбы от Уайтхолл-террас. Другие тайные агенты, о которых я

говорил, живут в дальнем конце Вест-Энда. Поэтому, естественно,

Лукасу было гораздо проще, чем остальным, установить связь и

получить сведения из дома министра по европейским делам. Это

незначительное обстоятельство, но если учесть, что события

развертывались с такой быстротой, оно может оказаться

существенным. Ага! Есть какие-то новости!

Появилась миссис Хадсон, неся на подносе дамскую визитную

карточку. Холмс взглянул на нее, поднял брови и передал мне.

-- Попросите леди Хильду Трелони Хоуп пожаловать сюда, --

сказал он.

Спустя мгновение нашей скромной квартире была вторично

оказана честь, на этот раз посещением самой очаровательной

женщины в Лондоне. Я часто слышал о красоте младшей дочери

герцога Белминстера, но ни одно описание ее, ни одна фотография

не могли передать удивительное, мягкое обаяние и прелестные

краски ее тонкого лица. Однако в то осеннее утро не красота ее

бросилась нам в глаза при первом взгляде. Лицо ее было

прекрасно, но бледно от волнения; глаза блестели, но блеск их

казался лихорадочным; выразительный рот был крепко сжат -- она

пыталась овладеть собой. Страх, а не красота -- вот что

поразило нас, когда наша очаровательная гостья появилась в

раскрытых дверях.

-- Был у вас мой муж, мистер Холмс?

-- Да, миледи, был.

-- Мистер Холмс, умоляю вас, не говорите ему, что я

приходила сюда!

Холмс холодно поклонился и предложил даме сесть.

-- Ваша светлость ставит меня в весьма щекотливое

положение. Прошу вас сесть и рассказать, что вам угодно. Но, к

сожалению, никаких безусловных обещаний заранее дать я не могу.

Она прошла через всю комнату и села спиной к окну. Это

была настоящая королева -- высокая, грациозная и очень

женственная.

-- Мистер Холмс, -- начала она, и, пока она говорила, ее

руки в белых перчатках беспрестанно сжимались и разжимались, --

я буду с вами откровенна и надеюсь, что это заставит вас быть

откровенным со мною. Между моим мужем и мною нет тайн ни в чем,

кроме одного: это политика. Здесь он молчит, он не рассказывает

мне ничего. Однако я узнала, что вчера вечером у нас в доме

случилось нечто весьма неприятное. Мне известно, что пропал

какой-то документ. Но поскольку здесь затронута политика, мой

муж отказывается посвятить меня в это дело. А ведь очень

важно... поверьте, очень важно... чтобы я знала об этом все.

Кроме членов правительства, вы -- единственный человек, кто

знает правду. Умоляю вас, мистер Холмс, объясните мне, что

произошло и каковы могут быть последствия! Расскажите мне все,

мистер Холмс. Пусть интересы вашего клиента не заставят вас

молчать. Уверяю вас, я действую в его интересах, и если бы он

только понимал это, то, вероятно, полностью доверился бы мне.

Что это была за бумага, которую похитили?

-- Миледи, вы требуете от меня невозможного.

Она глубоко вздохнула и закрыла лицо руками.

-- Вы должны меня понять, миледи. Если ваш муж находит,

что вам лучше оставаться в неведении относительно данного дела,

как могу я, с которого взяли слово хранить эту тайну, открыть

вам то, что он желал бы скрыть? Вы даже не имеете права

спрашивать меня -- вы должны спросить мужа.

-- Я спрашивала его. Я пришла к вам, пытаясь использовать

последнюю возможность. Но если даже вы не хотите сказать ничего

определенного, вы крайне обяжете меня, ответив на один вопрос.

-- Какой, миледи?

-- Может ли из-за этого случая пострадать политическая

карьера моего мужа?

-- Видите ли, миледи, если дело не будет улажено, оно

может, конечно, иметь весьма прискорбные последствия.

-- О!

Она глубоко вздохнула, как человек, сомнения которого

разрешились.

-- Еще один вопрос, мистер Холмс. Из слов моего мужа,

оброненных им тотчас же после случившегося несчастья, я поняла,

что пропажа письма может привести к тяжелым последствиям для

всей страны.

-- Если он так сказал, я, конечно, не стану отрицать

этого.

-- Но каковы могут быть эти последствия?

-- Ах, миледи, вы снова задаете мне вопрос, на который я

не вправе ответить!

-- Если так, я больше не буду отнимать у вас время. Не

могу упрекать вас, мистер Холмс, за то, что вы отказались быть

откровенным со мной, и, надеюсь, вы не подумаете обо мне дурно,

потому что я искренне желаю разделить заботы моего мужа даже

против его воли. Еще раз прошу вас: ничего не говорите ему о

моем посещении.

На пороге она оглянулась, и я опять увидел красивое,

взволнованное лицо, испуганные глаза и крепко сжатый рот. Затем

она исчезла.

-- Ну, Уотсон, прекрасный пол -- это уж по вашей части, --

улыбаясь, сказал Холмс, когда парадная дверь захлопнулась и

больше не было слышно шуршания юбок. -- Какую игру ведет эта

красивая дама? Что ей на самом деле нужно?

-- Но ведь она все очень ясно объяснила, а беспокойство ее

вполне естественно...

-- Хм! Вспомните ее выражение лица, едва сдерживаемую

тревогу, ее беспокойство, настойчивость, с которой она задавала

вопросы. Не забудьте, что она принадлежит к касте, которая

умеет скрывать свои чувства.

-- Да, она была очень взволнована.

-- Вспомните также, как горячо она старалась убедить нас,

что действует только в интересах своего мужа и для этого должна

знать все. Что она хотела этим сказать? И вы, наверно,

заметили, Уотсон, что она постаралась сесть спиной к свету. Она

не хотела, чтобы мы видели ее лицо.

-- Да, она выбрала именно это место.

-- Женщин вообще трудно понять. Вы помните одну, в

Маргейте, которую я заподозрил на том же основании. А потом

оказалось, что причиной ее волнения было лишь отсутствие пудры

на носу. Как можно строить предположения на таком неверном

материале? За самым обычным поведением женщины может крыться

очень многое, а ее замешательство иногда зависит от шпильки или

щипцов для завивки волос... До свидания, Уотсон.

-- Вы уходите?

-- Да, я проведу утро на Годолфин-стрит с нашими друзьями

из полиции. Решение нашей проблемы -- в убийстве Эдуарда

Лукаса, хотя, признаюсь, не могу даже представить, какую форму

оно примет. Создавать же версию, не имея фактов, большая

ошибка. Будьте на страже, мой дорогой Уотсон, и принимайте

вместо меня посетителей. А я вернусь к завтраку, если удастся.

Ведь этот день и два следующих Холмс был упорно молчалив,

как сказали бы его друзья, и мрачен, как сказали бы все

остальные. Он то приходил, то уходил, беспрерывно курил, играл

на скрипке обрывки каких-то мелодий, часто задумывался, питался

одними бутербродами в неурочное время и неохотно отвечал на

вопросы, которые я время от времени задавал ему. Я понимал, что

поиски его пока не дали никаких результатов. Он ничего не

рассказывал мне об этом деле, и только из газет я узнал о ходе

следствия, об аресте и быстром освобождении Джона Миттона,

лакея покойного.

Следствие установило факт "предумышленного убийства", но

убийца не был найден. Не удалось истолковать и мотивы

преступления. В комнате находилось много ценных вещей, но ничто

не было взято. Бумаги покойного остались нетронутыми. Их

тщательно рассмотрели и установили, что покойный ревностно

изучал международную политику, неутомимо собирал всякие слухи и

сплетни, был выдающимся лингвистом и вел огромную переписку. Он

был близко знаком с видными политическими деятелями нескольких

стран. Но среди документов, заполнявших ящики его стола, не

нашли ничего сенсационного. Что касается его отношений с

женщинами, то они, по-видимому, носили беспорядочный и

поверхностный характер. Среди женщин у него было много

знакомых, но мало друзей, и ни в одну их них он не был влюблен.

У него были неизменные привычки, и он вел спокойный образ

жизни. Его смерть явилась неразрешимой загадкой, которую так и

не удавалось разгадать.

Что касается лакея Джона Миттона, то полиция арестовала

его с отчаяния, чтобы прикрыть свою полнейшую беспомощность.

Против него не могли выдвинуть никакого обвинения. В тот вечер

он был в гостях у своих приятелей в Хаммерсмите. Алиби было

налицо. Правда, он ушел домой рано и мог возвратиться в

Вестминстер еще до того, как было обнаружено преступление, но

он объяснил, что прошел часть пути пешком, и этому можно было

верить, если вспомнить, что вечер был чудесный. Он пришел в

двенадцать часов и, по-видимому, был потрясен неожиданной

трагедией. Миттон всегда был в хороших отношениях с хозяином.

Некоторые из вещей, принадлежавших покойному, -- например,

футляр с бритвами -- были найдены в чемоданах лакея, но он

заявил, что это подарки его бывшего хозяина, и экономка

подтвердила это.

Миттон находился в услужении у Лукаса три года.

Примечательно, что Лукас никогда не брал Миттона с собой на

континент. Иногда он жил в Париже по три месяца подряд, но

Миттона оставлял присматривать за домом на Годолфин-стрист. Что

же касается экономки, то в тот вечер, когда было совершено

преступление, она не слышала ничего. Если и был у ее хозяина

посетитель, очевидно, хозяин сам впустил его.

Итак, судя по газетам, тайна уже три дня оставалась

неразгаданной. А Холмс, если и знал больше газет, ничего не

рассказывал мне, только заметил мимоходом, что инспектор

Лестрейд ввел его в курс дела, и поэтому я понимал, что он

прекрасно осведомлен обо всех новостях. На четвертый день

появилась длинная телеграмма из Парижа, которая, казалось,

решала весь вопрос.

-- "Парижская полиция, -- писала газета "Дейли телеграф",

-- сделала открытие, приподнимающее завесу над трагической

гибелью мистеру Эдуарда Лукаса, умершего насильственной смертью

вечером в прошлый понедельник на Годолфин-стрит, в

Вестминстере. Наши читатели помнят, что покойный джентльмен был

найден в своей комнате с ножом в груди и что подозрение пало на

его лакея, которому удалось доказать свое алиби. Вчера слуги

мадам Анри Фурнэ, проживающей в Париже на улице Аустерлиц,

заявили полиции, что их хозяйка сошла с ума. Медицинское

освидетельствование показало, что она действительно страдает

опасным и хроническим умопомешательством. При расследовании

полиция установила, что мадам Анри Фурнэ в прошлый вторник

возвратилась из поездки в Лондон, и есть основания думать, что

эта поездка имеет какую-то связь с преступлением в

Вестминстере. Сличение фотографий дало возможность установить,

что муж мадам Анри Фурнэ и мистер Эдуард Лукас -- одно лицо и

что покойный по какой-то причине жил двойной жизнью -- в

Лондоне и Париже. Мадам Фурнэ, креолка по происхождению,

отличается крайне вспыльчивым характером, и у нее бывали

припадки ревности, которые делали ее совершенно невменяемой.

Именно во время одного из таких припадков, как предполагают,

она и совершила это страшное преступление, взволновавшее весь

Лондон. До сих пор не выяснено, что она делала в понедельник

вечером, однако известно, что похожая на нее женщина привлекла

внимание людей, находившихся на вокзале Черинг-кросс во вторник

утром, своим безумным видом и странными жестами. Поэтому

возможно, что преступление или было совершено ею в припадке

безумия, или оно так повлияло на несчастную женщину, что свело

ее с ума. В настоящее время она не в состояний рассказать о

происшедшем, и врачи не выражают надежды на восстановление ее

умственных способностей. Есть сведения, что вечером в

понедельник какая-то женщина, возможно мадам Фурнэ, в течение

нескольких часов стояла около дома на Годолфин-стрит"... Что вы

думаете об этом, Холмс?

Я читал ему заметку вслух, пока он заканчивал свой

завтрак.

-- Мой дорогой Уотсон, -- сказал он, встав из-за стола и

расхаживая по комнате, -- у вас ангельское терпение, но эти три

дня я ничего не рассказывал вам просто потому, что и

рассказывать-то было нечего. Даже сейчас эти сведения из Парижа

мало чем помогают нам.

-- Но дело о смерти этого человека теперь окончательно

выяснено.

-- Смерть этого человека -- простой эпизод, мелкий случай

по сравнению с нашей действительной задачей, которая

заключается в том, чтобы отыскать письмо и спасти Европу от

катастрофы. За минувшие три дня произошло только одно

значительное событие: то, что ничего не произошло. Почти

ежечасно я получаю сведения от правительства и знаю, что нигде

по всей Европе еще нет никаких признаков беспокойства. Если

письмо затерялось... нет, оно не могло затеряться... Но если

оно не затерялось, то где же оно? У кого? Почему его скрывают?

Вот вопрос, который молотом стучит в моем мозгу. И является ли

простым совпадением, что Лукас был убит как раз в тот вечер,

когда исчезло письмо? Было ли оно вообще у него? Если было, то

почему его не нашли среди бумаг? Не унесла ли его с собой

обезумевшая жена Лукаса? Если унесла, не находится ли оно у нее

дома, в Париже? И как я могу искать его там, не возбудив

подозрений французской полиции? Это тот случай, дорогой Уотсон,

где законность столь же страшна для нас, как и нарушение ее.

Все против нас, но интересы, поставленные на карту,

колоссальны. Если мне удастся успешно завершить это дело, оно,

конечно, достойно увенчает мою карьеру... А, вот и последние

новости с передовых позиций! -- Он быстро взглянул на записку,

поданную ему. -- Ага! Лестрейд, кажется, нашел что-то

интересное. Надевайте шляпу, Уотсон, и мы вместе отправимся в

Вестминстер.

Впервые я увидел место, где было совершено преступление:

высокий неприглядный, с узким фасадом дом, своей чопорностью,

официальностью и массивностью напоминавший то столетие, когда

он был построен. Бульдожье лицо Лестрейда выглянуло из окна, и

когда огромный констебль открыл нам дверь, Лестрейд дружески

приветствовал нас.

Комната, в которую мы вошли, оказалась той самой, где было

совершено преступление, но следов его уже н" осталось, кроме

безобразного расплывшегося пятна на ковре. Ковер, маленький

квадрат толстого сукна, прикрывал только середину комнаты и был

окружен широким пространством натертых до блеска квадратных

плиток красивого старинного паркета. Над камином висела

замечательная коллекция оружия; из нее-то и был взят кинжал в

тот трагический вечер. Около окна стоял роскошный письменный

стол, и каждый предмет в комнате: картины, ковры, портьеры --

все свидетельствовало об утонченном, даже изнеженном вкусе

хозяина.

-- Вы слышали новости из Парижа? -- спросил Лестрейд.

Холмс утвердительно кивнул.

-- На этот раз наши французские друзья попали в самую

точку. Убийство, несомненно, произошло именно так, как

утверждают они. Она постучала в дверь --

неожиданный визит, я думаю, потому что у него никто не

бывал. Он впустил ее -- нельзя же было держать ее на улице! Она

рассказала ему, как выследила его, осыпала его упреками. А

затем, благо кинжал был под рукой, скоро наступил конец. Все

это произошло, конечно, не сразу, потому что все стулья были

свалены в кучу, а один был даже у него в руках, как будто он

пытался им обороняться. Мы представляем себе все это так ясно,

как будто сами были свидетелями.

Холмс поднял брови:

-- И все же вы прислали за мной?

-- Ах, да, это другое дело -- маленький пустяк, но именно

один из тех, какими вы интересуетесь: подозрительный, знаете

ли, и, как вы, пожалуй, назовете, странный. На первый взгляд он

не имеет ничего общего со всем этим делом.

-- Что же это?

-- Вам известно, что, после того как преступление

обнаружено, мы тщательно следим, чтобы все вещи оставались на

прежних местах. Тут ничего не трогали. День и ночь в квартире

дежурил полицейский. Сегодня утром, после того как убитого

похоронили и обследование этой комнаты было закончено, мы

решили немного привести ее в порядок. И вот ковер... Видите ли,

он не прикреплен к полу, его просто положили на пол. Случайно

мы подняли его и обнаружили...

-- Да? Обнаружили... -- Лицо Холмса выражало величайший

интерес.

-- О-о, я уверен, что вам. и за сто лет не отгадать, что

мы обнаружили! Вы видите это пятно на ковре? Ведь через этот

ковер должно было просочиться порядочное количество крови, не

так ли?

-- Разумеется.

-- И представьте себе, что на светлом паркете в этом месте

нет пятна.

-- Нет пятна? Но оно должно быть!

-- Да, вы так думаете. И все же его там нет.

Он приподнял край ковра, и мы убедились, что так оно и

есть.

-- Но ведь нижняя сторона ковра тоже запятнана, как и

верхняя. Она-то должна была оставить пятно на полу!

Видя изумление прославленного специалиста, Лестрейд

захихикал от восторга.

-- Ну, а теперь я объясню вам, в чем дело. Второе пятно

тоже существует, но оно не совпадает с первым. Взгляните сами.

С этими словами он приподнял другой конец ковра, и

действительно, на светлых квадратах паркета, ближе к старинной

двери, мы увидели большое темно-красное пятно.

-- Что вы скажете об этом, мистер Холмс?

-- Здесь все очень просто. Два пятна совпадают друг с

другом, но ковер был перевернут. Так как он квадратный и не

прикреплен к полу, это было легко сделать.

-- Мистер Холмс, полиция не нуждается в том, чтобы вы

объясняли ей, что ковер был перевернут. Это совершенно ясно:

если положить ковер вот так, пятна приходятся друг над другом.

А я вас спрашиваю: кто поднимал ковер и зачем?

По .неподвижному лицу Холмса я видел, что он с трудом

сдерживает охватившее его волнение.

-- Послушайте, Лестрейд, -- сказал он, -- тот полицейский

в коридоре все время дежурит здесь?

-- Да.

-- Ну, так вот вам мой совет: допросите его хорошенько. Но

только не при нас, мы подождем здесь. Отведите его в другую

комнату. Наедине с вами он скорее признается. Спросите его, как

он посмел впустить человека и оставить его одного в этой

комнате. Не спрашивайте, сделал ли он это. Считайте, что это не

требует доказательства. Скажите ему, что вам известно, что

здесь кто-то был. Пригрозите ему. Скажите, что только

чистосердечное признание может искупить его вину. Сделайте все,

как я говорю.

-- Клянусь, я выжму из него все, если он хоть что-нибудь

знает! -- воскликнул Лестрейд.

Он выбежал в переднюю, и через минуту мы услышали, как он

кричит в соседней комнате.

-- Скорее, Уотсон, скорее! -- воскликнул Холмс, дрожа от

нетерпения.

Вся сверхъестественная сила этого человека, скрываемая под

маской апатии, вспыхнула порывом энергии. Он откинул ковер и,

быстро опустившись на колени, начал ощупывать каждый квадрат

паркета под ним. Один из них, когда он дотронулся до его края,

отскочил в сторону. Это была крышка ящичка; под ней находилось

маленькое темное углубление. Холмс нетерпеливо засунул туда

руку, но, вытащив ее, застонал от досады и горького

разочарования. Ящичек был пуст.

-- Живее, Уотсон, живее! Кладите его на место!

Едва мы успели закрыть тайник и положить ковер на место,

как в коридоре послышался голос Лестрейда. Когда он вошел,

Холмс стоял, небрежно прислонившись к камину, с унылым и

страдальческим видом, едва сдерживая безудержную зевоту.

-- Простите, что задержал вас, мистер Холмс. Вижу, вам до

смерти надоело все это дело. Наконец-то он сознался! Войдите,

Макферсон. Пусть джентельмены тоже узнают о вашем

непростительном поведении.

В комнату боком вошел красный и смущенный констебль

огромного роста.

-- Уверяю вас, сэр, у меня и в мыслях ничего худого не

было. Вчера вечером сюда зашла молодая женщина; она сказала,

что ошиблась домом. Мы поговорили. Скучно ведь стоять здесь

одному целый день...

-- Ну, и что же случилось?

-- Она захотела посмотреть, где произошло убийство,

сказала, что читала об этом в газетах. Очень порядочная молодая

женщина, сэр, и так складно говорила. Я подумал: ничего худого

не выйдет, если я пущу ее поглядеть. Но, увидав пятно на ковре,

она упала на пол и лежала как мертвая. Я бросился на кухню,

принес воды, но не мог привести ее в чувство. Тогда я побежал

за угол, в трактир "Ветка плюща", за коньяком, однако, пока я

ходил, молодая женщина пришла в себя и ушла... Ей, наверно,

было стыдно встретиться со мной.

-- А ковра никто не трогал?

-- Видите ли, сэр, когда я вернулся, он был, пожалуй,

немного сдвинут. Ведь она упала на него, а он ничем не

прикреплен к полу. Я его потом расправил.

-- Это вам урок, констебль Макферсоя, чтобы вы не

обманывали меня, -- важно проговорил Лестрейд. -- Вы, конечно,

решили, что это нарушение порядка не откроется, а мне

достаточно было бросить только один взгляд на ковер, и я сразу

понял, что кто-то заходил в эту комнату. Ваше счастье,

приятель, что ничего не пропало, а то вам пришлось бы худо. Мне

жаль, мистер Холмс, что я вызвал вас сюда из-за такого пустяка,

но я думал, что это второе пятно, не совпадающее с первым,

заинтересует вас.

-- Разумеется, это очень интересно... Констебль, эта

женщина только один раз заходила сюда?

-- Да, сэр, только один раз.

-- А как ее зовут?

-- Не знаю, сэр. Она сказала, что ищет работу по переписке

на машинке, но ошиблась номером дома, очень приятная, приличная

молодая женщина, сэр.

-- Высокая? Красивая?

-- Да, сэр, довольно высокая молодая женщина. Можно

сказать, что она красивая. Пожалуй, даже очень красивая. "О,

офицер, разрешите мне только взглянуть!" -- сказала она. У нее

были такие приятные, прямо ласковые манеры, и я подумал, что не

будет большой беды, если разрешу ей заглянуть в дверь.

-- Как она была одета?

-- Очень просто, сэр: в длинной накидке до самого пола.

-- В котором часу это было?

-- Как раз начинало темнеть. Зажгли фонаря, когда я

возвращался из трактира.

-- Очень хорошо, -- сказал Холмс. -- Пойдемте, Уотсон, нас

ждет важное дело в другом месте.

Когда мы выходили из дома, Лестрейд остался в комнате, а

полный раскаяния констебль бросился отворять нам дверь. Холмс

на пороге повернулся и протянул что-то Макферсону. Констебль

всмотрелся.

-- Боже мой, сэр! -- изумленно воскликнул он.

Холмс приложил палец к губам, сунул этот предмет обратно

во внутренний карман и, когда вышли на улицу, расхохотался.

-- Прекрасно! -- сказал он. -- Пойдемте, дорогой Уотсон.

Занавес поднят, начинается последний акт. Можете быть спокойны:

войны не будет, блестящая карьера высокочтимого лорда Трелони

Хоупа не, пострадает, неосторожный монарх не будет наказан за

свою поспешность и премьер-министру не придется распутывать

сложное положение в Европе. От нас требуется только некоторая

тактичность и находчивость, и тогда вся эта история, грозившая

очень неприятными последствиями, не будет стоить и ломаного

гроша.

Я проникся восхищением к этому удивительному человеку.

-- Вы решили задачу? -- воскликнул я.

-- Пока нет, Уотсон. Есть еще некоторые обстоятельства,

которые так же непонятны, как и раньше. Но нам уже известно так

много, что просто будет обидно не узнать всего. Мы отправимся

прямо на Уайтхолл-террас и доведем дело до конца.

Когда мы пришли в дом министра по европейским делам,

Шерлок Холмс заявил, что желает видеть леди Хильду Трелони

Хоуп. Нас провели в приемную.

-- Мистер Холмс! -- сказала леди, и лицо ее порозовело от

негодования. -- Это просто нечестно и неблагородно с вашей

стороны. Ведь я уже сказала, что хотела сохранить мой визит к

вам в тайне, иначе муж подумает, что я вмешиваюсь в его дела. А

вы компрометируете меня своим приходом. Ведь это доказывает,

что между нами существуют деловые отношения.

-- К сожалению, миледи, у меня не было иного выбора. Мне

поручили найти этот исключительно важный документ, поэтому я

вынужден просить вас, миледи, передать его мне.

Леди вскочила на ноги; румянец мгновенно схлынул с

прекрасного лица. Ее глаза потускнели, она зашаталась. Мне

показалось, что она упадет в обморок, но огромным усилием воли

она овладела собой, и лицо ее вспыхнуло от изумления и гнева:

-- Вы... Вы оскорбляете меня, мистер Холмс!

-- Послушайте, миледи, это бесполезно. Отдайте письмо.

Она метнулась к звонку:

-- Дворецкий проводит вас.

-- Не звоните, леди Хильда. Если вы это сделаете, все мои

искренние попытки избежать скандала окажутся напрасными.

Верните мне письмо, и все уладится. Если вы будете слушаться

меня, я помогу вам. Если вы не захотите довериться мне, я

вынужден буду выдать вас.

Она стояла перед ним гордая и величественная. Глаза ее

встретили взгляд Холмса, как будто желали понять, что у него на

уме. Она не снимала руки со звонка, но и не звонила.

-- Вы пытаетесь запугать меня. Не очень благородно, мистер

Холмс, прийти сюда угрожать женщине! Вы говорите, что вам

кое-что известно. Что вы знаете?

-- Прошу вас, миледи, сядьте. Вы ушибетесь, если упадете.

Я не буду говорить, пока вы не сядете... Благодарю вас.

-- Даю вам пять минут, мистер Холмс.

-- Достаточно и одной, леди Хильда. Я знаю о том, что вы

были у Эдуарда Лукаса, отдали ему этот документ, знаю, как вы

вчера вечером хитроумно проникли в его комнату вторично и взяли

письмо из тайника под ковром.

Лицо леди Хильды стало смертельно бледным. Она не сводила

глаз с Холмса; у нее перехватило дыхание, она не могла

произнести ни слова.

-- Вы сошли с ума, мистер Холмс... Вы сошли с ума! --

наконец воскликнула она.

Из кармана он вытащил маленький кусочек картона. Это была

фотография женщины.

-- Я захватил ее, потому что считал, что она может

пригодиться, -- сказал он. -- Полицейский узнал вас.

Она с трудом глотнула воздух, и ее голова упала на спинку

кресла.

-- Послушайте, леди Хильда... Письмо у вас, но дело все же

можно уладить. У меня нет никакого желания причинять вам

неприятности. Мои обязанности кончатся, когда я возвращу

пропавшее письмо вашему мужу. Послушайтесь моего совета и

будьте откровенны со мной -- здесь все ваше спасение.

Ее мужество было восхитительно. Даже в этот момент она не

признавала себя побежденной.

-- Я снова повторяю вам, мистер Холмс: вы находитесь во

власти какой-то нелепой фантазии.

Холмс встал со стула:

-- Мне жаль вас, леди Хильда. Я сделал для вас все, что

мог, теперь я вижу -- это было напрасно Он нажал кнопку звонка.

Вошел дворецкий.

-- Мистер Трелони Хоуп дома?

-- Он будет дома, сэр, через пятнадцать минут.

Холмс взглянул на часы.

-- Еще пятнадцать минут, -- сказал он. -- Очень хорошо, я

подожду.

Едва дворецкий закрыл за собой дверь, как леди Хильда,

простирая руки, бросилась к ногам Холмса; ее прекрасное лицо

было залито слезами.

-- О, пощадите меня, мистер Холмс! Пощадите меня! --

умоляла она в порыве отчаяния. -- Ради бога, не говорите ему! Я

так люблю его! Мне больно причинить ему малейшую неприятность,

а эта, я знаю, разобьет его благородное сердце.

Холмс поднял ее.

-- Благодарю вас, миледи, что вы хоть в последний момент

опомнились. Нельзя терять ни минуты. Где письмо?

Она бросилась к письменному столу, отперла его и вынула

длинный голубой конверт.

-- Вот оно, мистер Холмс... Лучше бы я никогда не видела

его!

-- Как нам теперь его вернуть? -- раздумывал Холмс. --

Скорее, скорее, надо найти какой-нибудь выход!.. Где шкатулка с

документами?

-- Все еще в спальне.

-- Как удачно! Скорее, миледи, принесите ее сюда.

Через минуту она появилась, держа в руках красную плоскую

шкатулку.

-- Чем вы открывали ее прежде? У вас есть второй ключ?

Конечно, есть. Откройте!

Из-за корсажа леди Хильда вытащила маленький ключ.

Шкатулку открыли; она была полна бумаг. Холмс засунул голубой

конверт в самую середину, между листками какого-то другого

документа. Шкатулку заперли и отнесли обратно в спальню.

-- Теперь мы готовы встретить его, -- оказал Холмс. -- У

нас еще есть десять минут. Я беру на себя очень много, чтобы

выгородить вас, леди Хильда! За это вы должны в оставшееся

время честно рассказать мне всю эту странную историю.

-- Я расскажу вам все, мистер Холмс! -- воскликнула леди.

-- О, мистер Холмс, мне легче отрубить себе правую руку, чем

доставить ему хоть минуту горя! Во всем Лондоне нет женщины,

которая так любила бы своего мужа, как я, и все же, если бы он

узнал, что я сделала, что была вынуждена сделать, он никогда не

простил бы меня. Он так высоко ставит свою собственную честь,

что не в состоянии забыть или простить бесчестный поступок

другого. Помогите мне, мистер Холмс! Мое счастье, его счастье,

наши жизни поставлены на карту!

-- Скорее, миледи, время истекает!

-- Еще до замужества, мистер Холмс, я написала

неосторожное, глупое письмо, письмо впечатлительной влюбленной

девушки. В нем не было ничего плохого, но все же мой муж счел

бы его непростительным. Если бы он прочел это письмо, он

перестал бы верить мне. Прошли годы с тех пор, как я написала

это письмо. Я подумала, что все забыто. Но вдруг этот человек,

Лукас, известил меня о том, что оно попало к нему в руки и что

он намерен показать его моему мужу. Я умоляла его пощадить

меня. Он сказал, что возвратит мне мое письмо, если я принесу

ему один документ, который, по его словам, хранится у мужа в

шкатулке для депеш. У него был какой-то шпион в министерстве,

который сообщил ему о существовании этого документа. Лукас

уверял меня, что это ничуть не повредит моему мужу. Поставьте

себя на мое место, мистер Холмс! Что я должна была делать?

-- Рассказать обо всем мужу.

-- Я не могла, мистер Холмс, не могла! С одной стороны,

мне грозила неминуемая гибель; с другой, хоть мне и казалось

ужасным взять документ, принадлежащий мужу, но все же я не

вполне представляла себе, какие это будет иметь последствия в

области международной политики, что же касается нашей любви и

взаимного доверия, мне все казалось совершенно ясным. И я

совершила кражу, мистер Холмс. Я сняла слепок с ключа, а этот

человек, Лукас, сделал второй: ключ. Я открыла шкатулку, взяла

документ и отнесла его на Гододфил-стрит.

--И что произошло там, миледи?

-- Я постучала в дверь, как было условленно. Лукас открыл.

Я прошла за ним в его комнату, оставив за собой дверь

полуоткрытой, потому что боялась остаться одна с этим

человеком. Я помню, что когда я входила в дом, на улице стояла

какая-то женщина. Наши переговоры быстро закончились. Мое

письмо лежало у него на письменном столе. Я отдала ему

документ, он возвратил мне письмо. В это мгновение у двери

послышался шум, в коридоре раздались шаги. Лукас быстро откинул

ковер, сунул документ в какой-то тайник и снова положил ковер

на место.

То, что произошло потом, было похоже на какой-то кошмар. Я

видела смуглое безумное лицо, слышала голос женщины, которая

кричала по-французски: "Я ждала не напрасно! Наконец-то я

застала тебя с ней!" Произошла дикая сцена. Я видела, как он

схватил стул, а в ее руке блеснул кинжал. Я бросилась бежать от

этого ужаса, выскочила из дома и только на следующее утро из

газет узнала о страшном убийстве. В тот вечер я была счастлива,

потому что мое собственное письмо находилось в моих руках и я

еще не сознавала, что готовит мне будущее.

Но на следующее утро я поняла, что, избавившись от одной

беды, попала в другую. Отчаяние мужа, обнаружившего пропажу

документа, потрясло меня. Я едва удержалась от того, чтобы не

упасть к его ногам и не рассказать, что я наделала. Но ведь мне

пришлось бы признаться и в том, что было раньше. В то утро я

пришла к вам, и только тогда мне стала ясна вся тяжесть моего

поступка. С той минуты я все время думала, как вернуть мужу

этот документ. Документ должен был находиться там, куда положил

его Лукас, потому что он спрятал его до прихода этой ужасной

женщины. Если бы не ее появление, я никогда не узнала бы, где

находится тайник. Как проникнуть в его комнату? В течение двух

дней я следила за этим домом, но ни разу дверь не оставалась

открытой. Вчера вечером я сделала последнюю попытку. Вы уже

знаете, как мне удалось достать письмо. Я принесла его домой и

решила уничтожить, так как не энала, каким образом возвратить

его мужу, не рассказав ему обо всем... Боже мой, я слышу его

шаги на лестнице!

Министр по европейским делам в сильном волнении вбежал в

комнату.

-- Что нового, мистер Холмс, что нового? -- закричал он.

-- У меня есть некоторая надежда.

-- Слава богу. -- Его лицо просияло. -- Премьер-министр

завтракает со мной, могу я порадовать его? У него стальные

нервы, но я знаю, что он почти не спит с тех пор, как произошло

это ужасное событие... Джейкобс, попросите премьер-министра

подняться сюда. Что касается вас, дорогая, едва ли вам будут

интересны эти разговоры о политике. Через несколько минут мы

присоединимся к вам в столовой.

Премьер-министр хорошо владел собой, но по блеску его глаз

и по судорожным движениям его сухих рук я видел, что он

разделяет волнение своего молодого коллеги:

-- Насколько я понимаю, мистер Холмс, вы хотите нам что-то

сообщить?

-- Пока только отрицательное, -- ответил мой друг. -- Я

навел справки везде, где только мог, и убедился, что оснований

для волнений нет никаких.

-- Но этого недостаточно, мистер Холмс. Мы не можем вечно

жить на вулкане, нам нужно знать определенно.

-- Я надеюсь найти письмо, поэтому я и пришел сюда. Чем

больше я думаю об этом деле, тем больше я убеждаюсь, что письмо

никогда не покидало пределы этого дома.

-- Мистер Холмс!

-- Если бы оно было похищено, его, конечно, давным-давно

опубликовали бы.

-- Но какой же смысл взять его, чтобы спрятать в этом же

доме?

-- А я не уверен, что его вообще взяли.

-- Как же тогда оно исчезло из шкатулки?

-- Я и не уверен, что оно исчезло из шкатулки.

-- Мистер Холмс, сейчас неподходящее время для шуток! Я

вас уверяю, что там его нет.

-- Вы заглядывали туда со вторника?

-- Нет. Да это совершенно бесцельно!

-- Вы могли и не заметить его.

-- Послушайте, это невозможно.

-- Кто знает! Такие вещи бывали. Ведь там, наверно, есть

еще документы. Оно могло затеряться среди них.

-- Письмо лежало сверху.

-- Кто-нибудь мог тряхнуть шкатулку, и оно переместилось.

-- Нет, нет, я вынимал все.

-- Но это же легко проверить, Хоуп! -- сказал премьер. --

Прикажите принести шкатулку сюда.

Министр по европейским делам нажал звонок:

-- Джейжобс, принесите мою шкатулку для бумаг... Мы

совершенно напрасно теряем время, но если это удовлетворит вас,

что ж, проверим... Спасибо, Джейкобс, поставьте ее сюда... Ключ

у меня всегда на цепочке от часов. Вот все бумаги, вы видите.

Письмо от лорда Мерроу, доклад сэра Чарльза Харди, меморандум

из Белграда, сведения о русско-германских хлебных пошлинах,

письмо из Мадрида, донесение от лорда Флауэрса... Боже мой! Что

это? Лорд Беллинджер! Лорд Беллинджер!

Премьер выхватил голубой конверт у него из рук:

-- Да, это оно. И письмо цело... Поздравляю вас Хоуп!

-- Благодарю вас! Благодарю вас! Какая тяжесть свалилась с

моих плеч!.. Но это непостижимо... невозможно... Мистер Холмс,

вы волшебник, вы чародей Откуда вы узнали, что оно здесь?

-- Потому что я знал, что больше ему быть негде.

-- Не могу поверить своим глазам! -- Он стремительно

выбежал из комнаты. -- Где моя жена? Я должен оказать ей, что

все уладилось. Хильда! Хильда! -- услышали мы его голос на

лестнице.

Премьер, прищурившись, посмотрел на Холмса.

-- Послушайте, сэр, -- сказал он, -- здесь что-то кроется.

Как могло письмо снова очутиться в шкатулке?

Холмс, улыбаясь, отвернулся, чтобы избежать испытующего

взгляда этих проницательных глаз.

-- У нас тоже есть свои дипломатические тайны, -- сказал

он и, взяв шляпу, направился к двери.

"Глория Скотт"

-- У меня здесь кое-какие бумаги, -- сказал мой друг

Шерлок Холмс, когда мы зимним вечером сидели у огня. -- Вам не

мешало бы их просмотреть, Уотсон. Это документы, касающиеся

одного необыкновенного дела -- дела "Глории Скотт". Когда

мировой судья Тревор прочитал вот эту записку, с ним случился

удар, и он, не приходя в себя, умер.

Шерлок Холмс достал из ящика письменного стола потемневшую

от времени коробочку, вынул оттуда и протянул мне записку,

нацарапанную на клочке серой бумаги. Записка заключала в себе

следующее:

"С дичью дело, мы полагаем, закончено. Глава предприятия

Хадсон, по сведениям, рассказал о мухобойках все. Фазаньих

курочек берегитесь".

Когда я оторвался от этого загадочного письма, то увидел,

что Холмс удовлетворен выражением моего лица.

-- Вид у вас довольно-таки озадаченный, сказал он.

-- Я не понимаю, как подобная записка может внушить

кому-нибудь ужас. Мне она представляется нелепой.

-- Возможно. И все-таки факт остается фактом, что вполне

еще крепкий пожилой человек, прочитав ее, упал, как от

пистолетного выстрела.

-- Вы возбуждаете мое любопытство, -- сказал я. -- Но

почему вы утверждаете, что мне необходимо ознакомиться с этим

делом?

-- Потому что это -- мое первое дело.

Я часто пытался выяснить у своего приятеля, что толкнуло

его в область расследования уголовных дел, но до сих пор он ни

разу не пускался со мной в откровенности. Сейчас он сел в

кресло и разложил бумаги на коленях. Потом закурил трубку,

некоторое время попыхивал ею и переворачивал страницы.

-- Вы никогда не слышали от меня о Викторе Треворе? --

спросил Шерлок Холмс. -- Он был моим единственным другом в

течение двух лет, которые я провел в колледже. Я не был

общителен, Уотсон, я часами оставался один в своей комнате,

размышляя надо всем, что замечал и слышал вокруг, -- тогда как

раз я и начал создавать свой метод. Потому-то я и не сходился в

колледже с моими сверстниками. Не такой уж я любитель спорта,

если не считать бокса и фехтования, словом, занимался я вовсе

не тем, чем мои сверстники, так что точек соприкосновения у нас

было маловато. Тревор был единственным моим другом, да и

подружились-то мы случайно, по милости его терьера, который

однажды утром вцепился мне в лодыжку, когда я шел в церковь.

Начало дружбы прозаическое, но эффективное. Я пролежал десять

дней, и Тревор ежедневно приходил справляться о моем здоровье.

На первых порах наша беседа длилась не более минуты, потом

Тревор стал засиживаться, и к концу семестра мы с ним были уже

близкими друзьями. Сердечный и мужественный, жизнерадостный и

энергичный, Тревор представлял собой полную противоположность

мне, и все же у нас было много общего. Когда же я узнал, что у

него, как и у меня, нет друзей, мы сошлись с ним еще короче.

В конце концов он предложил мне провести каникулы в имении

его отца в Донифорпе, в Норфолке, и я решил на этот месяц

воспользоваться его гостеприимством...

У старика Тревора, человека, по-видимому, состоятельного и

почтенного, было имение. Донифорп -- это деревушка к северу от

Лагмера, недалеко от Бродз. Кирпичный дом Тревора, большой,

старомодный, стоял на дубовых сваях. В тех местах можно было

отлично поохотиться на уток, половить рыбу. У Треворов была

небольшая, но хорошо подобранная библиотека. Как я понял, ее

купили у бывшего владельца вместе с домом. Кроме того, старик

Тревор держал сносного повара, так что только уж очень

привередливый человек не провел бы здесь приятно время.

Тревор давно овдовел. Кроме моего друга, детей у него не

было. Я слышал, что у него была еще дочь, но она умерла от

дифтерита в Бирмингеме, куда ездила погостить. Старик, мировой

судья, заинтересовал меня. Человек он был малообразованный, но

с недюжинным умом и очень сильный физически. Едва ли он читал

книги, зато много путешествовал, много видел и все запоминал. С

виду это был коренастый, плотный человек с копной седых волос,

с загорелым, обветренным лицом и голубыми глазами. Взгляд этих

глаз казался колючим, почти свирепым, и все-таки в округе он

пользовался репутацией человека доброго и щедрого, был хорошо

известен как снисходительный судья.

Как-то вскоре после моего приезда, мы сидели после обеда

за стаканом портвейна. Молодой Тревор заговорил о моей

наблюдательности и моем методе дедукции, который мне уже

удалось привести в систему, хотя тогда я еще не представлял

себе точно, какое он найдет применение в дальнейшем. Старик,

по-видимому, считал, что его сын преувеличивает мое искусство.

-- Попробуйте ваш метод на мне, мистер Холмс, -- со смехом

сказал он: в тот день он был в отличном расположении духа, -- я

прекрасный объект для выводов и заключений.

-- Боюсь, что о вас я немногое могу рассказать, -- заметил

я. -- Я лишь могу предположить, что весь последний год вы

кого-то опасались.

Смех замер на устах старика, и он уставился на меня в

полном недоумении.

-- Да, это правда, -- подтвердил он и обратился к сыну: --

Знаешь, Виктор, когда мы разогнали шайку браконьеров, они

поклялись, что зарежут нас. И они в самом деле напали на сэра

Эдвара Хоби. С тех пор я все время настороже, хотя, как ты

знаешь, я не из пугливых.

-- У вас очень красивая палка, -- продолжал я. -- По

надписи я определил, что она у вас не больше года. Но вам

пришлось просверлить отверстие в набалдашнике и налить туда

расплавленный свинец, чтобы превратить палку в грозное оружие.

Если б вам нечего было бояться, вы бы не прибегали к таким

предосторожностям.

-- Что еще? -- улыбаясь, спросил старик Тревор.

-- В юности вы часто дрались.

-- Тоже верно. А это как вы узнали? По носу, который у

меня глядит в сторону?

-- Нет, -- ответил я, -- по форме ушей, они у вас прижаты

к голове. Такие уши бывают у людей, занимающихся боксом.

-- А еще что?

-- Вы часто копали землю -- об этом свидетельствуют

мозоли.

-- Все, что у меня есть, я заработал на золотых приисках.

-- Вы были в Новой Зеландии.

-- Опять угадали.

-- Вы были в Японии.

-- Совершенно верно.

-- Вы были связаны с человеком, инициалы которого Д. А., а

потом вы постарались забыть его.

Мистер Тревор медленно поднялся, устремил на меня

непреклонный, странный, дикий взгляд больших голубых глаз и

вдруг упал в обморок -- прямо на скатерть, на которой была

разбросана ореховая скорлупа. Можете себе представить, Уотсон,

как мы оба, его сын и я, были потрясены. Обморок длился

недолго. Мы расстегнули мистеру Тревору воротник и сбрызнули

ему лицо водой. Мистер Тревор вздохнул и поднял голову.

-- Ах, мальчики! -- силясь улыбнуться, сказал он. --

Надеюсь, я не испугал вас? На вид я человек сильный, а сердце у

меня слабое, и оно меня иногда подводит. Не знаю, как вам это

удается, мистер Холмс, но, по-моему, все сыщики по сравнению с

вами младенцы. Это -- ваше призвание, можете поверить человеку,

который кое-что повидал в жизни.

И, знаете, Уотсон, именно преувеличенная оценка моих

способностей навела меня на мысль, что это могло бы быть моей

профессией, а до того дня это было увлечение, не больше.

Впрочем, тогда я не мог думать ни о чем, кроме как о внезапном

обмороке моего хозяина.

-- Надеюсь, я ничего не сказал такого, что причинило вам

боль? -- спросил я.

-- Вы дотронулись до больного места. Позвольте задать вам

вопрос: как вы все узнаете, и что вам известно?

Задал он этот вопрос полушутливым тоном, но в глубине его

глаз по-прежнему таился страх.

-- Все очень просто объясняется, -- ответил я. -- Когда вы

засучили рукав, чтобы втащить рыбу в лодку, я увидел у вас на

сгибе локтя буквы Д. А. Буквы были все еще видны, но размазаны,

вокруг них на коже расплылось пятно -- очевидно, их пытались

уничтожить. Еще мне стало совершенно ясно, что эти инициалы

были вам когда-то дороги, но впоследствии вы пожелали забыть

их.

-- Какая наблюдательность! -- со вздохом облегчения

воскликнул мистер Тревор. -- Все так, как вы говорите. Ну,

довольно об этом. Худшие из всех призраков -- это призраки

наших былых привязанностей. Пойдемте покурим в бильярдной.

С этого дня к радушию, которое неизменно оказывал мне

мистер Тревор, примешалась подозрительность. Даже его сын

обратил на это внимание.

-- Задали вы моему отцу задачу, -- сказал мой друг. -- Он

все еще не в состоянии понять, что вам известно, а что

неизвестно.

Мистер Тревор не подавал вида, но это, должно быть, засело

у него в голове, и он часто поглядывал на меня украдкой.

Наконец я убедился, что нервирую его и что мне лучше

уехать.

Накануне моего отъезда произошел случай, доказавший всю

важность моих наблюдений.

Мы, все трое, разлеглись на шезлонгах, расставленных перед

домой на лужайке, грелись на солнышке и восхищались видом на

Бродз, как вдруг появилась служанка и сказала, что какой-то

мужчина хочет видеть мистера Тревора.

-- Кто он такой? -- спросил мистер Тревор.

-- Он не назвал себя.

-- Что ему нужно?

-- Он уверяет, что вы его знаете и что ему нужно с вами

поговорить.

-- Проведите его сюда.

Немного погодя мы увидели сморщенного человечка с

заискивающим видом и косолапой походкой. Рукав его распахнутой

куртки был выпачкан в смоле. На незнакомце была рубашка в

красную и черную клетку, брюки из грубой бумажной ткани и

стоптанные тяжелые башмаки. Лицо у него было худое, загорелое,

глазки хитренькие. Он все время улыбался; улыбка обнажала

желтые кривые зубы. Его морщинистые руки словно хотели что-то

зажать в горсти -- привычка, характерная для моряка. Когда он

своей развинченной походкой шел по лужайке, у мистера Тревора

вырвался какой-то сдавленный звук; он вскочил и побежал к дому.

Вернулся он очень скоро, и когда проходил мимо меня, я

почувствовал сильный запах бренди.

-- Ну, мой друг, чем я могу быть вам полезен? --

осведомился он.

Моряк смотрел на него, прищурившись и нагло улыбаясь.

-- Узнаете? -- спросил он.

-- Как же, как же, дорогой мой! Вне всякого сомнения, вы

-- Хадсон? -- не очень уверенно спросил Тревор.

-- Да, я -- Хадсон, -- ответил моряк. -- Тридцать с лишним

лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. И вот у

вас собственный дом, а я все еще питаюсь солониной из бочек.

-- Сейчас ты убедишься, что я старых друзей не забываю! --

воскликнул мистер Тревор и, подойдя к моряку, что-то сказал ему

на ухо. -- Поди на кухню, -- продолжал он уже громко, -- там

тебе дадут и выпить и закусить. И работа для тебя найдется.

-- Спасибо, -- теребя прядь волос, сказал моряк. -- Я

долго бродяжничал, пора и отдохнуть. Я надеялся, что найду

пристанище у мистера Бедоза или у вас.

-- А разве ты знаешь, где живет мистер Бедоз? -- с

удивлением спросил мистер Тревор.

-- Будьте спокойны, сэр: я знаю, где живут все мои старые

друзья, -- со зловещей улыбкой ответил моряк и вразвалку пошел

за служанкой в кухню.

Мистер Тревор пробормотал, что он сдружился с этим

человеком на корабле, когда они ехали на прииски, а затем пошел

к дому. Когда мы через час вошли в столовую, то увидели, что

он, мертвецки пьяный, валяется на диване.

Этот случай произвел на меня неприятное впечатление, и на

другой день я уже не жалел о том, что уезжаю из Донифорпа, я

чувствовал, что мое присутствие стесняет моего друга.

Все эти события произошли в первый месяц наших каникул. Я

вернулся в Лондон и там около двух месяцев делал опыты по

органической химии.

Осень уже вступила в свои права, и каникулы подходили к

концу, когда я неожиданно получил телеграмму от моего друга --

он вызывал меня в Донифорп, так как нуждался, по его словам, в

моей помощи и совете. Разумеется, я все бросил и поехал на

север.

Мой друг встретил меня в экипаже на станции, и я с первого

взгляда понял, что последние два месяца были для него очень

тяжелыми. Он похудел, у него был измученный вид, и он уже не

так громко и оживленно разговаривал.

-- Отец умирает. -- Это было первое, что я от него

услышал.

-- Не может быть! -- воскликнул я. -- Что с ним?

-- Удар. Нервное потрясение. Он на волоске от смерти. Не

знаю, застанем ли мы его в живых.

Можете себе представить, Уотсон, как я был ошеломлен этой

новостью.

-- Что случилось? -- спросил я.

-- В том-то все и дело... Садитесь, дорогой поговорим...

Помните того субъекта, который явился к нам накануне вашего

отъезда?

-- Отлично помню.

-- Знаете, кого мы впустили в дом?

-- Понятия не имею.

-- Это был сущий дьявол, Холмс! -- воскликнул мой друг.

Я с удивлением посмотрел на него.

-- Да, это был сам дьявол. С тех пор у нас не было ни

одного спокойного часа -- ни одного! С того вечера отец не

поднимал головы, жизнь его была разбита, в конце концов сердце

не выдержало -- и все из-за этого проклятого Хадсона!

-- Как же Хадсон этого добился?

-- Ах, я бы много дал, чтобы это выяснить! Мой отец --

добрый, сердечный, отзывчивый старик! Как он мог попасть в лапы

к этому головорезу? Я так рад, что вы приехали. Холмс! Я верю в

вашу рассудительность и осторожность, я знаю, что вы мне дадите

самый разумный совет.

Мы мчались по гладкой, белой деревенской дороге. Перед

нами открывался вид на Бродэ, освещенный красными лучами

заходящего солнца. Дом стоял на открытом месте; слева от рощи

еще издали можно было разглядеть высокие трубы и флагшток.

-- Отец взял к себе этого человека в качестве садовника,

-- продолжал мой друг, -- но Хадсону этого было мало, и отец

присвоил ему чин дворецкого. Можно было подумать, что это его

собственный дом, -- он слонялся по всем комнатам и делал, что

хотел. Служанки пожаловались на его грубые выходки и мерзкий

язык. Отец, чтобы вознаградить их, увеличил им жалованье. Этот

тип брал лучшее ружье отца, брал лодку и уезжал на охоту. С

лица его не сходила насмешливая, злобная и наглая улыбка, так

что, будь мы с ним однолетки, я бы уже раз двадцать сшиб его с

ног. Скажу, положа руку на сердце. Холмс: все это время я

должен был держать себя в руках, а теперь я говорю себе: я

дурак, дурак, зачем только я сдерживался?.. Ну, а дела шли все

хуже и хуже. Эта скотина Хадсон становился все нахальнее, и

наконец за один его наглый ответ отцу я схватил его за плечи и

выпроводил из комнаты. Он удалился медленно, с мертвенно-

бледным лицом; его злые глаза выражали угрозу явственнее, чем

ее мог бы выразить его язык. Я не знаю, что произошло между

моим бедным отцом и этим человеком, но на следующий день отец

пришел ко мне и попросил меня извиниться перед Хадсоном. Вы,

конечно, догадываетесь, что я отказался и спросил отца, как он

мог дать этому негодяю такую волю, как смеет Хадсон всеми

командовать в доме.

-- Ах, мой мальчик! -- воскликнул отец. -- Тебе хорошо

говорить, ты не знаешь, в каком я положении. Но ты узнаешь все.

Я чувствую, что ты узнаешь, а там будь что будет! Ты не

поверишь, если тебе скажут дурное о твоем бедном старом отце,

ведь правда, мой мальчик?..

Отец был очень расстроен. На целый день он заперся у себя

в кабинете. В окно мне было видно, что он писал. Вечер,

казалось, принес нам большое облегчение, так как Хадсон сказал,

что намерен покинуть нас. Он вошел в столовую, где мы с отцом

сидели после обеда, и объявил о своем решении тем развязным

тоном, каким говорят в подпитии.

-- Хватит с меня Норфолка, -- сказал он, -- я отправляюсь

к мистеру Бедозу в Хампшир. Наверно, он будет так же рад меня

видеть, как и вы.

-- Надеюсь, вы не будете поминать нас лихом? -- сказал мой

отец с кротостью, от которой у меня кровь закипела в жилах.

-- Со мной здесь дурно обошлись, -- сказал он и мрачно

поглядел в мою сторону.

-- Виктор! Ты не считаешь, что обошелся с этим достойным

человеком довольно грубо? -- обернувшись ко мне, спросил отец.

-- Напротив! Я полагаю, что по отношению к нему мы оба

выказали необыкновенное терпение, -- ответил я.

-- Ах, вот как вы думаете? -- зарычал Хадсон. -- Ладно,

дружище, мы еще посмотрим!..

Сгорбившись, он вышел из комнаты, а через полчаса уехал,

оставив моего отца в самом плачевном состоянии. По ночам я

слышал шаги у него в комнате. Я был уверен, что катастрофа

вот-вот разразиться.

-- И как же она разразилась? -- с нетерпением в голосе

спросил я.

-- Чрезвычайно просто. На письме, которое мой отец получил

вчера вечером, был штамп Фордингбриджа. Отец прочитав его,

схватился за голову и начал бегать по комнате, как сумасшедший.

Когда я наконец уложил его на диван, его рот и глаза были

перекошены -- с ним случился удар.

По первому зову пришел доктор Фордем. Мы перенесли отца на

кровать. Потом его всего парализовало, сознание к нему уже не

возвращается, и я боюсь, что мы не застанем его в живых.

-- Какой ужас! -- воскликнул я. -- Что же могло быть в

этом роковом письме?

-- Ничего особенного. Все это необъяснимо. Письмо нелепое,

бессмысленное... Ах, Боже мой, этого-то я и боялся!

Как раз в это время мы обогнули аллею. При меркнущем

солнечном свете было видно, что все шторы в доме спущены. Когда

мы подъехали к дому, лицо моего друга исказилось от душевной

боли. Из дома вышел господин в черном.

-- Когда это произошло, доктор? -- спросил Тревор.

-- Почти тотчас после вашего отъезда.

-- Он приходил в сознание?

-- На одну минуту, перед самым концом.

-- Что-нибудь просил мне передать?

-- Только одно: бумаги находятся в потайном отделении

японского шкафчика.

Мой друг вместе с доктором прошел в комнату умершего, а я

остался в кабинете. Я перебирал в памяти все события. Кажется

никогда в жизни я не был так подавлен, как сейчас... Кем был

прежде Тревор? Боксером, искателем приключений,

золотоискателем? И как он очутился в лапах у этого моряка с

недобрым лицом? Почему он упал в обморок при одном упоминании о

полустертых инициалах на руке и почему это письмо из

Фордингбриджа послужило причиной его смерти.

Потом я вспомнил, что Фординтбридж находится в Хампшире и

что мистер Бедоз, к которому моряк поехал прямо от Тревора и

которого он, по-видимому, тоже шантажировал, жил в Хампшире.

Письмо, следовательно, могло быть или от Хадсона, угрожавшего

тем, что он выдаст некую тайну, или от Бедоза, предупреждающего

своего бывшего сообщника, что над ним нависла угроза

разоблачения. Казалось бы, все ясно. Но могло ли письмо быть

таким тривиальным и бессмысленным, как охарактеризовал его сын?

Возможно, он неправильно истолковал его. Если так, то, по всей

вероятности, это искусный шифр: вы пишете об одном, а имеется в

виду совсем другое. Я решил ознакомиться с этим письмом. Я был

уверен, что если в нем есть скрытый смысл, то мне удастся его

разгадать.

Я долго думал. Наконец заплаканная служанка принесла

лампу, а следом за ней вошел мой друг, бледный, но спокойный,

держа в руках те самые документы, которые сейчас лежат у меня

на коленях.

Он сел напротив меня, подвинул лампу к краю стола и

протянул мне короткую записку -- как видите, написанную

второпях на клочке серой бумаги.

"С дичью дело, мы полагаем, закончено. Глава предприятия

Хадсон, по сведениям, рассказал о мухобойках все. Фазаньих

курочек берегитесь".

Должен заметить, что, когда я впервые прочел это письмо,

на моем лицо выразилось такое же замешательство, как сейчас на

вашем. Потом я внимательно перечитал его.

Как я и предвидел, смысл письма был скрыт в загадочном

наборе слов. Быть может, он кроется именно в "мухобойках" или в

"фазаньих курочках"? Но такое толкование произвольно и вряд ли

к чему-нибудь привело бы. И все же я склонялся к мысли, что все

дело в расстановке слов. Фамилия Хадсон как будто указывала на

то, что, как я и предполагал, он является действующим лицом

этого письма, а письмо скорее всего от Бедоза. Я попытался

прочитать его с конца, но сочетание слов: "Берегитесь курочек

фазаньих" -- меня не вдохновило. Тогда я решил переставить

слова, но ни "дичь", ни "с" тоже света не пролили. Внезапно

ключ к загадке оказался у меня в руках.

Я обнаружил, что если взять каждое третье слово, то вместе

они составят то самое письмо, которое довело старика Тревора до

такого отчаяния.

Письмо оказалось коротким, выразительным, и теперь, когда

я прочел его моему другу, в нем явстенно прозвучала угроза:

"Дело закончено. Хадсон рассказал все. Берегитесь".

Виктор Тревор дрожащими руками закрыл лицо.

-- Наверное, вы правы, -- заметил он. -- Но это еще хуже

смерти -- это бесчестье! А при чем же тут "глава предприятия"

"фазаньи курочки"?

-- К содержанию записки они ничего не прибавляют, но если

у нас с вами не окажется иных средств, чтобы раскрыть

отправителя, они могут иметь большое значение. Смотрите, что он

пишет: "Дело... закончено...", -- и так далее. После того как

он расположил шифр, ему нужно было заполнить пустые места

любыми двумя словами. Естественно, он брал первое попавшееся.

Можете быть уверены, что он охотник или занимается разведением

домашней птицы. Вы что-нибудь знаете об этом Бедозе?

-- Когда вы заговорили о нем, я вспомнил, что мой

несчастный отец каждую осень получал от него приглашение

поохотиться в его заповедниках, -- ответил мой друг.

-- В таком случае не подлежит сомнению, что записка от

Бедоза, -- сказал я. -- Остается выяснить, как моряку Хадсону

удавалось держать в страхе состоятельных и почтенных людей.

-- Увы, Холмс! Боюсь, что их всех связывало преступление и

позор! -- воскликнул мой друг. -- Но от вас у меня секретов

нет. Вот исповедь, написанная моим отцом, когда он узнал, что

над ним нависла опасность. Как мне доктор и говорил, я нашел ее

в японском шкафчике. Прочтите вы -- у меня для этого недостанет

ни душевных сил, ни смелости.

Вот эта исповедь, Уотсон. Сейчас я вам ее прочитаю, так же

как в ту ночь, в старом кабинете, прочел ему. Видите? Она

написана на обороте документа, озаглавленного: "Некоторые

подробности рейса "Глории Скотт", отплывшей из Фалмута 8

октября 1855 года и разбившейся 6 ноября под 15°20' северной

широты и 25°14' западной долготы". Написана исповедь в форме

письма и заключает в себе следующее:

"Мой дорогой, любимый сын! Угроза бесчестья омрачила

последние годы моей жизни. Со всей откровенностью могу сказать,

что не страх перед законом, не утрата положения, которое я

здесь себе создал, не мое падение в глазах всех, кто знал меня,

надрывает мне душу. Мне не дает покоя мысль, что ты меня так

любишь, а тебе придется краснеть за меня. Между тем до сих пор

я мог льстить себя надеждой, что тебе не за что презирать меня.

Но если удар, которого я ждал каждую минуту, все-таки

разразится, то я хочу, чтобы ты все узнал непосредственно от

меня и мог судить, насколько я виноват. Если же все будет

хорошо, если милосердный Господь этому не попустит, я заклинаю

тебя всем святым, памятью твоей дорогой матери и нашей взаимной

привязанностью: когда это письмо попадет к тебе в руки, брось

его в огонь и никогда не вспоминай о нем. Если же ты

когда-нибудь прочтешь эти строки, то это будет значить, что я

разоблачен и меня уже нет в этом доме или, вернее всего (ты же

знаешь: сердце у меня плохое), что я мертв. И в том и в другом

случае запрет снимается. Все, о чем я здесь пишу, я пишу тебе с

полной откровенностью, так как надеюсь на твою

снисходительность.

Моя фамилия, милый мальчик, не Тревор. Раньше меня звали

Джеймс Армитедж. Теперь ты понимаешь, как меня потрясло

открытие, сделанное твоим другом, -- мне показалось, что он

разгадал мою тайну. Под фамилией Армитедж я поступил в

лондонский банк и под той же фамилией я был осужден за

нарушение законов страны и приговорен к ссылке. Не думай обо

мне дурно, мой мальчик. Это был так называемый долг чести:

чтобы уплатить его, я воспользовался чужими деньгами, будучи

уверен, что верну, прежде чем их хватятся. Но злой рок

преследовал меня.

Деньги, на которые я рассчитывал, я не получил, а

внезапная ревизия обнаружила у меня недостачу. На это могли бы

посмотреть сквозь пальцы, но тридцать лет тому назад законы

соблюдались строже, чем теперь. И вот, когда мне было всего

двадцать три года, я, в кандалах, как уголовный преступник,

вместе с тридцатью семью другими осужденными, очутился на

палубе "Глории Скотт", отправляющейся в Австралию.

Это со мной случилось в пятьдесят пятом году, когда

Крымская война была в разгаре и суда, предназначенные для

переправки осужденных, в большинстве случаев играли роль

транспортных судов в Черном море. Вот почему правительство было

вынуждено воспользоваться для отправки в ссылку заключенных

маленькими и не очень подходящими для этой цели судами. "Глория

Скотт" возила чай из Китая. Это было старомодное,

неповоротливое судно, новые клипера легко обгоняли ее.

Водоизмещение ее равнялось пятистам тоннам. Кроме тридцати

восьми заключенных, на борту ее находилось двадцать шесть

человек, составлявших судовую команду, восемнадцать солдат,

капитан, три помощника капитана доктор, священник и четверо

караульных. Словом когда мы отошли от Фалмута, на борту "Глории

Скотт" находилось около ста человек. Перегородки между камерами

были не из дуба, как полагалось на кораблях для заключенных, --

они были тонкими и непрочными. Еще когда нас привели на

набережную, один человек обратил на себя мое внимание, и теперь

он оказался рядом со мной на корме "Глории". Это был молодой

человек с гладким, лишенным растительности лицом, с длинным,

тонким носом и тяжелыми челюстями. Держался он независимо,

походка у него была важная, благодаря огромному росту он

возвышался над всеми. Я не видел, чтобы кто-нибудь доставал ему

до плеча. Я убежден, что росту он был не менее шести с

половиной футов. Среди печальных и усталых лиц энергичное лицо

этого человека, выражавшее непреклонную решимость, выделялось

особенно резко. Для меня это был как бы маячный огонь во время

шторма. Я обрадовался, узнав, что он мой сосед; когда же

глубокой ночью, я услышал чей-то шепот, а затем обнаружил, что

он ухитрился проделать отверстие в разделявшей нас перегородке,

то это меня еще больше обрадовало.

-- Эй, приятель! -- прошептал он. -- Как тебя зовут и за

что ты здесь?

Я ответил ему и, в свою очередь, поинтересовался, с кем я

разговариваю.

-- Я Джек Прендергаст, -- ответил он. -- Клянусь Богом, ты

слышал обо мне еще до нашего знакомства!

Тут я вспомнил его нашумевшее дело, -- я узнал о нем

незадолго до моего ареста. Это был человек из хорошей семьи,

очень способный, но с неискоренимыми пороками. Благодаря

сложной системе обмана он сумел выудить у лондонских купцов

огромную сумму денег.

-- Ах, так вы помните мое дело? -- с гордостью спросил он.

-- Отлично помню.

-- В таком случае вам, быть может, запомнилась и одна

особенность этого дела?

-- Какая именно?

-- У меня было почти четверть миллиона, верно?

-- Говорят.

-- И этих денег так и не нашли, правильно?

-- Не нашли.

-- Ну, а как вы думаете, где они? -- спросил он.

-- Не знаю, -- ответил я.

-- Деньги у меня, -- громким шепотом проговорил он. --

Клянусь Богом, у меня больше фунтов стерлингов, чем у тебя

волос на голове. А если у тебя есть деньги, сын мой, и ты

знаешь, как с ними надо обращаться, то с их помощью ты сумеешь

кое-чего добиться! Уж не думаешь ли ты, что такой человек, как

я, до того запуган, что намерен просиживать штаны в этом

вонючем трюме, в этом ветхом, прогнившем гробу, на этом утлом

суденышке? Нет, милостивый государь, такой человек прежде всего

позаботиться о себе и о своих товарищах. Можешь положиться на

этого человека. Держись за него и возблагодари судьбу, что он

берет тебя на буксир.

Такова была его манера выражаться. Поначалу я не придал

его словам никакого значения, но немного погодя, после того как

он подверг меня испытанию и заставил принести торжественную

клятву, он дал мне понять, что на "Глории" существует заговор:

решено подкупить команду и переманить ее на нашу сторону.

Человек десять заключенных вступило в заговор еще до того, как

нас погрузили на корабль. Прендергаст стоял во главе этого

заговора, а его деньги служили движущей силой.

-- У меня есть друг, -- сказал он, -- превосходный,

честнейший человек, он-то и должен подкупить команду. Деньги у

него. А как ты думаешь, где он сейчас? Он священник на "Глории"

-- ни больше, ни меньше! Он явился на корабль в черном костюме,

с поддельными документами и с такой крупной суммой, на которую

здесь все что угодно можно купить. Команда за него в огонь и в

воду. Он купил их всех оптом за наличный расчет, когда они

только нанимались. Еще он подкупил двух караульных, Мерсера,

второго помощника капитана, а если понадобится, подкупит и

самого капитана.

-- Что же мы должны делать? -- спросил я,

-- Как что делать? Мы сделаем то, что красные мундиры

солдат станут еще красней.

-- Но они вооружены! -- возразил я.

-- У нас тоже будет оружие, мой мальчик. На каждого

маменькиного сынка придется по паре пистолетов. И вот, если при

таких условиях мы не сумеем захватить это суденышко вместе со

всей командой, то нам ничего иного не останется, как поступить

в институт для благородных девиц. Поговори со своим товарищем

слева и реши, можно ли ему доверять.

Я выяснил, что мой сосед слева -- молодой человек,

который, как и я, совершил подлог. Фамилия его был Иване, но

впоследствии, как и я, он переменил ее. Теперь это богатый и

преуспевающий человек; живет он на юге Англии. Он выразил

готовность примкнуть к заговору, -- он видел в этом

единственное средство спасения. Мы еще не успели проехать

залив, а уже заговор охватил всех заключенных -- только двое не

участвовали в нем. Один из них был слабоумный, и мы ему не

доверяли, другой страдал желтухой, и от него не было никакого

толка. Вначале ничто не препятствовало нам овладеть кораблем.

Команда представляла собой шайку головорезов, как будто нарочно

подобранную для такого дела. Мнимый священник посещал наши

камеры, дабы наставить нас на путь истинный. Приходил он к нам

с черным портфелем, в котором якобы лежали брошюры

духовно-нравственного содержания. Посещения эти были столь

часты, что на третий день у каждого из нас оказались под

кроватью напильник, пара пистолетов, фунт пороха и двадцать

пуль. Двое караульных были прямыми агентами Прендергаста, а

второй помощник капитана -- его правой рукой. Противную сторону

составляли капитан, два его помощника, двое караульных,

лейтенант Мартин, восемнадцать солдат и доктор. Так как мы не

навлекли на себя ни малейших подозрений, то решено было, не

принимая никаких мер предосторожности, совершить внезапное

нападение ночью. Однако все произошло гораздо скорее, чем мы

предполагали.

Мы находились в плавании уже более двух недель. И вот

однажды вечером доктор спустился в трюм осмотреть заболевшего

заключенного и, положив руку на койку, наткнулся на пистолеты.

Если бы он не показал виду, то дело наше было бы проиграно, но

доктор был человек нервный. Он вскрикнул от удивления и

помертвел. Больной понял, что доктор обо всем догадался, и

бросился на него. Тревогу тот поднять не успел -- заключенный

заткнул ему рот и привязал к кровати. Спускаясь к нам, он

отворил дверь, ведшую на палубу, и мы все ринулись туда.

Застрелили двоих караульных, а также капрала, который выбежал

посмотреть, в чем дело. У дверей кают-компании стояли два

солдата, но их мушкеты, видимо, не были заряжены, потому что

они в нас ни разу не выстрелили, а пока они собирались

броситься в штыки, мы их прикончили. Затем мы подбежали к каюте

капитана, но когда отворили дверь, в каюте раздался выстрел.

Капитан сидел за столом, уронив голову на карту Атлантического

океана, а рядом стоял священник с дымящимся пистолетом в руке.

Двух помощников капитана схватила команда. Казалось, все было

кончено.

Мы все собрались в кают-компании, находившейся рядом с

каютой капитана, расселись на диванах и заговорили все сразу --

хмель свободы ударил нам в голову. В каюте стояли ящики, и

мнимый священник Уилсон достал из одного ящика дюжину бутылок

темного хереса. Мы отбили у бутылок горлышки, разлили вино по

бокалам и только успели поставить бокалы на стол, как раздался

треск ружейных выстрелов и кают-компания наполнилась таким

густым дымом, что не видно было стола. Когда же дым рассеялся,

то глазам нашим открылось побоище. Уилсон и еще восемь человек

валялись на полу друг на друге, а на столе кровь смешалась с

хересом. Воспоминание об этом до сих пор приводит меня в ужас.

Мы были так напуганы, что, наверное, не смогли бы оказать

сопротивление, если бы не Прендергаст. Наклонив голову, как

бык, он бросился к двери вместе со всеми, кто остался в живых.

Выбежав, мы увидели лейтенанта и десять солдат. В кают-компании

над столом был приоткрыт люк, и они стреляли в нас через эту

щель.

Однако, прежде чем они успели перезарядить ружья, мы на

них набросились. Они героически сопротивлялись, но у нас было

численное превосходство, и через пять минут все было кончено.

Боже мой! Происходило ли еще такое побоище на другом

каком-нибудь корабле? Прендергаст, словно рассвирепевший

дьявол, поднимал солдат, как малых детей, и -- живых и мертвых

-- швырял за борт. Один тяжело раненый сержант долго держался

на воде, пока кто-то из сострадания не выстрелил ему в голову.

Когда схватка кончилась, из наших врагов остались в живых

только караульные, помощники капитана и доктор.

Схватка кончилась, но затем вспыхнула ссора. Все мы были

рады отвоеванной свободе, но кое-кому не хотелось брать на душу

грех. Одно дело -- сражение с вооруженными людьми, и совсем

другое -- убийство безоружных. Восемь человек -- пятеро

заключенных и три моряка -- заявили, что они против убийства.

Но на Прендергаста и его сторонников это не произвело

впечатления. Он сказал, что мы должны на это решиться, что это

единственный выход -- свидетелей оставлять нельзя. Все это едва

не привело к тому, что и мы разделили бы участь арестованных,

но потом Прендергаст все-таки предложил желающим сесть в лодку.

Мы согласились -- нам претила его кровожадность, а кроме того,

мы опасались, что дело может обернуться совсем худо для нас.

Каждому из нас выдали по робе и на всех -- бочонок воды,

бочонок с солониной, бочонок с сухарями и компас. Прендергаст

бросил в лодку карту и крикнул на прощание, что мы --

потерпевшие кораблекрушение, что наш корабль затонул под 15°

северной широты и 25° западной долготы. И перерубил фалинь.

Теперь, мой милый сын, я подхожу к самой удивительной

части моего рассказа. Во время свалки "Глория Скотт" стояла

носом к ветру. Как только мы сели в лодку, судно изменило курс

и начало медленно удаляться. С северо-востока дул легкий ветер,

наша лодка то поднималась, то опускалась на волнах. Иване и я,

как наиболее грамотные сидели над картой, пытаясь определить,

где мы находимся, я выбрать, к какому берегу лучше пристать.

Задача оказалась не из легких: на севере, в пятистах милях от

нас, находились острова Зеленого мыса, а на востоке, примерно

милях в семистах, -- берег Африки. В конце концов, так как

ветер дул с юга, мы выбрали Сьерра-Леоне и поплыли по

направлению к ней. "Глория" была уже сейчас так далеко, что по

правому борту видны были только ее мачты. Внезапно над

"Глорией" взвилось густое черное облако дыма, похожее на

какое-то чудовищное дерево. Несколько минут спустя раздался

взрыв, а когда дым рассеялся, "Глория Скотт" исчезла. Мы

немедленно направили лодку туда, где над водой все еще

поднимался легкий туман, как бы указывая место катастрофы.

Плыли мы томительно долго, и сперва нам показалось, что

уже поздно, что никого не удастся спасти. Разбитая лодка, масса

плетеных корзин и обломки, колыхавшиеся на волнах, указывали

место, где судно пошло ко дну, но людей не было видно, и мы,

потеряв надежду, хотели было повернуть обратно, как вдруг

послышался крик: "На помощь!" -- и мы увидели вдали доску, а на

ней человека. Это был молодой матрос Хадсон. Когда мы втащили

его в лодку, он был до того измучен и весь покрыт ожогами, что

мы ничего не могли у него узнать.

Наутро он рассказал нам, что, как только мы отплыли,

Прендергаст и его шайка приступили к совершению казни над

пятерыми уцелевшими после свалки: двух караульных они

расстреляли и бросили за борт, не избег этой участи и третий

помощник капитана. Прендергаст своими руками перерезал горло

несчастному доктору. Только первый помощник капитана,

мужественный и храбрый человек, не дал себя прикончить. Когда

он увидел, что арестант с окровавленным ножом в руке

направляется к нему, он сбросил оковы, которые как-то ухитрился

ослабить, и побежал на корму.

Человек десять арестантов, вооруженных пистолетами,

бросились за ним и увидели, что он стоит около открытой

пороховой бочки, а в руке у него коробка спичек. На корабле

находилось сто человек, и он поклялся, что если только до него

пальцем дотронутся, все до одного взлетят на воздух. И в эту

секунду произошел взрыв. Хадсон полагал, что взрыв вернее всего

вызвала шальная пуля, выпущенная кем-либо из арестантов, а не

спичка помощника капитана. Какова бы ни была причина, "Глории

Скотт" и захватившему ее сброду пришел конец.

Вот, мой дорогой, краткая история этого страшного

преступления, в которое я был вовлечен. На другой день нас

подобрал бриг "Хотспур", шедший в Австралию. Капитана нетрудно

было убедить в том, что мы спаслись с затонувшего пассажирского

корабля. В Адмиралтействе транспортное судно "Глория Скотт"

сочли пропавшим; его истинная судьба так и осталась

неизвестной. "Хотспур" благополучно доставил нас в Сидней. Мы с

Ивансом переменили фамилии и отправились на прииски. На

приисках нам обоим легко было затеряться в той

многонациональной среде, которая нас окружала.

Остальное нет нужды досказывать. Мы разбогатели, много

путешествовали, а когда вернулись в Англию как богатые

колонисты, то приобрели имения. Более двадцати лет мы вели

мирный и плодотворный образ жизни и все надеялись, что наше

прошлое забыто навеки. Можешь себе представить мое состояние,

когда в моряке, который пришел к нам, я узнал человека,

подобранного в море! Каким-то образом он разыскал меня и Бедоза

и решил шантажировать нас. Теперь ты догадываешься, почему я

старался сохранить с ним мирные отношения, и отчасти поймешь

мой ужас, который еще усилился после того, как он, угрожая мне,

отправился к другой жертве".

Под этим неразборчиво, дрожащей рукой было написано:

"Бедоз написал мне шифром, что Хадсон рассказал все. Боже

милосердный, спаси нас!"

Вот что я прочитал в ту ночь Тревору-сыну. На мои взгляд

Уотсон, эта история полна драматизма. Мой друг был убит горем.

Он отправился на чайные плантации в Терай и там, как я слышал,

преуспел. Что касается моряка и мистера Бедоза, то со дня

получения предостерегающего письма ни о том, ни о другом не

было ни слуху ни духу. Оба исчезли бесследно. В полицию никаких

донесений не поступало, следовательно, Бедоз ошибся, полагая,

что угроза будет приведена в исполнение. Кто-то как будто видел

Хадсона мельком. Полиция решила на этом основании, что он

прикончил Бедоза и скрылся. Я же думаю, что все вышло как раз

наоборот: Бедоз, доведенный до отчаяния, полагая, что все

раскрыто, рассчитался наконец с Хадсоном и скрылся, не забыв

захватить с собой изрядную сумму денег. Таковы факты, доктор, и

если они когда-нибудь понадобятся вам для пополнения вашей

коллекции, то я с радостью предоставлю их в ваше распоряжение.

 Голубой карбункул

На третий день Рождества зашел я к Шерлоку Холмсу, чтобы

поздравить его с праздником. Он лежал на кушетке в красном

халате; по правую руку от него была подставка для трубок, а по

левую -- груда помятых утренних газет которые он, видимо,

только что просматривал. Рядом с кушеткой стоял стул, на его

спинке висела сильно поношенная, потерявшая вид фетровая шляпа.

Холмс, должно быть очень внимательно изучал эту шляпу, так как

тут же на сиденье стула лежали пинцет и лупа.

-- Вы заняты? -- сказал я. -- Я вам не помешал?

-- Нисколько, -- ответил он. -- Я рад, что у меня есть

друг, с которым я могу обсудить результаты некоторых моих

изысканий. Дельце весьма заурядное, но с этой вещью, -- он

ткнул большим пальцем в сторону шляпы, -- связаны кое-какие

любопытные и даже поучительные события.

Я уселся в кресло и стал греть руки у камина, где

потрескивал огонь. Был сильный мороз; окна покрылись плотными

ледяными узорами.

-- Хотя эта шляпа кажется очень невзрачной, она, должно

быть, связана с какой-нибудь кровавой историей, -- заметил я.

-- Очевидно, она послужит ключом к разгадке страшной тайны, и

благодаря ей вам удастся изобличить и наказать преступника.

-- Нет, -- засмеялся Шерлок Холмс, -- тут не преступление,

а мелкий, смешной эпизод, который всегда может произойти там,

где четыре миллиона человек толкутся на площади в несколько

квадратных миль. В таком колоссальном человеческом улье

возможны любые комбинации событий и фактов, возникает масса

незначительных, но загадочных и странных происшествий, хотя

ничего преступного в них нет. Нам уже приходилось сталкиваться

с подобными случаями.

-- Еще бы! -- воскликнул я. -- Из последних шести

эпизодов, которыми я пополнил свои записки, три не содержат

ничего беззаконного.

-- Совершенно верно. Вы имеете в виду мои попытки

обнаружить бумаги Ирен Адлер, интересный случай с мисс Мэри

Сазерлэнд и приключения человека с рассеченной губой. Не

сомневаюсь, что и это дело окажется столь же невинным. Вы

знаете Питерсона, посыльного?

-- Да.

-- Этот трофей принадлежит ему.

-- Это его шляпа?

-- Нет, он нашел ее. Владелец ее неизвестен. Я прошу вас

рассматривать эту шляпу не как старую рухлядь, а как предмет,

таящий в себе серьезную задачу... Однако прежде всего, как эта

шляпа попала сюда. Она появилась в первый день Рождества вместе

с отличным жирным гусем, который в данный момент наверняка

жарится у Питерсона в кухне. Произошло это так. На Рождество, в

четыре часа утра, Питерсон, человек, как вы знаете, благородный

и честный, возвращался с пирушки домой по улице Тоттенхем-Корт-

роуд. При свете газового фонаря он заметил, что перед ним,

слегка пошатываясь, идет какой-то субъект и несет на плече

белоснежного гуся. На углу Гудж-стрит к незнакомцу пристали

хулиганы. Один из них сбил с него шляпу, а незнакомец,

отбиваясь, размахнулся палкой и попал в витрину магазина,

оказавшуюся у него за спиной. Питерсон кинулся вперед, чтобы

защитить его, но тот, испуганный тем, что разбил стекло, увидев

бегущего к нему человека, бросил гуся, помчался со всех ног и

исчез в лабиринте небольших переулков, лежащих позади

Тоттенхем-Корт-роуд. Питерсон был в форме, и это, должно быть,

больше всего и напугало беглеца. Хулиганы тоже разбежались, и

посыльный остался один на поле битвы, оказавшись обладателем

этой понятой шляпы и превосходного рождественского гуся...

-- ...которого Питерсон, конечно, возвратил незнакомцу?

-- В том-то и загвоздка, дорогой друг. Правда, на

карточке, привязанной к левой лапке гуся, было написано: "Для

миссис Генри Бейкер", а на подкладке шляпы можно разобрать

инициалы "Г. Б.". Но в Лондоне живет несколько тысяч Бейкеров и

несколько сот Генри Бейкеров, так что нелегко вернуть

потерянную собственность одному из них.

-- Что же сделал Питерсон?

-- Зная, что меня занимает решение даже самых ничтожных

загадок, он попросту принес мне и гуся и шляпу. Гуся мы

продержали вплоть до сегодняшнего утра, когда стало ясно, что,

несмотря на мороз, его все же лучше незамедлительно съесть.

Питерсон унес гуся, и с гусем произошло то, к чему он уготован

судьбой, а у меня осталась шляпа незнакомца, потерявшего свой

рождественский ужин.

-- Он не помещал объявления в газете?

-- Нет.

-- Как же вы узнаете, кто он?

-- Только путем размышлений.

-- Размышлений над этой шляпой?

-- Конечно.

-- Вы шутите! Что можно извлечь из этого старого рваного

фетра?

-- Вот лупа. Попробуйте применить мой метод. Что вы можете

сказать о человеке, которому принадлежала эта шляпа?

Я взял рваную шляпу и уныло повертел ее в руках. Самая

обыкновенная черная круглая шляпа, жесткая, сильно поношенная.

Шелковая подкладка, некогда красная, теперь выцвела. Фабричную

марку мне обнаружить не удалось, но, как и сказал Холмс, внутри

сбоку виднелись инициалы "Г. Б.". На полях я заметил петельку

для придерживавшей шляпу резинки, но самой резинки не

оказалось. Вообще шляпа была мятая, грязная, покрытая пятнами.

Впрочем, заметны были попытки замазать эти пятна чернилами.

-- Я ничего в ней не вижу,-- сказал я, возвращая шляпу

Шерлоку Холмсу.

-- Нет, Уотсон, видите, но не даете себе труда

поразмыслить над тем, что видите. Вы слишком робки в своих

логических выводах.

-- Тогда, пожалуйста, скажите, какие же выводы делаете вы?

Холмс взял шляпу в руки и стал пристально разглядывать ее

проницательным взглядом, свойственным ему одному.

-- Конечно, не все достаточно ясно, -- заметил он, -- но

кое-что можно установить наверняка, а кое-что предположить с

разумной долей вероятия. Совершенно очевидно, например, что

владелец ее -- человек большого ума и что три года назад у него

были изрядные деньги, а теперь настали черные дни. Он всегда

был предусмотрителен и заботился о завтрашнем дне, но

мало-помалу опустился, благосостояние его упало, и мы вправе

предположить, что он пристрастился к какому-нибудь пороку,--

быть может, к пьянству. По-видимому, из-за этого и жена его

разлюбила...

-- Дорогой Холмс...

-- Но в какой-то степени он еще сохранил свое

достоинство,-- продолжал Холмс, не обращая внимания на мое

восклицание. -- Он ведет сидячий образ жизни, редко выходит из

дому, совершенно не занимается спортом. Этот человек средних

лет, у него седые волосы, он мажет их помадой и недавно

подстригся. Вдобавок я почти уверен, что в доме у него нет

газового освещения.

-- Вы, конечно, шутите, Холмс.

-- Ничуть. Неужели даже теперь, когда я все рассказал, вы

не понимаете, как я узнал об этом?

-- Считайте меня идиотом, но должен признаться, что я не в

состоянии уследить за ходом ваших мыслей. Например, откуда вы

взяли, что он умен?

Вместо ответа Холмс нахлобучил шляпу себе на голову. Шляпа

закрыла его лоб и уперлась в переносицу.

-- Видите, какой размер! -- сказал он.-- Не может же быть

совершенно пустым такой большой череп.

-- Ну, а откуда вы взяли, что он обеднел?

-- Этой шляпе три года. Тогда были модными плоские поля,

загнутые по краям. Шляпа лучшего качества. Взгляните-ка на эту

шелковую ленту, на превосходную подкладку. Если три года назад

человек был в состоянии купить столь дорогую шляпу и с тех пор

не покупал ни одной, значит, дела у него пошатнулись.

-- Ну ладно, в этом, пожалуй, вы правы. Но откуда вы могли

узнать, что он человек предусмотрительный, а в настоящее время

переживает душевный упадок?

-- Предусмотрительность -- вот она, -- сказал он,

показывая на петельку от шляпной резинки. -- Резинки не продают

вместе со шляпой, их нужно покупать отдельно. Раз этот человек

купил резинку и велел прикрепить к шляпе, значит, он заботился

о том, чтобы уберечь ее от ветра. Но когда резинка оторвалась,

а он не стал прилаживать новую, это значит, что он перестал

следить за своей наружностью, опустился. Однако, с другой

стороны, он пытался замазать чернилами пятна на шляпе, то есть

не окончательно потерял чувство собственного достоинства.

-- Все это очень похоже на правду.

-- Что он человек средних лет, что у него седина, что он

недавно стригся, что он помадит волосы -- все станет ясным,

если внимательно посмотреть на нижнюю часть подкладки в шляпе.

В лупу видны приставшие к подкладке волосы, аккуратно срезанные

ножницами парикмахера и пахнущие помадой. Заметьте, что пыль на

шляпе не уличная -- серая и жесткая, а домашняя -- бурая,

пушистая. Значит, шляпа большей частью висела дома. А следы

влажности на внутренней ее стороне говорят о том, как быстро

потеет ее владелец, потому что не привык много двигаться.

-- А как вы узнали, что его разлюбила жена?

-- Шляпа не чищена несколько недель. Мой дорогой Уотсон,

если бы я увидел, что ваша шляпа не чищена хотя бы неделю и вам

позволяют выходить в таком виде, у меня появилось бы опасение,

что вы имели несчастье утратить расположение вашей супруги.

-- А может быть, он холостяк?

-- Нет, он нес гуся именно для того, чтобы задобрить жену.

Вспомните карточку, привязанную к лапке птицы.

-- У вас на все готов ответ. Но откуда вы знаете, что у

него в доме нет газа?

-- Одно-два сальных пятна на шляпе -- случайность. Но

когда я вижу их не меньше пяти, я не сомневаюсь, что человеку

часто приходится пользоваться сальной свечой, --может быть, он

поднимается ночью по лестнице, держа в одной руке шляпу, а в

другой оплывшую свечу. Во всяком случае, от газа не бывает

сальных пятен... Вы согласны со мною?

-- Да, все это очень остроумно, -- смеясь, сказал я. --

Но, как вы сами сказали, тут еще нет преступления. Никто не

пострадал -- разве что человек, потерявший гуся, -- значит, вы

ломали себе голову зря.

Шерлок Холмс раскрыл было рот для ответа, но в это

мгновение дверь распахнулась, и в комнату влетел Питерсон; щеки

у него буквально пылали от волнения.

-- Гусь-то, гусь, мистер Холмс! -- задыхаясь, прокричал

он.

-- Ну? Что с ним такое? Ожил он, что ли, и вылетел в

кухонное окно? -- Холмс повернулся на кушетке, чтобы лучше

всмотреться в возбужденное лицо Питерсона.

-- Посмотрите, сэр! Посмотрите, что жена нашла у него в

зобу!

Питерсон протянул руку, и на ладони его мы увидели ярко

сверкающий голубой камень чуть поменьше горошины. Камень был

такой чистой воды, что светился на темной ладони, точно

электрическая искра. Холмc присвистнул и опустился на кущетку.

-- Честной слово, Питерсон, вы нашли сокровище! Надеюсь,

вы понимаете, что это такое?

-- Алмаз, сэр! Драгоценный камень! Он режет стекло, словно

масло!

-- Не просто драгоценный камень -- это тот самый камень,

который...

-- Неужели голубой карбункул графини Моркар? -- воскликнул

я.

-- Конечно! Узнаю камень по описаниям, последнее время я

каждый день вижу объявления о его пропаже в "Тайме". Камень

этот единственный в своем роде, и можно только догадываться о

его настоящей цене. Награда в тысячу фунтов, которую предлагают

нашедшему, едва ли составляет двадцатую долю его стоимости.

-- Тысяча фунтов! О, Боже!

Посыльный бухнулся в кресло, изумленно тараща на нас

глаза.

-- Награда наградой, но у меня есть основания думать, --

сказал Холмс, -- что по некоторым соображениям графиня отдаст

половину всех своих богатств, только бы вернуть этот камень.

-- Если память мне не изменяет, он пропал в гостинице

"Космополитен", -- заметил я.

-- Совершенно верно, двадцать второго декабря, ровно пять

дней назад. В краже этого камня обвинен Джон Хорнер, паяльщик.

Улики против него так серьезны, что дело направлено в суд.

Кажется, у меня есть об этом деле газетный отчет.

Шерлок Холмс долго рылся в газетах, наконец вытащил одну,

разгладил ее, сложил пополам и прочитал следующее:

"КРАЖА ДРАГОЦЕННОСТЕЙ В ОТЕЛЕ

"КОСМОПОЛИТЕН"

Джон Хорнер, 26 лет, обвиняется в том, что 22 сего месяца

похитил у графини Моркар из шкатулки драгоценный камень,

известный под названием "Голубой карбункул". Джеймс Райдер,

служащий отеля, показал, что в день кражи Хорнер припаивал

расшатанный прут каминной решетки в комнате графини Моркар.

Некоторое время Райдер находился в комнате с Хорнером, но потом

его куда-то вызвали. Возвратившись, он увидел, что Хорнер

исчез, бюро взломано и маленький сафьяновый футляр, в котором,

как выяснилось впоследствии, графиня имела обыкновение держать

дагоценный камень, валялся пустой на туалетном столике. Райдер

сейчас же сообщил в полицию, и в тот же вечер Хорнер был

арестован, но камня не нашли ни при нем, ни у него дома. Кэтрин

Кыосек, горничная графини, показала, что, услышав отчаянный

крик Райдера, она вбежала в комнату и тоже увидела пустой

футляр. Полицейский инспектор Бродстрит из округа "Б" сообщил,

что Хорнер отчаянно сопротивлялся при аресте и горячо доказывал

свою невиновность. Поскольку стало известно, что арестованный и

прежде судился за кражу, судья отказался разбирать дело и

передал его суду присяжных. Хорнер, все время высказывавший

признаки сильнейшего волнения, упал в обморок и был вынесен из

зала суда".

-- Гм! Вот и все, что дает нам полицейский суд, --

задумчиво сказал Холмс, откладывая газету. -- Наша задача

теперь -- выяснить, каким образом из футляра графини камень

попал в гусиный зоб. Видите, Уотсон, наши скромные размышления

оказались не такими уж незначительными. Итак, вот камень. Этот

камень был в гусе, а гусь у мистера Генри Бейкера, у того

самого обладателя старой шляпы, которого я пытался

охарактеризовать, чем и нагнал на вас невыносимую скуку. Что ж,

теперь мы должны серьезно заняться розысками этого джентльмена

и установить, какую роль он играл в таинственном происшествии.

Прежде всего испробуем самый простой способ: напечатаем

объявление во всех вечерних газетах. Если таким путем не

достигнем цели, прибегнем к иным методам.

-- Что вы напишете в объявлении?

-- Дайте мне карандаш и клочок бумаги. "На углу Гуджстрит

найдены гусь и черная фетровая шляпа. Мистер Генри Бейкер может

получить их сегодня на Бейкер-

стрит, 221-б, в 6.30 вечера". Коротко и ясно.

-- Весьма. Но заметит ли он объявление?

-- Конечно. Он просматривает теперь все газеты: человек он

бедный, и рождественский гусь для него целое состояние. Он до

такой степени был напуган, услышав звон разбитого стекла и

увидев бегущего Питерсона, что кинулся бежать, не думая ни о

чем. Но потом он, конечно, пожалел, что испугался и бросил

гуся. В газете мы упоминаем его имя, и любой знакомый обратит

его внимание на нашу публикацию... Так вот, Питерсон, бегите в

бюро объявлений, чтобы они поместили эти строки в вечерних

газетах.

-- В каких, сэр?

-- В "Глоб", "Стар", "Пэлл-Мэлл", "Сент-Джеймс газетт",

"Ивнинг ньюс стандард", "Эхо" -- во всех, какие придут вам на

ум.

-- Слушаю, сэр! А как быть с камнем?

-- Ах да! Камень я пока оставлю у себя. Благодарю вас. А

на обратном пути, Питерсон, купите гуся и принесите его мне. Мы

ведь должны дать этому джентльмену гуся взамен того, которым в

настоящее время угощается ваша семья.

Посыльный ушел, а Холмс взял камень и стал рассматривать

его на свет.

-- Славный камешек! -- сказал он.-- Взгляните, как он

сверкает и искрится. Как и всякий драгоценный камень, он

притягивает к себе преступников, словно магнит. Вот уж подлинно

ловушка сатаны. В больших старых камнях каждая грань может

рассказать о каком-нибудь кровавом злодеянии. Этому камню нет

еще и двадцати лет. Его нашли на берегу реки Амоу, в Южном

Китае, и замечателен он тем, что имеет все свойства карбункула,

кроме одного: он не рубиново-красный, а голубой. Несмотря на

его молодость, с ним уже связано много ужасных историй. Из-за

сорока граней кристаллического углерода многих ограбили,

кого-то облили серной кислотой, было два убийства и одно

самоубийство. Кто бы сказал, что такая красивая безделушка

ведет людей в тюрьму и на виселицу! Я запру камень в свой

несгораемый шкаф и напишу графине, что он у нас.

-- Как вы считаете, Хорнер не виновен?

-- Не знаю.

-- А Генри Бейкер замешан в это дело?

-- Вернее всего, Генри Бейкер здесь ни при чем. Я думаю,

ему и в голову не пришло, что, будь этот гусь из чистого

золота, он и то стоил бы дешевле. Все очень скоро прояснится,

если Генри Бейкер откликнется на наше объявление.

-- А до тех пор вы ничего не хотите предпринять?

-- Ничего.

-- В таком случае я навещу своих пациентов, а вечером

снова приду сюда. Я хочу знать, чем окончится это запутанное

дело.

-- Буду рад вас видеть. Я обедаю в семь. Кажется, к обеду

будет куропатка. Кстати, в связи с недавними событиями не

попросить ли миссис Хадсон тщательно осмотреть ее зоб?

Я немного задержался, и было уже больше половины седьмого,

когда я снова попал на Бейкер-стрит. Подойдя к дому Холмса, я

увидел, что в ярком полукруге света, падавшем из окна над

дверью, стоит высокий мужчина в шотландской шапочке и в наглухо

застегнутом до подбородка сюртуке. Как раз в тот момент, когда

я подошел, дверь отперли, и мы одновременно вошли к Шерлоку

Холмсу.

-- Если не ошибаюсь, мистер Генри Бейкер? -- сказал Холмс,

поднимаясь с кресла и встречая посетителя с тем непринужденным

радушным видом, который он так умело напускал на себя.--

Пожалуйста, присаживайтесь поближе к огню, мистер Бейкер. Вечер

сегодня холодный, а мне кажется, лето вы переносите лучше, чем

зиму... Уотсон, вы пришли как раз вовремя... Это ваша шляпа,

мистер Бейкер?

-- Да, сэр, это, несомненно, моя шляпа. Бейкер был

крупный, сутулый человек с большой головой, с широким умным

лицом и остроконечной каштановой бородкой. Красноватые пятна на

носу и щеках и легкое дрожание протянутой руки подтверждали

догадку Холмса о его наклонностях. На нем был порыжелый сюртук,

застегнутый на все пуговицы, а на тощих запястьях, торчащих из

рукавов, не было видно манжет. Он говорил глухо и отрывисто,

старательно подбирая слова, и производил впечатление человека

интеллигентного, но сильно помятого жизнью.

-- У нас уже несколько дней хранится ваша шляпа и ваш

гусь, -- сказал Холмс. -- Мы ждали, что вы дадите в газете

объявление о пропаже. Не понимаю, почему вы этого не сделали.

Наш посетитель смущенно усмехнулся.

-- У меня не так много шиллингов, как бывало когда-то, --

сказал он. -- Я был уверен, что хулиганы, напавшие на меня

унесли с собой и шляпу, и птицу, и не хотел тратить деньги

по-пустому.

-- Вполне естественно. Между прочим, нам ведь пришлось

съесть вашего гуся.

-- Съесть? -- Наш посетитель в волнении поднялся со стула.

-- Да ведь он все равно испортился бы,-- продолжал

Холмс.-- Но я полагаю, что вон та птица на буфете, совершенно

свежая и того же веса, заменит вам вашего гуся.

-- О, конечно, конечно! -- ответил мистер Бейкер,

облегченно вздохнув.

-- Правда, у нас от вашей птицы остались перья, лапки и

зоб, так что, если захотите...

Бейкер от души расхохотался.

-- Разве только на память о моем приключении,-- сказал

он.-- Право, не знаю, на что мне могут пригодиться disjecta

membra1 моего покойного знакомца! Нет, сэр, с вашего разрешения

я лучше ограничусь тем превосходным гусем, которого я вижу на

буфете.Шерлок Холмс многозначительно посмотрел на меня и чуть

заметно пожал плечами.-- Итак, вот ваша шляпа и ваш гусь, --

сказал он. -- Кстати, не скажете ли мне, где вы достали того

гуся? Я кое-что смыслю в птице и, признаться, редко видывал

столь откормленный экземпляр.-- Охотно, сэр,-- сказал Бейкер,

встав и сунув под мышку своего нового гуся.-- Наша небольшая

компания посещает трактир "Альфа", близ Британского музея, мы,

понимаете ли, проводим в музее целый день. А в этом году хозяин

трактира Уиндигейт, отличный человек, основал "гусиный клуб".

Каждый из нас выплачивает по нескольку пенсов в неделю и к

Рождеству получает гуся. Я целиком выплатил свою долю, ну а

остальное вам известно. Весьма обязан вам, сэр, -- ведь

неудобно солидному человеку в моем возрасте носить шотландскую

шапочку.

Он поклонился нам с комически торжественным видом и ушел.

-- С Генри Бейкером покончено, -- сказал Холмс, закрывая

за ним дверь. -- Совершенно очевидно, что он понятия не имеет о

драгоценном камне. Вы очень голодны, Уотсон?

-- Не особенно.

-- Тогда я предлагаю превратить обед в ужин и немедленно

отправиться по горячим следам.

-- Я готов.

Был морозный вечер, и нам пришлось надеть пальто и

обмотать себе шею шарфом. Звезды холодно сияли на безоблачном,

ясном небе, и пар от дыхания прохожих был похож на дымки от

пистолетных выстрелов. Четко и гулко раздавались по улицам наши

шаги. Мы шли по Уимпол-стрит, Харли-стрит, через Уитмор-стрит,

вышли на Оксфорд-стрит и через четверть часа были в Блумсбери,

возле трактира "Альфа", скромного заведения на углу одной из

улиц, ведущих к Холборну. Холмс вошел в бар и заказал две

кружки пива краснощекому трактирщику в белом переднике.

-- У вас, надо полагать, превосходное пиво, если оно не

хуже ваших гусей, -- сказал Холмс.

-- Моих гусей? -- Трактирщик, казалось, был изумлен.

-- Да. Полчаса назад я беседовал с мистером Генри

Бейкером, членом вашего "гусиного клуба".

-- А, понимаю. Но видите ли, сэр, гуси-то ведь не мои.

-- В самом деле? А чьи же?

-- Я купил две дюжины гусей у одного торговца в

Ковент-Гарден.

-- Да ну? Я знаю кое-кого из них. У кого же вы купили?

-- Его зовут Брекинридж.

-- Нет, Брекинриджа я не знаю. Ну, за ваше здоровье,

хозяин, и за процветание вашего заведения! Доброй ночи!

-- А теперь к мистеру Брекинриджу, -- сказал Холмс, выходя

на мороз и застегивая пальто. -- Не забудьте, Уотсон, что на

одном конце нашей цепи всего только безобидный гусь, зато к

другому ее концу прикован человек, которому грозит не меньше

семи лет каторги, если мы не докажем его невиновность.

Возможно, впрочем, что наши розыски обнаружат, что виноват

именно он, но, во всяком случае, в наших руках нить,

ускользнувшая от полиции и случайно попавшая к нам. Дойдем же

до конца этой нити, как бы печален этот конец ни был. Итак,

поворот на юг, и шагом марш!

Мы пересекли Холборн, пошли по Энделл-стрит и через

какие-то трущобы вышли на Ковентгарденский рынок. На одной из

самых больших лавок было написано: "Брекинридж". Хозяин лавки,

человек с лошадиным лицом и холеными бакенбардами, помогал

мальчику запирать ставни.

-- Добрый вечер! Каков морозец, а? -- сказал Холмс.

Торговец кивнул головой, бросив вопросительный взгляд на

моего друга.

-- Гуси, видно, распроданы? -- продолжал Холмс, указывая

на пустой мраморный прилавок.

-- Завтра утром можете купить хоть пятьсот штук.

-- Завтра они мне ни к чему.

-- Вон в той лавке, где горит свет, кое-что осталось.

-- Да? Но меня направили к вам.

-- Кто же?

-- Хозяин "Альфы".

-- А! Я отослал ему две дюжины.

-- Отличные были гуси! Откуда вы их достали?

К моему удивлению, вопрос этот привел торговца в

бешенство.

-- А ну-ка, мистер, -- сказал он, поднимая голову и упирая

руки в бока, -- к чему вы клоните? Говорите прямо.

-- Я говорю достаточно прямо. Мне хотелось бы знать, кто

продал вам тех гусей, которых вы поставляете в "Альфу".

-- Вот и не скажу.

-- Не скажете -- и не надо. Велика важность! Чего вы

кипятитесь из-за таких пустяков?

-- Кипячусь? Небось, на моем месте и вы кипятились бы,

если бы к вам так приставали! Я плачу хорошие деньги за хороший

товар, и, казалось бы, дело с концом. Так нет: "где гуси?", "у

кого вы купили гусей?", "кому вы продали гусей?" Можно

подумать, что на этих гусях свет клином сошелся, когда

послушаешь, какой из-за них подняли шум!

-- Какое мне дело до других, которые пристают к вам с

расспросами! -- небрежно сказал Холмс. -- Не хотите говорить --

не надо. Но я понимаю толк в птице и держал пари на пять фунтов

стерлингов, что гусь, которого я ел, выкормлен в деревне.

-- Вот и пропали ваши фунты! Гусь-то городской! -- выпалил

торговец.

-- Быть не может.

-- А я говорю, городской!

-- Ни за что не поверю!

-- Уж не думаете ли вы, что смыслите в этом деле больше

меня? Я ведь этим делом занимаюсь чуть не с пеленок. Говорю

вам, все гуси, проданные в "Альфу", выкормлены в городе.

-- И не пытайтесь меня убедить в этом.

-- Хотите пари?

-- Это значило бы попросту взять у вас деньги. Я уверен,

что прав. Но у меня при себе есть соверен, и я готов поставить

его, чтобы проучить вас за упрямство.

Торговец ухмыльнулся.

-- Принеси-ка мне книги, Билл, -- сказал он.

Мальчишка принес две книги: одну тоненькую, а другую

большую, засаленную, и положил их на прилавок под лампой.

-- Ну-с, мистер Спорщик, -- сказал торговец, -- я считал,

что сегодня распродал всех гусей, но, ей-ей, Бог занес ко мне в

лавку еще одного. Видите эту книжку?

-- Ну и что же?

-- Это список тех, у кого я покупаю товар. Видите? Вот

здесь, на этой странице, имена деревенских поставщиков, а цифра

после каждой фамилии обозначает страницу в гроссбухе, где

ведутся их счета. А эту страницу, исписанную красными

чернилами, видите? Это список моих городских поставщиков.

Взгляните-ка на третью фамилию. Прочтите ее вслух.

-- "Миссис Окшотт, Брикстон-роуд, 117, страница 249",--

прочел Холмс.

-- Совершенно правильно. Теперь откройте 249-ю страницу в

гроссбухе.

Холмс открыл указанную страницу: "Миссис Окшотт,

Брикстон-роуд, 117 -- поставщица дичи и яиц".

-- А что гласит последняя запись?

-- "Декабрь, двадцать второго. Двадцать четыре гуся по

семь шиллингов шесть пенсов".

-- Правильно. Запомните это. А внизу?

-- "Проданы мистеру Уиндигейту, "Альфа", по двенадцать

шиллингов".

-- Ну, что вы теперь скажете?

Шерлок Холмс, казалось, был глубоко огорчен. Вынув соверен

из кармана, он бросил его на прилавок, повернулся и вышел

молча, с расстроенным видом. Однако, пройдя несколько шагов, он

остановился под фонарем и рассмеялся своим особенным -- веселым

и беззвучным -- смехом.

-- Если у человека такие бакенбарды и такой красный платок

в кармане, у него можно выудить все что угодно, предложив ему

пари, -- сказал он. -- Я утверждаю, что и за сто фунтов мне не

удалось бы получить у него такие подробные сведения, какие я

получил, побившись с ним об заклад. Итак, Уотсон, мне кажется,

что мы почти у цели. Единственное, что нам осталось решить,--

пойдем ли мы к этой миссис Окшотт сейчас или отложим наше

посещение до утра. Из слов того грубияна ясно, что этим делом

интересуется еще кто-то и я...

Громкий шум, донесшийся внезапно из лавки, которую мы

только что покинули, не дал Холмсу договорить. Обернувшись, мы

увидели в желтом свете качающейся лампы какого-то невысокого,

краснолицого человека. Брекинридж, стоя в дверях лавки, яростно

потрясал перед ним кулаками.

-- Хватит с меня и вас и ваших гусей! -- орал

Брекинридж.-- Проваливайте вы все к дьяволу! Если вы еще раз

сунетесь ко мне с дурацкими расспросами, я спущу цепную собаку.

Приведите сюда миссис Окшотт, ей я отвечу. А выто тут при чем?

Ваших, что ли, я купил гусей!

-- Нет, но все же один из них мой, -- захныкал человек.

-- Ну и спрашивайте его тогда у миссис Окшотт!

-- Она мне велела узнать у вас.

-- Спрашивайте хоть у прусского короля! С меня хватит!

Убирайтесь отсюда! -- Он яростно бросился вперед, и человечек

быстро исчез во мраке.

-- Ага, нам, кажется, не придется идти на Брикстон-роуд,--

прошептал Холмс. -- Пойдем посмотрим, не пригодится ли нам этот

субъект.

Пробираясь между кучками ротозеев, бродящих вокруг

освещенных ларьков, мой друг быстро нагнал человечка и положил

ему руку на плечо. Тот порывисто обернулся, и при свете

газового фонаря я увидел, как сильно он побледнел.

-- Кто вы такой? Что вам надо? -- спросил он дрожащим

голосом.

-- Извините меня, -- мягко сказал Холмс, -- но я случайно

слышал, что вы спрашивали у этого торговца. Я думаю, что могу

быть вам полезен.

-- Вы? Кто вы такой? Откуда вы знаете, что мне нужно?

-- Меня зовут Шерлок Холмс. Моя профессия -- знать то,

чего не знают другие.

-- О том, что мне нужно, вы ничего не можете знать.

-- Прошу прощения, но я знаю все. Вы пытаетесь установить,

куда попали гуси, проданные миссис Окшотт с Брикстон-роуд

торговцу Брекинриджу, который, в свою очередь, продал их

мистеру Уиндигейту, владельцу "Альфы", а тот передал "гусиному

клубу", членом которого является Генри Бейкер.

-- Сэр, вы-то мне и нужны! -- вскричал человек, протягивая

дрожащие руки. -- Я просто не могу выразить, как все это важно

для меня!

Шерлок Холмс остановил проезжавшего извозчика.

-- В таком случае лучше разговаривать в уютной комнате,

чем тут, на ветреной рыночной площади, -- сказал он. -- Но

прежде чем отправиться в путь, скажите, пожалуйста, кому я имею

удовольствие оказывать посильную помощь?

Человечек заколебался на мгновение.

-- Меня зовут Джон Робинсон,-- сказал он, отводя глаза.

-- Нет, мне нужно настоящее имя, -- ласково сказал

Холмс.-- Гораздо удобнее иметь дело с человеком, который

действует под своим настоящим именем.

Бледные щеки незнакомца загорелись румянцем.

-- В таком случае, -- сказал он, -- мое имя -- Джеймс

Райдер.

-- Так я и думал. Вы служите в отеле "Космополитен".

Садитесь, пожалуйста, в кэб, и вскоре я расскажу вам все, что

вы пожелаете узнать.

Маленький человечек не двигался с места. Он смотрел то на

Холмса, то на меня с надеждой и испугом: он не знал, ждет ли

его беда или удача. Наконец он сел в экипаж, и через полчаса мы

были в гостиной на Бейкер-стрит.

Дорогой никто не произнес ни слова. Но спутник наш так

учащенно дышал, так крепко сжимал и разжимал ладони, что было

ясно, в каком нервном возбуждении он пребывает.

-- Ну, вот мы и дома! -- весело сказал Холмс.-- Что может

быть лучше пылающего камина в такую погоду! Вы, кажется,

озябли, мистер Райдер. Садитесь, пожалуйста, в плетеное кресло.

Я только надену домашние туфли, и мы сейчас же займемся вашим

делом. Ну вот, готово! Так вы хотите знать, что стало с теми

гусями?

-- Да, сэр.

-- Пожалуй, вернее, с тем гусем? Мне кажется, вас

интересовал лишь один из них -- белый, с черной полосой на

хвосте...

Райдер затрепетал от волнения.

-- О, сэр! -- вскричал он. -- Вы можете сказать, где

находится этот гусь?

-- Он был здесь.

-- Здесь?

-- Да, и оказался необыкновенным гусем. Не удивительно,

что вы заинтересовались им. После своей кончины он снес яичко

-- прелестное, сверкающее голубое яичко. Оно здесь, в моей

коллекции.

Наш посетитель, шатаясь, поднялся с места и правой рукой

ухватился за каминную полку. Холмс открыл несгораемый шкаф и

вытащил оттуда голубой карбункул, сверкавший, словно звезда,

холодным, ярким, переливчатым блеском. Райдер стоял с

искаженным лицом, не зная, потребовать ли камень себе или

отказаться от него.

-- Игра проиграна, Райдер, -- спокойно сказал Шерлок

Холмс. -- Держитесь крепче на ногах, не то упадете в огонь.

Помогите ему сесть, Уотсон. Он еще не умеет хладнокровно

мошенничать. Дайте ему глоток бренди. Так! Теперь он хоть

немного похож на человека. Ну и жалкая же личность!

Райдер едва держался на ногах, но водка вызвала у него на

щеках слабый румянец, и он сел, испуганно глядя на своего

обличителя.

-- Я знаю почти все, у меня в руках почти все улики, и вы

не многое сможете добавить. И все-таки рассказывайте, чтобы в

деле не оставалось ни малейшей неясности. Откуда вы узнали,

Райдер, о голубом карбункуле графини Моркар?

-- Мне сказала о нем Кэтрин Кьюсек, -- ответил тот

дрожащим голосом.

-- Знаю, горничная ее сиятельства. И искушение легко

завладеть богатством оказалось сильнее вас, как это

неоднократно бывало и с более достойными людьми. И вы не

особенно выбирали средства для достижения своей цели. Мне

кажется, Райдер, из вас получится порядочный негодяй! Вы знали,

что этот паяльщик Хорнер был уже уличен в воровстве и что

подозрения раньше всего падут на него. Что же вы сделали? Вы

сломали прут каминной решетки в комнате графини -- вы и ваша

сообщница Кьюсек -- и устроили так, что именно Хорнера послали

сделать ремонт. Когда Хорнер ушел, вы взяли камень из футляра,

подняли тревогу, и бедняга был арестован. После этого...

Тут Райдер внезапно сполз на ковер и обеими руками

обхватил колени моего друга.

-- Ради Бога, сжальтесь надо мной! -- закричал он. --

Подумайте о моем отце, о моей матери. Это убьет их! Я никогда

не воровал, никогда! Это не повторится, клянусь вам! Я

поклянусь вам на Библии! О, не доводите этого дела до суда!

Ради Христа, не доводите дела до суда!

-- Ступайте на место, -- сурово сказал Холмс. -- Сейчас вы

готовы ползать на коленях. А что вы думали, когда отправляли

беднягу Хорнера на скамью подсудимых за преступление, в котором

он не повинен?

-- Я могу скрыться, мистер Холмс! Я уеду из Англии, сэр!

Тогда обвинение против него отпадет...

-- Гм, мы еще потолкуем об этом. А пока послушаем, что же

действительно случилось после воровства. Каким образом камень

попал в гуся, и как этот гусь попал на рынок? Говорите правду,

ибо для вас правда -- единственный путь к спасению.

Райдер повел языком по пересохшим губам.

-- Я расскажу всю правду, -- сказал он. -- Когда

арестовали Хорнера, я решил, что мне лучше унести камень на

случай, если полиции придет в голову обыскать меня и мою

комнату. В гостинице не было подходящего места, чтобы спрятать

камень. Я вышел, будто бы по служебному делу, и отправился к

своей сестре. Она замужем за неким Окшоттом, живет на

Брикстон-роуд и занимается тем, что откармливает домашнюю

птицу, для рынка. Каждый встречный казался мне полицейским или

сыщиком, и, несмотря на холодный ветер, пот градом струился у

меня по лбу. Сестра спросила, почему я так бледен, не случилось

ли чего. Я сказал, что меня взволновала кража драгоценности в

нашем отеле. Потом я прошел на задний двор, закурил трубку и

стал раздумывать, что бы предпринять.

Есть у меня приятель по имени Модели, который сбился с

пути и только что отбыл срок наказания в Пентонвиллской тюрьме.

Мы встретились с ним, разговорились, и он рассказал мне, как

воры сбывают краденое. Я понимал, что он меня не выдаст, так

как я сам знал за ним кое-какие грехи, и потому решил идти

прямо к нему в Килберн и посвятить его в свою тайну. Он научил

бы меня, как превратить этот камень в деньги. Но как добраться

туда? Я вспомнил о тех терзаниях, которые пережил по пути из

гостиницы. Каждую минуту меня могли схватить, обыскать и найти

камень в моем жилетном кармане. Я стоял, прислонившись к стене,

рассеянно глядя на гусей, которые, переваливаясь, бродили у

моих ног, и внезапно мне пришла в голову мысль, как обмануть

самого ловкого сыщика в мире...

Несколько недель назад сестра обещала, что к Рождеству я

получу от нее отборнейшего гуся в подарок, а она слово держит.

И я решил взять гуся сейчас же и в нем пронести камень. Во

дворе был какой-то сарай, я загнал за него огромного, очень

хорошего гуся, белого, с полосатым хвостом. Потом поймал его,

раскрыл ему клюв и как можно глубже засунул камень ему в

глотку. Гусь глотнул, и я ощутил рукою, как камень прошел в

зоб. Но гусь бился и хлопал крыльями, и сестра вышла узнать в

чем дело. Я повернулся, чтобы ответить, и негодный гусь

вырвался у меня из рук и смещался со стадом.

"Что ты делал с птицей, Джеймс?" -- спросила сестра.

"Да вот ты обещала подарить мне гуся к Рождеству. ЯЯЯ и

пробовал, какой из них пожирнее".

"О, мы уже отобрали для тебя гуся, -- сказала она, -- мы

так и называли его: "Гусь Джеймса". Вон тот, большой, белый.

Гусей всего двадцать шесть, из них один тебе, а две дюжины на

продажу".

"Спасибо, Мэгги, -- сказал я. -- Но если тебе все равно,

дай мне того, которого я поймал".

"Твой тяжелее по крайне мере фунта на три, и мы специально

откармливали его".

"Ничего, мне хочется именно этого, я бы сейчас и взял его

с собой".

"Твое дело, -- сказала сестра обиженно. -- Какого же ты

хочешь взять?"

"Вон того белого, с черной полосой на хвосте... Вон он, в

середине стада".

"Пожалуйста, режь его и бери!"

Я так и сделал, мистер Холмс, и понес птицу в Килберн. Я

рассказал своему приятелю обо всем -- он из тех, с которыми

можно говорить без стеснения. Он хохотал до упаду, потом мы

взяли нож и разрезали гуся. У меня остановилось сердце, когда я

увидел, что произошла ужасная ошибка, и камня нет. Я бросил

гуся, пустился бегом к сестре. Влетел на задний двор -- гусей

там не было.

"Где гуси, Мэгги?" -- крикнул я.

"Отправила торговцу".

"Какому торговцу?"

"Брекинриджу на Ковент-Гарден".

"А был среди них один с полосатым хвостом -- такой же,

какого я взял?" -- спросил я.

"Да, Джеймс, ведь было два гуся с полосатыми хвостами, я

вечно путала их".

Тут, конечно, я понял все и со всех ног помчался к этому

самому Брекинриджу. Но он уже распродал гусей и не хотел

сказать кому. Вы слышали сами, как он со мной разговаривал.

Сестра думает, что я сошел с ума. Порой мне самому кажется, что

я сумасшедший. И вот... теперь я презренный вор, хотя даже не

прикоснулся к богатству, ради которого погубил себя. Боже,

помоги мне! Боже, помоги! -- Он закрыл лицо руками и судорожно

зарыдал.

Потом наступило долгое молчание, лишь слышны были тяжелые

вздохи Райдера, да мой друг мерно постукивал пальцами по столу.

Вдруг Шерлок Холмс встал и распахнул настежь дверь.

-- Убирайтесь! -- проговорил он.

-- Что? Сэр, да благословит вас небо!

-- Ни слова! Убирайтесь отсюда!

Повторять не пришлось. На лестнице загрохотали

стремительные шаги, внизу хлопнула дверь, и с улицы донесся

быстрый топот.

-- В конце концов, Уотсон, -- сказал Холмс, протягивая

руку к глиняной трубке, -- я работаю отнюдь не затем, чтобы

исправлять промахи нашей полиции. Если бы Хорнеру грозила

опасность, тогда другое дело. Но Райдер не станет показывать

против него, и обвинение рухнет. Возможно, я укрываю мошенника,

но зато спасаю его душу. С этим молодцом ничего подобного не

повторится,-- он слишком напуган. Упеките его сейчас в тюрьму,

и он не развяжется с ней всю жизнь. Кроме того, нынче

праздники, надо прощать грехи. Случай столкнул нас со странной

и забавной загадкой, и решить ее -- само по себе награда. Если

вы будете любезны и позволите, мы немедленно займемся новым

"исследованием", в котором опять-таки фигурирует птица: ведь к

обеду у нас куропатка.

Примечания

1 Останки (лат.).

 Горбун

Однажды летним вечером, спустя несколько месяцев после

моей женитьбы, я сидел у камина и, покуривая последнюю трубку,

дремал над каким-то романом -- весь день я был на ногах и устал

до потери сознания. Моя жена поднялась наверх, в спальню, да и

прислуга уже отправилась на покой -- я слышал, как запирали

входную дверь. Я встал и начал было выколачивать трубку, как

раздался звонок.

Я взглянул на часы. Было без четверти двенадцать.

Поздновато для гостя. Я подумал, что зовут к пациенту и чего

доброго придется сидеть всю ночь у его постели. С недовольной

гримасой я вышел в переднюю, отворил дверь. И страшно удивился

-- на пороге стоял Шерлок Холмс.

-- Уотсон, -- сказал он, -- я надеялся, что вы еще не

спите.

-- Рад вас видеть. Холмс.

-- Вы удивлены, и не мудрено! Но, я полагаю, у вас отлегло

от сердца! Гм... Вы курите все тот же табак, что и в

холостяцкие времена. Ошибки быть не может: на вашем костюме

пушистый пепел. И сразу видно, что вы привыкли носить военный

мундир, Уотсон. Вам никогда не выдать себя за чистокровного

штатского, пока вы не бросите привычки засовывать платок за

обшлаг рукава. Вы меня приютите сегодня?

-- С удовольствием.

-- Вы говорили, что у вас есть комната для одного гостя,

и, судя по вешалке для шляп, она сейчас пустует.

-- Я буду рад, если вы останетесь у меня.

-- Спасибо. В таком случае я повешу свою шляпу на

свободный крючок. Вижу, у вас в доме побывал рабочий. Значит,

что-то стряслось. Надеюсь, канализация в порядке?

-- Нет, это газ...

-- Ага! на вашем линолеуме остались две отметины от

гвоздей его башмаков... как раз в том месте, куда падает свет.

Нет, спасибо, я уже поужинал в Ватерлоо, но с удовольствием

выкурю с вами трубку.

Я вручил ему свой кисет, и он, усевшись напротив,

некоторое время молча курил. Я прекрасно знал, что привести его

ко мне в столь поздний час могло только очень важное дело, и

терпеливо ждал, когда он сам заговорит.

-- Вижу, сейчас вам много приходится заниматься вашим

прямым делом, -- сказал он, бросив на меня проницательный

взгляд.

-- Да, сегодня был особенно тяжелый день, -- ответил я и,

подумав, добавил: -- Возможно, вы сочтете это глупым, но я не

понимаю, как вы об этом догадались.

Холмс усмехнулся.

-- Я ведь знаю ваши привычки, мой дорогой Уотсон, --

сказал он. -- Когда у вас мало визитов, вы ходите пешком, а

когда много, -- берете кэб. А так как я вижу, что ваши ботинки

не грязные, а лишь немного запылились, то я, ни минуты не

колеблясь, делаю вывод, что в настоящее время у вас работы по

горло и вы ездите в кэбе.

-- Превосходно! -- воскликнул я.

-- И совсем просто, -- добавил он. -- Это тот самый

случай, когда можно легко поразить воображение собеседника,

упускающего из виду какое-нибудь небольшое обстоятельство, на

котором, однако, зиждется весь ход рассуждений. То же самое,

мой дорогой Уотсон, можно сказать и о ваших рассказиках,

интригующих читателя только потому, что вы намеренно

умалчиваете о некоторых подробностях. Сейчас я нахожусь в

положении этих самых читателей, так как держу в руках несколько

нитей одного очень странного дела, объяснить которое можно,

только зная все его обстоятельства. И я их узнаю, Уотсон,

непременно узнаю!

Глаза его заблестели, впалые щеки слегка зарумянились. На

мгновение на лице отразился огонь его беспокойной, страстной

натуры. Но тут же погас. И лицо опять стало бесстрастной

маской, как у индейца. О Холмсе часто говорили, что он не

человек, а машина.

-- В этом деле есть интересные особенности, -- добавил он.

-- Я бы даже сказал -- исключительно интересные особенности.

Мне кажется, я уже близок к его раскрытию. Остается выяснить

немногое. Если бы вы согласились поехать со мной, вы оказали бы

мне большую услугу.

-- С великим удовольствием.

-- Могли бы вы отправиться завтра в Олдершот?

-- Конечно. Я уверен, что Джексон не откажется посетить

моих пациентов.

-- Поедем поездом, который отходит от Ватерлоо в десять

часов одиннадцать минут.

-- Прекрасно. Я как раз успею договориться с Джексоном.

-- В таком случае, если вы не очень хотите спать, я

коротко расскажу вам, что случилось и что нам предстоит.

-- До вашего прихода мне очень хотелось спать. А теперь

сна ни в одном глазу.

-- Я буду краток, но постараюсь не упустить ничего

важного. Возможно, вы читали в газетах об этом происшествии. Я

имею в виду предполагаемое убийство полковника Барклея из полка

"Роял Мэллоуз", расквартированного в Олдершоте.

-- Нет, не читал.

-- Значит, оно еще не получило широкой огласки. Не успело.

Полковника нашли мертвым всего два дня назад. Факты вкратце

таковы.

Как вы знаете, "Роял Мэллоуз" -- один из самых славных

полков британской армии. Он отличился и в Крымскую кампанию и

во время восстания сипаев. До прошлого понедельника им

командовал Джеймс Барклей, доблестный ветеран, который начал

службу рядовым солдатом, был за храбрость произведен в офицеры

и в конце концов стал командиром полка, в который пришел

новобранцем.

Полковник Барклей женился, будучи еще сержантом. Его жена,

в девичестве мисс Нэнси Дэвой, была дочерью отставного

сержанта-знаменщика, когда-то служившего в той же части.

Нетрудно себе представить, что в офицерской среде молодую пару

приняли не слишком благожелательно. Но они, по-видимому, быстро

освоились. Насколько мне известно, миссис Барклей всегда

пользовалась расположением полковых дам, а ее супруг -- своих

сослуживцев-офицеров. Я могу еще добавить, что она была очень

красива, и даже теперь, через тридцать лет, она все еще очень

привлекательна.

Полковник Барклей бы, по-видимому, всегда счастлив в

семейной жизни. Майор Мерфи, которому я обязан большей частью

своих сведений, уверяет меня, что он никогда не слышал ни о

каких размолвках этой четы. Но, в общем, он считает, что

Барклей любил свою жену больше, чем она его. Расставаясь с ней

даже на один день, он очень тосковал. Она же, хотя и была

нежной и преданной женой, относилась к нему более ровно. В

полку их считали образцовой парой. В их отношениях не было

ничего такого, что могло бы хоть отдаленно намекнуть на

возможность трагедии.

Характер у полковника Барклея был весьма своеобразный.

Обычно веселый и общительный, этот старый служака временами

становился вспыльчивым и злопамятным. Однако эта черта его

характера, по-видимому, никогда не проявлялась по отношению к

жене. Майора Мерфи и других трех офицеров из пяти, с которыми я

беседовал, поражало угнетенное состояние, порой овладевавшее

полковником. Как выразился майор, средь шумной и веселой

застольной беседы нередко будто чья-то невидимая рука вдруг

стирала улыбку с его губ. Когда на него находило, он помногу

дней пребывал в сквернейшем настроении. Была у него в характере

еще одна странность, замеченная сослуживцами, -- он боялся

оставаться один, и особенно в темноте. Эта ребяческая черта у

человека, несомненно обладавшего мужественным характером,

вызывала толки и всякого рода догадки.

Первый батальон полка "Роял Мэллоуз" квартировал уже

несколько лет в Олдершоте. Женатые офицеры жили де в казармах,

и полковник все это время занимал виллу Лэчайн, находящуюся

примерно в полумиле от Северного лагеря. Дом стоит в глубине

сада, но его западная сторона всего ярдах в тридцати от дороги.

Прислуга в доме -- кучер, горничная и кухарка. Только они да их

господин с госпожой жили в Лэчайн. Детей у Барклеев не было, а

гости у них останавливались нечасто.

А теперь я расскажу о событиях, которые произошли в Лэчайн

в этот понедельник между девятью и десятью часами вечера.

Миссис Барклей была, как оказалось, католичка и принимала

горячее участие в деятельности благотворительного общества

"Сент-Джордж", основанного при церкви на Уот-стрит, которое

собирало и раздавало беднякам поношенную одежду. Заседание

общества было назначено в тот день на восемь часов вечера, и

миссис Барклей пообедала наскоро, чтобы не опоздать. Выходя из

дому, она, по словам кучера, перекинулась с мужем несколькими

ничего не значащими словами и обещала долго не задерживаться.

Потом она зашла за мисс Моррисон, молодой женщиной, жившей в

соседней вилле, и они вместе отправились на заседание, которое

продолжалось минут сорок. В четверть десятого миссис Барклей

вернулась домой, расставшись с мисс Моррисон у дверей виллы, в

которой та жила.

Гостиная виллы Лэчайн обращена к дороге, и ее большая

стеклянная дверь выходит на газон, имеющий в ширину ярдов

тридцать и отделенный от дороги невысокой железной оградой на

каменном основании. Вернувшись, миссис Барклей прошла именно в

эту комнату. Шторы не были опущены, так как в ней редко сидят

по вечерам, но миссис Барклей сама зажгла лампу, а затем

позвонила и попросила горничную Джейн Стюарт принести ей чашку

чаю, что было совершенно не в ее привычках. Полковник был в

столовой; услышав, что жена вернулась, он потел к ней. Кучер

видел, как он, миновав холл, вошел в комнату. Больше его в

живых не видели.

Минут десять спустя чай был готов, и горничная понесла его

в гостиную. Подойдя к двери, она с удивлением услышала гневные

голоса хозяина и хозяйки. Она постучала, но никто не

откликнулся. Тогда она повернула ручку, однако дверь оказалась

запертой изнутри. Горничная, разумеется, побежала за кухаркой.

Обе женщины, позвав кучера, поднялись в холл и стали слушать.

Ссора продолжалась. За дверью, как показывают все трое,

раздавались только два голоса -- Барклея и его жены. Барклей

говорил тихо и отрывисто, так что ничего нельзя было разобрать.

Хозяйка же очень гневалась, и, когда повышала голос, слышно ее

было хорошо. "Вы трус! -- повторяла она снова и снова. -- Что

же теперь делать? Верните мне жизнь. Я не могу больше дышать с

вами одним воздухом! Вы трус, трус!" Вдруг послышался страшный

крик, это кричал хозяин, потом грохот и, наконец,

душераздирающий вопль хозяйки. Уверенный, что случилась беда,

кучер бросился к двери, за которой не утихали рыдания, и

попытался высадить ее. Дверь не поддавалась. Служанки от страха

совсем потеряли голову, и помощи от них не было никакой. Кучер

вдруг сообразил, что в гостиной есть вторая дверь, выходящая в

сад. Он бросился из дому. Одна из створок двери были открыта --

дело обычное по летнему времени, -- и кучер в мгновение ока

очутился в комнате. На софе без чувств лежала его госпожа, а

рядом с задранными на кресло ногами, с головой в луже крови на

полу у каминной решетки распростерлось тело хозяина. Несчастный

полковник был мертв.

Увидев, что хозяину уже ничем не поможешь, кучер решил

первым делом отпереть дверь в холл. Но тут перед ним возникло

странное и неожиданное препятствие. Ключа в двери не было. Его

вообще не было нигде в комнате. Тогда кучер вышел через

наружную дверь и отправился за полицейским и врачом. Госпожу,

на которую, разумеется, прежде всего пало подозрение, в

бессознательном состоянии отнесли в ее спальню. Тело полковника

положили на софу, а место происшествия тщательно осмотрели.

На затылке каким-то тупым орудием. Каким -- догадаться

было нетрудно. На полу, рядом с трупом, валялась необычного

вида дубинка, вырезанная из твердого дерева, с костяной ручкой.

У полковника была коллекция всевозможного оружия, вывезенного

из разных стран, где ему приходилось воевать, и полицейские

высказали предположение, что дубинка принадлежит к числу его

трофеев. Однако слуги утверждают, что прежде они этой дубинки

не видели. Но так как в доме полно всяких диковинных вещей, то

возможно, что они проглядели одну из них. Ничего больше

полицейским обнаружить в комнате не удалось. Неизвестно было,

куда девался ключ: ни в комнате, ни у миссис Барклей, ни у ее

несчастного супруга его не нашли. Дверь в конце концов пришлось

открывать местному слесарю.

Таково было положение вещей, Уотсон, когда во вторник

утром по просьбе майора Мерфи я отправился в Олдершот, чтобы

помочь полиции. Думаю, вы согласитесь со мной, что дело уже

было весьма интересное, но, ознакомившись с ним подробнее, я

увидел, что оно представляет исключительный интерес.

Перед тем, как осмотреть комнату, я допросил слуг, но

ничего нового от них не узнал. Только горничная Джейн Стюарт

припомнила одну важную подробность. Услышав, что господа

ссорятся, она пошла за кухаркой и кучером, если вы помните.

Хозяин и хозяйка говорили очень тихо, так что о ссоре она

догадалась скорее по их раздраженному тону, чем по тому, что

они говорили. Но благодаря моей настойчивости она все-таки

вспомнила одно слово из разговора хозяев: миссис Барклей дважды

произнесла имя "Давид". Это очень важное обстоятельство -- оно

дает нам ключ к пониманию причины ссоры. Ведь полковника, как

вы знаете, звали Джеймс.

В деле есть также обстоятельство, которое произвело

сильнейшее впечатление и на слуг, и на полицейских. Лицо

полковника исказил смертельный страх. Гримаса была так ужасна,

что мороз продирал по коже. Было ясно, что полковник видел свою

судьбу, и это повергло его в неописуемый ужас. Это, в общем,

вполне вязалось с версией полиции о виновности жены, если,

конечно, допустить, что полковник видел, кто наносит ему удар.

А тот факт, что рана оказалась на затылке, легко объяснили тем,

что полковник пытался увернуться. Миссис Барклей ничего

объяснить не могла: после пережитого потрясения она находилась

в состоянии временного беспамятства, вызванного нервной

лихорадкой.

От полицейских я узнал еще, что мисс Моррисон, которая,

как вы помните, возвращалась в тот вечер домой вместе с миссис

Барклей, заявила, что ничего не знает о причине плохого

настроения своей приятельницы.

Узнав все это, Уотсон, я выкурил несколько трубок подряд,

пытаясь понять, что же главное в этом нагромождении фактов.

Прежде всего бросается в глаза странное исчезновение дверного

ключа. Самые тщательные поиски в комнате оказались

безрезультатными. Значит, нужно предположить, что его унесли.

Но ни полковник, ни его супруга не могли этого сделать. Это

ясно. Значит, в комнате был кто-то третий. И этот третий мог

проникнуть внутрь только через стеклянную дверь. Я сделал

вывод, что тщательное обследование комнаты и газона могло бы

обнаружить какие-нибудь следы этого таинственного незнакомца.

Вы знаете мои методы, Уотсон. Я применил их все и нашел следы,

но совсем не те, что ожидал. В комнате действительно был третий

-- он пересек газон со стороны дороги. Я обнаружил пять

отчетливых следов его обуви -- один на самой дороге, в том

месте, где он перелезал через невысокую ограду, два на газоне и

два, очень слабых, на крашеных ступенях лестницы, ведущей к

двери, в которую он вошел. По газону он, по всей видимости,

бежал, потому что отпечатки носков гораздо более глубокие, чем

отпечатки каблуков. Но поразил меня не столько этот человек,

сколько его спутник.

-- Спутник?

Холмс достал из кармана большой лист папиросной бумаги и

тщательно расправил его на колене.

-- Как вы думаете, что это такое? -- спросил он.

На бумаге были следы лап какого-то маленького животного.

Хорошо заметны были отпечатки пяти пальцев и отметины,

сделанные длинными когтями. Каждый след достигал размеров

десертной ложки.

-- Это собака, -- сказал я.

-- А вы когда-нибудь слышали, чтобы собака взбиралась

вверх по портьерам? Это существо оставило следы и на портьере.

-- Тогда обезьяна?

-- Но это не обезьяньи следы.

-- В таком случае, что бы это могло быть?

-- Ни собака, ни кошка, ни обезьяна, ни какое бы то ни

было другое известное вам животное! Я пытался представить себе

его размеры. Вот видите, расстояние от передних лап до задних

не менее пятнадцати дюймов. Добавьте к этому длину шеи и головы

-- и вы получите зверька длиной около двух футов, а возможно, и

больше, если у него есть хвост. Теперь взгляните вот на эти

следы. Они дают нам длину его шага, которая, как видите,

постоянна и составляет всего три дюйма. А это значит, что у

зверька длинное тело и очень короткие лапы. К сожалению, он не

позаботился оставить нам где-нибудь хотя бы один волосок. Но, в

общем, его внешний вид ясен, он может лазать по портьерам. И,

кроме того, наш таинственный зверь -- существо плотоядное.

-- А это почему?

-- А потому, что над дверью, занавешенной портьерой, висит

клетка с канарейкой. И зверек, конечно, взобрался по шторе

вверх, рассчитывая на добычу.

-- Какой же это все-таки зверь?

-- Если бы я это знал, дело было бы почти раскрыто. Я

думаю, что этот зверек из семейства ласок или горностаев. Но,

если память не изменяет мне, он больше и ласки и горностая.

-- А в чем заключается его участие в этом деле?

-- Пока не могу сказать. Но согласитесь, нам уже многое

известно. Мы знаем, во-первых, что какой-то человек стоял на

дороге и наблюдал за ссорой Барклеев: ведь шторы были подняты,

а комната освещена. Мы знаем также, что он перебежал через

газон в сопровождении какого-то странного зверька и либо ударил

полковника, либо, тоже вероятно, полковник, увидев нежданного

гостя, так испугался, что лишился чувств и упал, ударившись

затылком об угол каминной решетки. И, наконец, мы знаем еще

одну интересную деталь: незнакомец, побывавший в этой комнате,

унес с собой ключ.

-- Но ваши наблюдения и выводы, кажется, еще больше

запутали дело, -- заметил я.

-- Совершенно верно. Но они с несомненностью показали, что

первоначальные предположения неосновательны. Я продумал все

снова и пришел к заключению, что должен рассмотреть это дело с

иной точки зрения. Впрочем, Уотсон, вам давно уже пора спать, а

все остальное я могу с таким же успехом рассказать вам завтра

по пути в Олдершот.

-- Покорно благодарю, вы остановились на самом интересном

месте.

-- Ясно, что когда миссис Барклей уходила в половине

восьмого из дому, она не была сердита на мужа. Кажется, я

упоминал, что она никогда не питала к нему особенно нежных

чувств, но кучер слышал, как она, уходя, вполне дружелюбно

болтала с ним. Вернувшись же, она тотчас пошла в комнату, где

меньше всего надеялась застать супруга, и попросила чаю, что

говорит о расстроенных чувствах. А когда в гостиную вошел

полковник, разразилась буря. Следовательно, между половиной

восьмого и девятью часами случилось что-то такое, что

совершенно переменило ее отношение к нему. Но в течение всего

этого времени с нею неотлучно была мисс Моррисон, из чего

следует, что мисс Моррисон должна что-то знать, хотя она и

отрицает это.

Сначала я предположил, что у молодой женщины были с

полковником какие-то отношения, в которых она и призналась его

жене. Это объясняло, с одной стороны, почему миссис Барклей

вернулась домой разгневанная, а с другой -- почему мисс

Моррисон отрицает, что ей что-то известно. Это соображение

подкреплялось и словами миссис Барклей, сказанными во время

ссоры. Но тогда при чем здесь какой-то Давид? Кроме того,

полковник любил свою жену, и трудно было предположить

существование другой женщины. Да и трагическое появление на

сцене еще одного мужчины вряд ли имеет связь с предполагаемым

признанием мисс Моррисон. Нелегко было выбрать верное

направление. В конце концов я отверг предположение, что между

полковником и мисс Моррисон что-то было. Но убеждение, что

девушка знает причину внезапной ненависти миссис Барклей к

мужу, стало еще сильнее. Тогда я решил пойти прямо к мисс

Моррисон и сказать ей, что я не сомневаюсь в ее осведомленности

и что ее молчание может дорого обойтись миссис Барклей, которой

наверняка предъявят обвинение в убийстве.

Мисс Моррисон оказалась воздушным созданием с белокурыми

волосами и застенчивым взглядом, но ей ни в коем случае нельзя

было отказать ни в уме, ни в здравом смысле. Выслушав меня, она

задумалась, потом повернулась ко мне с решительным видом и

сказала мне следующие замечательные слова.

-- Я дала миссис Барклей слово никому ничего не говорить.

А слово надо держать, -- сказала она. -- Но, если я могу ей

помочь, когда против нее выдвигается такое серьезное обвинение,

а она сама, бедняжка, не способна защитить себя из-за болезни,

то, я думаю, мне будет простительно нарушить обещание. Я

расскажу вам абсолютно все, что случилось с нами в понедельник

вечером.

Мы возвращались из церкви на Уот-стрит примерно без

четверти девять. Надо было идти по очень пустынной улочке

Хадсон-стрит. Там на левой стороне горит всего один фонарь, и,

когда мы приближались к нему, я увидела сильно сгорбленного

мужчину, который шел нам навстречу с каким-то ящиком, висевшим

через плечо. Это был калека, весь скрюченный, с кривыми ногами.

Мы поравнялись с ним как раз в том месте, где от фонаря падал

свет. Он поднял голову, посмотрел на нас, остановился как

вкопанный и закричал душераздирающим голосом: "О, Боже, ведь

это же Нэнси!" Миссис Барклей побелела как мел и упала бы, если

бы это ужасное существо не подхватило ее. Я уже было хотела

позвать полицейского, но, к моему удивлению, они заговорили

вполне мирно.

"Я была уверена, Генри, все эти тридцать лет, что тебя нет

в живых", -- сказала миссис Барклей дрожащим голосом.

"Так оно и есть".

Эти слова были сказаны таким тоном, что у меня сжалось

сердце. У несчастного было очень смуглое и сморщенное, как

печеное яблоко, лицо, совсем седые волосы и бакенбарды, а

сверкающие его глаза до сих пор преследуют меня по ночам.

"Иди домой, дорогая, я тебя догоню, -- сказала миссис

Барклей. -- Мне надо поговорить с этим человеком наедине.

Бояться нечего".

Она бодрилась, но по-прежнему была смертельно бледна, и

губы у нее дрожали.

Я пошла вперед, а они остались. Говорили они всего

несколько минут. Скоро миссис Барклей догнала меня, глаза ее

горели. Я обернулась: несчастный калека стоял под фонарем и

яростно потрясал сжатыми кулаками, точно он потерял рассудок.

До самого моего дома она не произнесла ни слова и только у

калитки взяла меня за руку и стала умолять никому не говорить о

встрече.

"Это мой старый знакомый. Ему очень не повезло в жизни",

-- сказала она.

Я пообещала ей, что не скажу никому ни слова, тогда она

поцеловала меня и ушла. С тех пор мы с ней больше не виделись.

Я рассказала вам всю правду, и если я скрыла ее от полиции, так

только потому, что не понимала, какая опасность грозит миссис

Барклей. Теперь я вижу, что ей можно помочь, только рассказав

все без утайки.

Вот что я узнал он мисс Моррисон. Как вы понимаете,

Уотсон, ее рассказ был для меня лучом света во мраке ночи. Все

прежде разрозненные факты стали на свои места, и я уже смутно

предугадывал истинный ход событий. Было очевидно, что я должен

немедленно разыскать человека, появление которого так потрясло

миссис Барклей. Если он все еще в Олдершоте, то сделать это

было бы нетрудно. Там живет не так уж много штатских, а калека,

конечно, привлекает к себе внимание. Я потратил на поиски день

и к вечеру нашел его. Это Генри Вуд. Он снимает квартиру на той

самой улице, где его встретили дамы. Живет он там всего пятый

день. Под видом служащего регистратуры я зашел к его квартирной

хозяйке, и та выболтала мне весьма интересные сведения. По

профессии этот человек -- фокусник; по вечерам он обходит

солдатские кабачки и дает в каждом небольшое представление. Он

носит с собой в ящике какое-то животное. Хозяйка очень боится

его, потому что никогда не видела подобного существа. По ее

словам, это животное участвует в некоторых его трюках. Вот и

все, что удалось узнать у хозяйки, которая еще добавила, что

удивляется, как он, такой изуродованный, вообще живет на свете,

и что по ночам он говорит иногда на каком-то незнакомом языке,

а две последние ночи -- она слышала -- он стонал и рыдал у себя

в спальне. Что же касается денег, то они у него водятся, хотя в

задаток он дал ей, похоже, фальшивую монету. Она показала мне

монету, Уотсон. Это была индийская рупия.

Итак, мой дорогой друг, вы теперь точно знаете, как

обстоит дело и почему я просил вас поехать со мной. Очевидно,

что после того, как дамы расстались с этим человеком, он пошел

за ними следом, что он наблюдал за ссорой между мужем и женой

через стеклянную дверь, что он ворвался в комнату и что

животное, которое он носит с собой в ящике, каким-то образом

очутилось на свободе. Все это не вызывает сомнений. Но самое

главное -- он единственный человек на свете, который может

рассказать нам, что же, собственно, произошло в комнате.

-- И вы собираетесь расспросить его?

-- Безусловно... но в присутствии свидетеля.

-- И этот свидетель я?

-- Если вы будете так любезны. Если он все откровенно

расскажет, то и хорошо. Если же нет, нам ничего не останется,

как требовать его ареста.

-- Но почему вы думаете, что он будет еще там, когда мы

приедем?

-- Можете быть уверены, я принял некоторые меры

предосторожности. Возле его дома стоит на часах один из моих

мальчишек с Бейкер-стрит. Он вцепился в него, как клещ, и будет

следовать за ним, куда бы он не пошел. Так что мы встретимся с

ним завтра на Хадсон-стрит, Уотсон. Ну, а теперь... С моей

стороны было бы преступлением, если бы я сейчас же не отправил

вас спать.

Мы прибыли в городок, где разыгралась трагедия, ровно в

полдень, и Шерлок Холмс сразу же повел меня на Хадсон-стрит.

Несмотря на его умение скрывать свои чувства, было заметно, что

он едва сдерживает волнение, да и сам я испытывал

полуспортивный азарт, то захватывающее любопытство, которое я

всегда испытывал, участвуя в расследованиях Холмса.

-- Это здесь, -- сказал он, свернув на короткую улицу,

застроенную простыми двухэтажными кирпичными домами. -- А вот и

Симпсон. Послушаем, что он скажет.

-- Он в доме, мистер Холмс! -- крикнул, подбежав к нам,

мальчишка.

-- Прекрасно, Симпсон! -- сказал Холмс и погладил его по

голове. -- Пойдемте, Уотсон. Вот этот дом.

Он послал свою визитную карточку с просьбой принять его по

важному делу, и немного спустя мы уже стояли лицом к лицу с тем

самым человеком, ради которого приехали сюда. Несмотря на

теплую погоду, он льнул к пылавшему камину, а в маленькой

комнате было жарко, как в духовке. Весь скрюченный, сгорбленный

человек этот сидел на стуле в невообразимой позе, не

оставляющей сомнения, что перед нами калека. Но его лицо,

обращенное к нам, хотя и было изможденным и загорелым до

черноты, носило следы красоты замечательной. Он подозрительно

посмотрел на нас желтоватыми, говорящими о больной печени,

глазами и, молча, не вставая, показал рукой на два стула.

-- Я полагаю, что имею дело с Генри Вудом, недавно

прибывшим из Индии? -- вежливо осведомился Холмс. -- Я пришел

по небольшому делу, связанному со смертью полковника Барклея.

-- А какое я имею к этому отношение?

-- Вот это я и должен установить. Я полагаю, вы знаете,

что если истина не откроется, то миссис Барклей, ваш старый

друг, предстанет перед судом по обвинению в убийстве?

Человек вздрогнул.

-- Я не знаю, кто вы, -- закричал он, -- и как вам удалось

узнать то, что вы знаете, но клянетесь ли вы, что сказали

правду?

-- Конечно. Ее хотят арестовать, как только к ней вернется

разум.

-- Господи! А вы сами из полиции?

-- Нет.

-- Тогда какое же вам дело до всего этого?

-- Стараться, чтобы свершилось правосудие, -- долг каждого

человека.

-- Я даю вам слово, что она невиновна.

-- В таком случае виновны вы.

-- Нет, и я невиновен.

-- Тогда кто же убил полковника Барклея?

-- Он пал жертвой самого провидения. Но знайте же: если бы

я вышиб ему мозги, что, в сущности, я мечтал сделать, то он

только получил бы по заслугам. Если бы его не поразил удар от

сознания собственной вины, весьма возможно, я бы сам обагрил

руки его кровью. Хотите, чтобы я рассказал вам, как все было? А

почему бы и не рассказать? Мне стыдиться нечего.

Дело было так, сэр. Вы видите, спина у меня сейчас

горбатая, как у верблюда, а ребра все срослись вкривь и вкось,

но было время, когда капрал Генри Вуд считался одним из первых

красавцев в сто семнадцатом пехотном полку. Мы тогда были в

Индии, стояли лагерем возле городка Бзарти. Барклей, который

умер на днях, был сержантом в той роте, где служил я, а первой

красавицей полка... да и вообще самой чудесной девушкой на

свете была Нэнси Дэвой, дочь сержанта-знаменщика. Двое любили

ее, а она любила одного; вы улыбнетесь, взглянув на несчастного

калеку, скрючившегося у камина, который говорит, что когда-то

он был любим за красоту. Но, хотя я и покорил ее сердце, отец

хотел, чтобы она вышла замуж за Берклея. Я был ветреный малый,

отчаянная голова, а он имел образование и уже был намечен к

производству в офицеры. Но Нэнси была верна мне, и мы уже

думали пожениться, как вдруг вспыхнул бунт и страна

превратилась в ад кромешный.

Нас осадили в Бхарти -- наш полк, полубатарею артиллерии,

роту сикхов и множество женщин и всяких гражданских. Десять

тысяч бунтовщиков стремились добраться до нас с жадностью своры

терьеров, окруживших клетку с крысами. Примерно на вторую

неделю осады у нас кончилась вода, и было сомнительно, чтобы мы

могли снестись с колонной генерала Нилла, которая отступила в

глубь страны. В этом было наше единственное спасение, так как

надежды пробиться со всеми женщинами и детьми не было никакой.

Тогда я вызвался пробраться сквозь осаду и известить генерала

Нилла о нашем бедственном положении. Мое предложение было

принято; я посоветовался с сержантом Барклеем, который, как

считалось, лучше всех знал местность, и он объяснил мне, как

лучше пробраться через линии бунтовщиков. В тот же вечер, в

десять часов, я отправился в путь. Мне предстояло спасти тысячи

жизней, но в тот вечер я думал только об одной.

Мой путь лежал по руслу пересохшей реки, которое, как мы

надеялись, скроет меня от часовых противника, но только я

ползком одолел первый поворот, как наткнулся на шестерых

бунтовщиков, которые, притаившись в темноте, поджидали меня. В

то же мгновение удар по голове оглушил меня. Очнулся я у

врагов, связанный по рукам и ногам. И тут я получил смертельный

удар в самое сердце: прислушавшись к разговору врагов, я понял,

что мой товарищ, тот самый, что помог мне выбрать путь через

вражеские позиции, предал меня, известив противника через

своего слугу-туземца.

Стоит ли говорить, что было дальше? Теперь вы знаете, на

что был способен Джеймс Барклей. На следующий день подоспел на

выручку генерал Нилл, и осада была снята, но, отступая,

бунтовщики захватили меня с собой. И прошло много-много лет,

прежде чем я снова увидел белые лица. Меня пытали, я бежал,

меня поймали и снова пытали. Вы видите, что они со мной

сделали. Потом бунтовщики бежали в Непал и меня потащили с

собой. В конце концов я очутился в горах за Дарджилингом. Но

горцы перебили бунтовщиков, и я стал пленником горцев, покуда

не бежал. Путь оттуда был только один -- на север. И я оказался

у афганцев. Там я бродил много лет и в конце концов вернулся в

Пенджаб, где жил по большей части среди туземцев и зарабатывал

на хлеб, показывая фокусы, которым я к тому времени научился.

Зачем было мне, жалкому калеке, возвращаться в Англию и искать

старых товарищей? Даже жажда мести не могла заставить меня

решиться на этот шаг. Я предпочитал, чтобы Нэнси и мои старые

друзья думали, что Генри Вуд умер с прямой спиной, я не хотел

предстать перед ними похожим на обезьяну. Они не сомневались,

что я умер, и мне хотелось, чтобы они так и думали. Я слышал,

что Барклей женился на Нэнси и что он сделал блестящую карьеру

в полку, но даже это не могло вынудить меня заговорить.

Но когда приходит старость, человек начинает тосковать по

родине. Долгие годы я мечтал о ярких зеленых полях и живых

изгородях Англии. И я решил перед смертью повидать их еще раз.

Я скопил на дорогу денег и вот поселился здесь, среди солдат,

-- я знаю, что им надо, знаю, чем их позабавить, и

заработанного вполне хватает мне на жизнь.

-- Ваш рассказ очень интересен, -- сказал Шерлок Холмс. --

О вашей встрече с миссис Барклей и о том, что вы узнали друг

друга, я уже слышал. Как я могу судить, поговорив с миссис

Барклей, вы пошли за ней следом и стали свидетелем ссоры между

женой и мужем. В тот вечер миссис Барклей бросила в лицо мужу

обвинение в совершенной когда-то подлости. Целая буря чувств

вскипела в вашем сердце, вы не выдержали, бросились к дому и

ворвались в комнату...

-- Да, сэр, все именно так и было. Когда он увидел меня,

лицо у него исказилось до неузнаваемости. Он покачнулся и тут

же упал на спину, ударившись затылком о каминную решетку. Но он

умер не от удара, смерть поразила его сразу, как только он

увидел меня. Я это прочел на его лице так же просто, как читаю

сейчас вон ту надпись над камином. Мое появление было для него

выстрелом в сердце.

-- А потом?

-- Нэнси потеряла сознание, я взял у нее из руки ключ,

думая отпереть дверь и позвать на помощь. Вложив ключ в

скважину, я вдруг сообразил, что, пожалуй, лучше оставить все

как есть и уйти, ведь дело очень легко может обернуться против

меня. И уж, во всяком случае, секрет мой, если бы меня

арестовали, стал бы известен всем.

В спешке я опустил ключ в карман, а ловя Тедди, который

успел взобраться на портьеру, потерял палку. Сунув его в ящик,

откуда он каким-то образом улизнул, я бросился вон из этого

дома со всей быстротой, на какую были способны мои ноги.

-- Кто этот Тедди? -- спросил Холмс.

Горбун наклонился и выдвинул переднюю стенку ящика,

стоявшего в углу. Тотчас из него показался красивый

красновато-коричневый зверек, тонкий и гибкий, с лапками

горностая, с длинным, тонким носом и парой самых прелестных

глазок, какие я только видел у животных.

-- Это же мангуста! -- воскликнул я.

-- Да, -- кивнув головой, сказал горбун. -- Одни называют

его мангустом, а другие фараоновой мышью. Змеелов -- вот как

зову его я. Тедди замечательно быстро расправляется с кобрами.

У меня здесь есть одна, у которой вырваны ядовитые зубы. Тедди

ловит ее каждый вечер, забавляя солдат. Есть еще вопросы, сэр?

-- Ну что ж, возможно, мы еще обратимся к вам, но только в

том случае, если миссис Барклей придется действительно туго.

-- Я всегда к вашим услугам.

-- Если же нет, то вряд ли стоит ворошить прошлую жизнь

покойного, как бы отвратителен ни был его поступок. У вас по

крайней мере есть то удовлетворение, что он тридцать лет

мучился угрызениями совести. А это, кажется, майор Мерфи идет

по той стороне улицы? До свидания, Вуд. Хочу узнать, нет ли

каких новостей со вчерашнего дня.

Мы догнали майора, прежде чем он успел завернуть за угол.

-- А, Холмс, -- сказал он. -- Вы уже, вероятно, слышали,

что весь переполох кончился ничем.

-- Да? Но что же все-таки выяснилось?

-- Медицинская экспертиза показала, что смерть наступила

от апоплексии. Как видите, дело оказалось самое простое.

-- Да, проще не может быть, -- сказал, улыбаясь, Холмс. --

Пойдем, Уотсон, домой. Не думаю, чтобы наши услуги еще были

нужны в Олдершоте.

-- Но вот что странно, -- сказал я по дороге на станцию.

-- Если мужа звали Джеймсом, а того несчастного -- Генри, то

при чем здесь Давид?

-- Мой дорогой Уотсон, одно это имя должно было бы

раскрыть мне глаза, будь я тем идеальным логиком, каким вы

любите меня описывать. Это слово было брошено в упрек.

-- В упрек?

-- Да. Как вам известно, библейский Давид1 то и дело

сбивался с пути истинного и однажды забрел туда же, куда и

сержант Джеймс Барклей. Помните то небольшое дельце с Урией и

Вирсавией? Боюсь, я изрядно подзабыл Библию, но, если мне не

изменяет память, вы его найдете в первой или второй книге

Царств.

Примечание

1 Согласно библейской легенде, израильско-иудейский царь

Давид, чтобы взять себе в жены Вирсавию -- жену военачальника

Урии, послал его на верную смерть при осаде города Раввы.

   Дело необычной квартирантки

Шерлок Холмс активно занимался расследованием преступлении

на протяжении двадцати трех лет. В течение семнадцати из них

мне посчастливилось помогать ему и вести записи. Поэтому вполне

понятно, что сейчас в моем распоряжении огромный материал, и

самое сложное -- не найти, а выбрать. Ежегодные хроники

занимают целую полку. Имеются и объемистые папки с документами.

Все это вместе взятое представляет ценнейший источник сведений

не только для лиц, изучающих преступность, но и для тех, кого

интересую скандальные происшествия в общественной и

политической сферах периода заката викторианской эпохи. Но я

могу заверить авторов полных отчаяния писем, умолявших

сохранить репутацию семьи и честное имя предков: у них нет

оснований для опасений. Осмотрительность и высокое понимание

профессионального долга, всегда отличавшие моего друга, играют

решающую роль при отборе дел для моих воспоминаний.

Злоупотреблять доверием мы не станем. Я резко осуждаю недавние

попытки добраться до этих документов и уничтожить их. Нам

известно, от кого они исходили, и Холмс уполномочил меня

сообщить: если подобные посягательства повторятся, то все

обстоятельства дела, касающегося политического деятеля, маяка и

дрессированного баклана, будут немедленно преданы огласке. Тот,

кому адресовано данное предупреждение, поймет меня.

Было бы неверным полагать, что всякое дело давало Холмсу

возможность продемонстрировать удивительный дар

наблюдательности и интуиции, которые я пытался подчеркнуть в

своих мемуарах. Порой ему требовались значительные усилия,

чтобы добраться до истины, а иногда разгадка внезапно приходила

к нему. По правде говоря, ужасающие людские трагедии чаще всего

не давали особого простора для раскрытия талантов Холмса. К

подобным делам следует отнести и то, о котором я собираюсь

рассказать. Излагая его, я изменил лишь некоторые имена и

названия, а в остальном все соответствует действительности.

Однажды незадолго до полудня -- это было в конце 1896 года

-- я получил записку от Холмса: он срочно вызывал меня к себе.

Когда я приехал на Бейкер-стрит, в полном табачного дыма

кабинете уже сидела, расположившись в кресле напротив него,

пожилая дама, по виду располневшая хозяйка пансиона или

гостиницы.

-- Это миссис Меррилоу из Южного Брикстона, -- сказал

Холмс, указывая рукой в ее сторону. -- Если и вы не в силах

бороться со своими вредными привычками, Уотсон, можете курить,

наша гостья не возражает. Она расскажет любопытную историю,

которая в дальнейшем может привести к такому развитию событий,

когда ваше присутствие станет необходимым.

-- Сделаю все, что в моих силах.

-- Видите ли, миссис Меррилоу, если я соглашусь навестить

миссис Рондер, мне хотелось бы иметь свидетеля. Надеюсь, вы

разъясните ей это, прежде чем мы к ней придем.

-- Благослови вас Господь, мистер Холмс, -- воскликнула

наша посетительница, -- она так жаждет встретиться с вами, что

можете приводить с собой хоть толпу!

-- В таком случае мы приедем сегодня сразу же после

полудня. А теперь давайте разберемся, правильно ли я уяснил

ситуацию. Вы сказали, что миссис Рондер является вашей

квартиранткой вот уже семь лет, но за это время вы только раз

видели ее лицо?

-- Лучше бы мне вообще его не видеть! -- ответила миссис

Меррилоу.

-- Итак, оно сильно изуродовано.

-- Знаете, мистер Холмс, то, что я увидела, вообще едва ли

можно назвать лицом. Однажды наш торговец молоком заметил его в

окне и уронил свой бидон, разлив молоко по всему саду перед

домом. Так оно выглядело. Когда я случайно застала миссис

Рондер врасплох, она поспешила закрыться, а затем сказала:

"Теперь, миссис Меррилоу, вы знаете, почему я никогда не снимаю

вуаль".

-- Вам известно хоть что-нибудь о ее прошлом?

-- Ничего.

-- Ее кто-то рекомендовал вам?

-- Нет, сэр. У нее было много денег. Она не торгуясь

выложила плату за три месяца вперед. В наше время такая бедная

женщина, как я, не позволит себе упустить подобную клиентку.

-- Она объяснила, почему выбрала именно ваш дом?

-- Мой дом скромен и невелик, стоит он далеко от дороги и

расположен в отдалении от других домов. Кроме того, она

выяснила, что я беру всего одного квартиранта, а своей семьи у

меня нет. Полагаю, она смотрела несколько домов, но мой подошел

ей больше других. Миссис Рондер искала одиночества и покоя и

была согласна за них платить.

-- Так вы говорите, она не открывала своего лица все то

время, что прожила у вас, исключая тот единственный случай? Да,

это довольно занимательно. И неудивительно, что вы в конце

концов захотели во всем разобраться.

-- Дело даже не в том, мистер Холмс. Для меня вполне было

бы достаточно того, что она исправно платит за квартиру. Более

спокойного жильца -- а она не доставляла мне никаких неудобств

-- трудно найти.

-- В чем же тогда дело?

-- Меня волнует ее здоровье, мистер Холмс. Она просто тает

на глазах. Видимо, ее мучает нечто ужасное. Она вскрикивает во

сне. А однажды ночью я слышала, как она кричала: "Жестокий!

Зверь! Чудовище!" Это было так жутко. Утром я зашла к ней и

сказала: "Миссис Рондер, ведь с вами что-то происходит. Если на

душе у вас неспокойно, обратитесь к полиции или священнику.

Возможно, кто-то сумеет вам помочь". -- "О, только не

полицейские! -- сказала она. -- Да и от священнослужителей я

проку не жду. Но тем не менее мне станет гораздо легче, если

перед смертью я расскажу правду хоть кому-нибудь." -- "Уж коли

вы не хотите иметь дело со Скотленд-Ярдом, существует ведь

знаменитый частный сыщик, а котором столько пишут". Прошу

прощения, мистер Холмс. Миссис Рондер буквально ухватилась за

мое предложение. "Именно он-то мне и нужен! -- воскликнула она.

-- Как же мне раньше не пришло в голову! Умоляю, приведите его

сюда, миссис Меррилоу. А если он станет отказываться, скажите

ему, что я жена Рондера, циркового укротителя хищников. И еще

скажите: Аббас Парва". Вот она сама его написала: А-б-б-а-с

П-а-р-в-а. "Это должно заставить мистера Холмса прийти, если

только он таков, как я о нем думаю".

-- Хорошо, миссис Меррилоу, -- задумчиво произнес Холмс.

-- Я приду со своим другом мистером Уотсоном. Часам к трем

ждите нас у себя на Брикстоне. А сейчас нам необходимо с ним

побеседовать, а это как раз займет время до полудня.

Едва наша посетительница успела выкатиться из комнаты, --

по-иному невозможно определить манеру миссис Меррилоу

передвигаться, -- как Шерлок Холмс с яростной энергией принялся

перебирать кипу тетрадей, сваленных в углу, и листать страницы.

Это продолжалось несколько минут, пока наконец он не

провозгласил с удовлетворением: "Нашел, нашел то, что искал!"

Холмс был так возбужден, что и не подумал вернуться в кресло, а

уселся прямо тут же, на полу, словно Будда, скрестив ноги.

Объемистые тетради для записей были разбросаны вокруг, а одна

из них лежала открытой на коленях у моего друга.

-- В свое время случай в Аббас Парва привлек мое внимание,

дорогой мой Уотсон. Вот видите -- здесь на полях заметки,

которые свидетельствуют об этом. Должен признаться, мне так и

не удалось найти тогда разгадку. Правда, я был убежден в

ошибочности выводов судебного следователя. Неужели вы не

помните трагедию, происшедшую в Аббас Парва?

-- Нет, Холмс.

-- А ведь в то время мы жили еще вместе. Конечно, и мои

собственные впечатления довольно поверхностны. Информации

оказалось явно недостаточно, ни одна из сторон не пожелала

воспользоваться моими услугами. Прочитайте записи сами, если

хотите.

-- Может, вы просто напомните основные моменты?

-- Это совсем не сложно. Надеюсь, мой рассказ пробудит

вашу память. Имя Рондера, естественно, вам известно. По

популярности он соперничал с Уомбвеллом и Сэгнером --

знаменитыми владельцами цирковых атракционов. Однако Рондер

начал много пить, и его дела покатились под уклон. Вот тогда-то

и случилась та страшная трагедия. Караван фургонов его

передвижного цирка заночевал в Аббас Парва -- небольшой

деревушке в Беркшире. Цирк направлялся в Уимблдон и остановился

здесь на ночлег. Представления не давали. Деревушка была так

мала, что располагаться в ней основательно не имело смысла.

Кроме прочих зверей, в труппе имелся прекрасный

североафриканский лев по кличке Король Сахары. Рондер и его

жена работали с ним в его клетке. Вот, поглядите, снимок их

выступления, позволяющий увидеть, каким чудищем был сам Рондер

и какой необыкновенной красавицей -- его жена. В ходе следствия

удалось установить, что на каком-то этапе лев стал опасен. Но,

видимо, привычность риска породила небрежность, и внимания на

это не обратили. Льва кормили по ночам либо сам Рондер, либо

его жена. Иногда -- оба. Никому другому кормление не

доверялось: хищник должен твердо знать своих благодетелей. Так

вот, в ту ночь, семь лет назад, когда они вдвоем вошли в

клетку, чтобы покормить питомца, разыгралась кровавая драма.

Около полуночи весь цирковой лагерь оказался разбужен громким

ревом хищника и пронзительными женскими криками. Все служители

цирка выбежали из палаток с фонарями, в свете которых их глазам

предстало ужасающее зрелище. Метрах в десяти от открытой клетки

распростерлось тело Рондера с проломленным черепом и глубокими

ссадинами на голове. Возле распахнутой двери навзничь лежала

его жена. Разъяренный зверь рвал женщине лицо, и казалось, его

не остановить. Несколько артистов цирка, в том числе силач

Леонардо и клоун Григе, шестами кое-как оттеснили льва. Им

удалось загнать его в клетку. Как все это могло произойти? В

свидетельских показаниях не содержалось ничего интересного.

Правда, кто-то сказал, что миссис Рондер, когда ее переносили в

вагончик, кричала в бреду: "Предатель! Трус!" Прошло шесть

месяцев, прежде чем она смогла дать показания. Но тем не менее

дознание было проведено и завершилось вынесением вердикта:

смерть в результате несчастного случая.

-- Предполагать что-то иное было бы нелепо, -- вмешался я.

-- Возможно; вы были бы и правы, друг мой, только

некоторые обстоятельства тогда насторожили молодого следователя

Эдмундса из беркширской полиции. О, это был проворный малый!

Потом он уехал работать в Индию. От него я и услышал

подробности этого дела, когда он однажды зашел ко мне отдохнуть

и выкурить трубку.

-- Кажется, я его помню: худощавый мужчина с абсолютно

белыми волосами.

-- Именно! Я полагаю, скоро вы все вспомните.

-- Ну а что же его смущало?

-- Восстановить ход событий оказалось дьявольски трудно.

Представьте себе: лев вырывается на свободу, делает несколько

прыжков и оказывается рядом с Рондером. Укротитель обращается в

бегство -- ведь следы когтей были на затылке. Но лев сбивает

его с ног и, вместо того чтобы бежать дальше, возвращается к

женщине, находившейся возле самой клетки, и раздирает ей лицо.

Как вы считаете, может насторожить такое поведение зверя?

Может! Да еще эти восклицания женщины в полубредовом состоянии,

которые, видимо, должны были означать, что муж подвел миссис

Рондер. Но есть и кое-что более любопытное. В деле имелись

показания, утверждавшие, что именно в тот момент, когда зарычал

лев и в ужасе закричала женщина, раздался испуганный крик

мужчины.

-- Без сомнения, это был Рондер.

-- Ну, знаете, человек с проломленным черепом едва ли

способен кричать. Однако по крайней мере двое свидетелей

утверждали, что слышали мужской голос одновременно с женским.

-- Вероятно, к тому времени крики уже неслись по всему

лагерю. Что же касается остальных пунктов, вызывающих

настороженность, то, думаю, смогу предложить разгадку.

-- Буду рад услышать.

-- Супруги находились шагах в десяти от клетки, когда лев

вырвался на свободу. Муж обратился в бегство, но был сбит с

ног. Жена решила укрыться в клетке и захлопнуть дверцу, -- это

было бы для нее единственным спасением. Она бросилась туда и

уже почти достигла цели, когда зверь ринулся за ней, догнал и

повалил на землю. Действия мужа, который своим бегством

возбудил ярость хищника, вызвали справедливый гнев у женщины.

Вдвоем они могли попытаться усмирить льва. Потому она и

воскликнула: "Трус!"

-- Блестяще, Уотсон! Правда, в вашей жемчужине имеется

существенный изъян.

-- Что за изъян, Холмс?

-- Если они оба находились на расстоянии десяти шагов от

клетки, каким же образом зверю удалось освободиться? И почему

он так свирепо набросился на них? Ведь Король Сахары привык

работать с хозяевами в клетке и выполнять различные трюки.

-- Скорее всего, кто-то непонятным образом разъярил

хищника.

Холмс задумался, потом сказал:

-- Видите ли, Уотсон, некоторые факты говорят в поддержку

вашей версии. Врагов у Рондера было предостаточно. Эдмундс

рассказывал мне, каким страшным человеком он становился, когда

напивался. Именно воспоминания о покойном, я полагаю, и

являлись причиной ночных криков о чудовище, про которое

упоминала наша посетительница. Однако пока любые предположения

беспочвенны. Вон там на буфете стоит бутылка хорошего вина и

холодная куропатка. Нам следует немного подкрепиться, прежде

чем отправиться в путь.

Когда экипаж доставил нас к дому, принадлежавшему миссис

Меррилоу, дородная хозяйка скромного уединенного жилища ждала у

распахнутых дверей. Не вызывало сомнений, что ее главным

образом беспокоила перспектива потерять выгодную квартирантку.

Поэтому, прежде чем провести нас наверх, миссис Меррилоу

попросила не говорить и не делать ничего, способного привести к

столь нежелательным последствиям. Успокоив хозяйку, мы

проследовали за ней наверх по лестнице, застеленной недорогим

ковром, и оказались в комнате, где жила таинственная

незнакомка.

Прежде эта женщина держала в неволе диких зверей, а теперь

судьба ее самое превратила в существо, загнанное в клетку.

Миссис Рондер сидела в продавленном кресле, расположенном в

темном углу. Долгие годы бездействия сделали ее фигуру тяжелой,

а ведь наверняка в прежние времена она была очень хороша. Лицо

квартирантки скрывалось за плотной вуалью, опускавшейся до

верхней губы. Открытыми оставались только красивый рот и

изящный подбородок. Да, это была незаурядной красоты женщина. И

голос у нее оказался ровным и приятным.

-- Мое имя вам, конечно, знакомо, мистер Холмс, --

произнесла она. -- Я знала, что, услышав его, вы непременно

придете ко мне.

-- Совершенно верно, мадам. Хотя, право, не понимаю,

откуда вам известно о моем интересе...

-- После выздоровления меня допрашивал мистер Эдмундс из

местной полиции. Мне пришлось тогда обмануть его. Возможно,

сказать всю правду было разумней?

-- В любом случае скрывать истину нехорошо. Но почему же

вы ее скрыли?

-- Потому что от этого зависела судьба другого человека.

Он оказался существом никчемным, я знаю, но мне не хотелось

сознательно губить его. Мы были так близки с ним!

-- А разве теперь этого препятствия не существует?

-- Да, сэр. Мужчина, о котором я говорю, уже мертв.

-- Тогда почему бы сейчас не сообщить полиции все, что вам

известно?

-- Я обязана думать еще об одном человеке -- о себе.

Публичного скандала и сплетен, которые неминуемо вызовет новое

полицейское разбирательство, мне не вынести. Жить и так

осталось совсем мало. Хочется умереть спокойно. Но в то же

время просто необходимо найти справедливого, рассудительного

человека и доверить ему мою печальную историю, чтобы он смог

все разъяснить, когда меня не станет.

-- Вы мне льстите, мадам. Но у меня свои принципы. Не

стану заранее обещать, что после вашего рассказа не сочту своим

долгом передать дело в руки полиции.

-- Думаю, этого не потребуется, мистер Холмс. Я достаточно

хорошо изучила ваши методы работы, поскольку на протяжении семи

последних лет слежу за уголовной хроникой. Судьба оставила мне

единственное удовольствие -- чтение, и я интересуюсь

практически всем... Итак, рискну рассказать о своей трагедии.

-- Мы готовы внимательно выслушать вас.

Женщина подошла к комоду и достала из ящика фотографию.

Человек, изображенный на ней, очевидно, был акробатом.

Настоящий атлет удивительного телосложения, снятый со

скрещенными на могучей груди огромными руками и улыбкой,

пробивающейся сквозь густые усы, -- самодовольной улыбкой

мужчины, одержавшего множество побед.

-- Это Леонардо, -- сказала она. -- А это... мой муж.

Второе лицо было ужасным, так явственно выделялись на нем

звериные черты. Такой, как у него, отвратительный рот легко

представить постоянно чавкающим, с пеной ярости на губах. Во

взгляде узких злых глазок ощущалась неприкрытая враждебность,

обращенная на весь мир. Обрюзгшая физиономия, на которой словно

начертано: грубиян, негодяй, чудовище.

-- Эти два фото помогут вам, джентльмены, понять историю

бедной цирковой девочки, выросшей на арене. В десять лет я уже

прыгала сквозь обруч, а когда подросла и повзрослела, Рондер

влюбился в меня, если так можно сказать о его низменной

страсти. В недобрый час мы заключили брачный союз, и с того дня

я словно в ад попала. Он стал дьяволом, постоянно мучившим

меня. В цирке все знали, как муж ко мне относился. Бросал меня

ради других женщин. А если я начинала протестовать, связывал

мне руки и ноги и истязал хлыстом. Меня тайком жалели, его

осуждали, но сделать ничего не могли -- боялись. Рондер вызывал

у окружающих страх, а когда напивался -- в нем просыпалась

кровожадность. Время от времени его судили за оскорбление

действием, угрозы или жестокое обращение с животными, но штрафы

ровно ничего для него не значили: денег у него было много. От

нас ушли лучшие артисты, и авторитет цирка заметно пошатнулся.

Былую славу немного поддерживали только Леонардо, я да наш

клоун, малыш Джимми Григс, который старался, как мог, сохранить

программу, хотя у него тоже не имелось особых поводов для

веселья.

Со временем Леонардо стал все больше и больше входить в

мою жизнь. Вы видели, каким он был. Потом-то я узнала, какая

мелкая душонка скрывалась за великолепной внешностью. Однако по

сравнению с мужем силач казался мне сущим ангелом. Он жалел

меня и помогал, чем мог. В конце концов наши отношения

переросли в любовь -- глубокую и страстную, такую, о какой я

лишь мечтала. Муж подозревал нас, но Леонардо был единственным

в цирке человеком, которого он побаивался. И Рондер мстил,

мучая меня больше обычного. Однажды вечером мои крики услышал

Леонардо и прибежал к дверям нашего вагончика. Трагедии тогда

едва удалось избежать, но скоро я и Леонардо, мой любимый

Леонардо, поняли, что иного выхода нет: мой муж должен умереть.

Леонардо обладал ясным умом, он-то и придумал все. Говорю

это не для того, чтобы обвинить сейчас только его. Я готова

была идти с ним на что угодно. Просто на такой план у меня не

хватило бы воображения. Мы... Леонардо изготовил тяжелую

дубинку и на ее свинцовой головке укрепил пять длинных стальных

гвоздей с остриями, торчащими наподобие выпущенных когтей на

львиной лапе. Ею и собирались нанести Рондеру смертельный удар,

а оставленный след свидетельствовал бы о том, что все совершил

лев, которого мы собирались потом выпустить из клетки.

Когда муж и я, по обыкновению, отправились кормить своего

Короля, стояла кромешная тьма. В оцинкованном ведре мы несли

сырое мясо. Леонардо прятался за углом большого фургона, мимо

которого лежал наш путь к клетке. Леонардо замешкался и не

успел нанести удар, когда Рондер проходил рядом с ним. Тогда он

на цыпочках последовал за нами, и я услышала, как его дубинка

проломила мужу череп. Подбежав к клетке, я открыла защелку.

А затем случилось непредвиденное. Вы, вероятно, знаете,

как хорошо чувствуют хищники человеческую кровь. Некий

неведомый нам инстинкт мгновенно сработал. И едва решетчатая

дверь оказалась приоткрытой, зверь выскочил на свободу и в тот

же миг ринулся на меня. Леонардо мог прийти на помощь, но

растерялся и с воплем ужаса бросился прочь. Я видела все своими

глазами. Тут страшные клыки сомкнулись на моем лице. Попыталась

руками оттолкнуть огромную окровавленную пасть и позвать на

помощь, затем услышала, что наш лагерь пришел в движение. От

горячего зловонного дыхания я почти лишилась чувств и уже не

ощущала боли. Смутно помню нескольких подбежавших мужчин. Среди

других там были Леонардо и Григс. Больше в моем сознании не

сохранилось ничего, мистер Холмс. Долгие месяцы прошли в

беспамятстве. Когда же наконец я пришла в себя и увидела в

зеркале свое лицо... о ужас! Что со мной было! Я проклинала

своего Короля за то, что он оставил мне жизнь. Хорошо, что я

имела деньги и могла позволить себе уединенную жизнь. Словно

раненое жалкое животное, я забилась в нору, чтобы ждать своей

смерти. Таков конец Эжени Рондер.

Несчастная женщина завершила свой рассказ, и мы долго

сидели молча. Потом Холмс протянул руку и ободряюще похлопал ее

по плечу с выражением такого участия, которое я редко наблюдал

у него.

-- Сочувствую вам, -- произнес он. -- Судьба обошлась с

вами жестоко. Что же стало потом с Леонардо?

-- С тех пор я не виделась с ним, но не осуждала его,

потому что видела, во что превратил меня зверь. Я продолжала

любить, хотя Леонардо, бросив меня в когтях зверя, затем

покинул вообще. И все-таки я не могла отправить его на каторгу.

Поверьте мне, мистер Холмс, вовсе не из страха наказания,

грозившего мне самой. Разве есть что-нибудь более ужасное, чем

существование, подобное моему?

-- А теперь он мертв?

-- Да, месяц назад утонул во время купания где-то возле

Маргейта. Сообщение о его гибели я прочитала в газете.

-- Куда делась его дубинка с пятью когтями? Именно она

является самым, необычным и неповторимым моментом во всей этой

истории.

-- Не могу сказать, мистер Холмс.

-- Ну, хорошо. Сейчас это не имеет особого значения.

Дело-то уже закрыто.

-- Да, -- ответила женщина, -- теперь дело закрыто

наверняка.

Мы поднялись, чтобы уйти, но что-то в голосе женщины

насторожило Холмса. Он поспешно повернулся к ней.

-- Помните, миссис Рондер: жизнь, какой бы она ни была,

прекрасна. Жизнь -- это судьба, и от судьбы своей нельзя

отрекаться.

-- А кому она нужна, такая жизнь? Или судьба, как вы

говорите.

-- Образец терпения, с которым переносят страдания, -- сам

по себе полезный урок для нашего беспокойного мира, дорогая

Эжени Рондер.

Ее реакция на эти слова оказалась просто страшной. Она

подняла вуаль и кинулась к свету.

О, это было ужасно! Никакие слова не способны выразить то,

что мы увидели. Прекрасные живые глаза загнанно глядели на нас,

а мы видели лишь безобразные руины на ее некогда прекрасном

лице.

Когда два дня спустя я зашел к своему другу, он с

гордостью указал на небольшой пузырек на каминной полке. Я взял

его в руки. Красивая этикетка, какие бывают на ядах. Открыв

флакон, я почувствовал приятный миндальный запах.

-- Синильная кислота, -- определил я.

-- Именно. Пришла по почте. Записка гласила: "Посылаю Вам

свое искушение. Последую Вашему совету". Думаю, нам не составит

труда угадать имя отправителя, Уотсон.

Дьяволова нога

Пополняя время от времени записи о моем старом друге,

мистере Шерлоке Холмсе, новыми удивительными событиями и

интересными воспоминаниями, я то и дело сталкивался с

трудностями, вызванными его собственным отношением к гласности.

Этому угрюмому скептику претили шумные похвалы окружающих, и

после блестящего раскрытия очередной тайны он от души

развлекался, уступив свои лавры какому-нибудь служаке из

Скотленд-Ярда, и с язвительной усмешкой слушал громкий хор

поздравлений не по адресу. Подобное поведение моего друга, а

вовсе не отсутствие интересного материала и привело к тому, что

за последние годы мне редко удавалось публиковать новые записи.

Дело в том, что участие в некоторых его приключениях было

честью, всегда требующей от меня благоразумия и сдержанности.

Представьте же мое изумление, когда в прошлый вторник я

получил телеграмму от Холмса (он никогда не посылал писем, если

можно было обойтись телеграммой). Она гласила: "Почему не

написать о Корнуэльском ужасе -- самом необычном случае в моей

практике". Я решительно не понимал, что воскресило в памяти

Холмса это событие или какая причуда побудила его

телеграфировать мне, однако, опасаясь, как бы он не передумал,

я тут же разыскал записи с точными подробностями происшествия и

спешу представить читателям мой рассказ.

Весной 1897 года железное здоровье Холмса несколько

пошатнулось от тяжелой, напряженной работы, тем более, что сам

он совершенно не щадил себя. В марте месяце доктор Мур Эгер с

Харли-стрит, который познакомился с Холмсом при самых

драматических обстоятельствах, о чем я расскажу как-нибудь в

другой раз, категорически заявил, что знаменитому сыщику

необходимо временно оставить всякую работу и как следует

отдохнуть, если он не хочет окончательно подорвать свое

здоровье. Холмс отнесся к этому равнодушно, ибо умственная его

деятельность совершенно не зависела от физического состояния,

но когда врач пригрозил, что Холмс вообще не сможет работать,

это убедило его наконец сменить обстановку. И вот ранней весной

того года мы с ним поселились в загородном домике близ бухты

Полду на крайней оконечности Корнуэльского полуострова.

Этот своеобразный край как нельзя лучше соответствовал

угрюмому настроению моего пациента. Из окон нашего беленого

домика, высоко стоящего на зеленом мысе, открывалось все

зловещие полукружие залива Маунтс-Бей, известного с

незапамятных времен как смертельная ловушка для парусников:

скольких моряков настигла смерть на его черных скалах и

подводных рифах. При северном ветре залив выглядел безмятежным,

укрытым от бурь и манил к себе гонимые штормом суда, обещая им

покой и защиту. Но внезапно с юго-запада с ревом налетал

ураган, судно срывалось с якоря, и у подветренного берега, в

пене бурунов, начиналась борьба не на жизнь, а на смерть.

Опытные моряки держались подальше от этого проклятого места.

Суша в окрестностях нашего дома производила такое же

безотрадное впечатление, как и море. Кругом расстилалась

болотистая равнина, унылая, безлюдная, и лишь по одиноким

колокольням можно было угадать, где находятся старинные

деревушки. Всюду виднелись следы какого-то древнего племени,

которое давно вымерло и напоминало о себе только причудливыми

каменными памятниками, разбросанными там и сям могильными

курганами и любопытными земляными укреплениями, воскрешающими в

памяти доисторические битвы. Колдовские чары этого

таинственного места, зловещие призраки забытых племен

подействовали на воображение моего друга, и он подолгу гулял по

торфяным болотам, предаваясь размышлениям. Холмс

заинтересовался также древним корнуэльским языком и, если мне

не изменяет память, предполагал, что он сродни халдейскому и в

значительной мере заимствован у финикийских купцов, приезжавших

сюда за оловом. Он выписал кучу книг по филологии и засел было

за развитие своей теории, как вдруг, к моему глубокому

сожалению и его нескрываемому восторгу, мы оказались втянутыми

в тайну -- более сложную, более захватывающую и уж, конечно, в

сто раз более загадочную, чем любая из тех, что заставили нас

покинуть Лондон. Наша скромная жизнь, мирный, здоровый отдых

были грубо нарушены, и нас закружило в водовороте событий,

которые потрясли не только Корнуэлл, но и всю западную Англию.

Многие читатели помнят, наверное, о "Корнуэльском ужасе", как

это тогда называлось, хотя должен вам сказать, что лондонская

пресса располагала весьма неполными данными. И вот теперь,

через тринадцать лет, настало время сообщить вам все подлинные

подробности этого непостижимого происшествия.

Я уже говорил, что редкие церковные колоколенки указывали

на деревни, разбросанные в этой части Корнуэлла. Ближайшей к

нам оказалась деревушка Тридэнник-Уоллес, где домики

сотни-другой жителей лепились вокруг древней замшелой церкви.

Священник этого прихода, мистер Раундхэй, увлекался

археологией; на этой почве Холмс и познакомился с ним. Это был

радушный толстяк средних лет, неплохо знавший здешние места.

Как-то он пригласил нас к себе на чашку чая, и у него мы

встретились с мистером Мортимером Тридженнисом, состоятельным

человеком, который увеличивал скудные доходы священника, снимая

несколько комнат в его большом, бестолково построенном доме.

Одинокий священник был доволен этим, хотя имел мало общего со

своим жильцом, худощавым брюнетом в очках, до того сутулым, что

с первого взгляда казался горбуном. Помню, что за время нашего

недолгого визита священник произвел на нас впечатление

неутомимого говоруна, зато жилец его был до странности

необщителен, печален, задумчив; он сидел, уставившись в одну

точку, занятый, видимо, собственными мыслями.

И вот во вторник, шестнадцатого марта, когда мы докуривали

после завтрака, готовясь к обычной прогулке на торфяные болота,

в нашу маленькую гостиную ворвались два этих человека.

-- Мистер Холмс, -- задыхаясь, проговорил священник, --

этой ночью произошла ужасная трагедия? Просто неслыханно!

Наверное, само Провидение привело вас сюда как раз вовремя,

потому что если кто-нибудь в Англии и может помочь, то это вы!

Я бросил не слишком дружелюбный взгляд на назойливого

священника, но Холмс вынул изо рта трубку и насторожился, как

старый гончий пес, услышавший зов охотника. Он знаком предложил

им сесть, и наш взбудораженный посетитель со своим спутником

уселись на диван. Мистер Мортимер Тридженнис больше владел

собой, но судорожное подергивание его худых рук и лихорадочный

блеск темных глаз показывали, что он взволнован ничуть не

меньше.

-- Кто будет рассказывать, я или вы? -- спросил он

священника.

-- Я не знаю, что у вас случилось, -- сказал Холмс, -- но

раз уж, судя по всему, открытие сделали вы, то вы и

рассказывайте: ведь священник узнал об этом уже от вас.

Я взглянул на одетого наспех священника и его аккуратного

соседа и в душе позабавился тому изумлению, которое вызвал на

их лицах простой логический вывод Холмса.

-- Позвольте мне сказать несколько слов, -- начал

священник, -- и тогда вы сами решите, выслушать ли вам

подробности от мистера Тридженниса или лучше немедленно

поспешить к месту этого загадочного происшествия. Случилось вот

что: вчера вечером наш друг был в гостях у своих братьев Оуэна

и Джорджа и сестры Брэнды в их доме в Тридэнник-Уорта, что

неподалеку от древнего каменного креста на торфяных болотах. Он

ушел от них в начале одиннадцатого, до этого они играли в карты

в столовой, все были здоровы, и прекрасном настроении. Сегодня

утром, еще до завтрака, наш друг -- он всегда встает очень рано

-- пошел прогуляться в направлении дома своих родственников, и

тут его нагнал шарабан доктора Ричардса: оказалось, что того

срочно вызвали в Тридэнник-Уорта. Конечно, мистер Мортимер

Тридженнис поехал вместе с ним. Приехав, они обнаружили нечто

невероятное. Сестра и братья сидели вокруг стола точно в тех же

позах, как он их оставил, перед ними еще лежали карты, но свечи

догорели до самых розеток. Сестра лежала в кресле мертвая, а с

двух сторон от нее сидели братья: они кричали, пели,

хохотали... разум покинул их. У всех троих -- и у мертвой

женщины и у помешавшихся мужчин -- на лицах застыл невыразимый

страх, гримаса ужаса, на которую жутко смотреть. Нет никаких

признаков, что в доме были посторонние, если не считать миссис

Портер, их старой кухарки и экономки, которая сообщила, что всю

ночь крепко спала и ничего не слыхала. Ничего не украдено, все

в полном порядке, и совершенно непонятно, чего они испугались

настолько, что женщина лишилась жизни, а мужчины -- рассудка.

Вот вкратце и все, мистер Холмс, и если вы поможете нам

разобраться во всем этом, вы сделаете великое дело.

Я еще надеялся уговорить моего друга вернуться к отдыху,

составлявшему цель нашей поездки, но стоило мне взглянуть на

его сосредоточенное лицо и нахмуренные брови, как стало ясно,

что надеяться не на что. Холмс молчал, поглощенный необычайной

драмой, ворвавшейся в нашу тихую жизнь.

-- Я займусь этим делом, -- сказал он наконец. --

Насколько я понимаю, случай исключительный. Сами вы там были,

мистер Раундхэй?

-- Нет, мистер Холмс. Как только я узнал от мистера

Тридженниса об этом несчастье, мы тут же поспешили к вам, чтобы

посоветоваться.

-- Далеко ли дом, где разыгралась эта ужасная трагедия?

-- Около мили отсюда.

-- Значит, отправимся вместе. Но сначала, мистер Мортимер

Тридженнис, я хочу задать вам несколько вопросов.

За все это время тот не произнес ни звука, но я заметил,

что внутренне он встревожен куда больше, чем суетливый и

разговорчивый священник. Лицо его побледнело, исказилось,

беспокойный взгляд не отрывался от Холмса, а худые руки

сжимались и разжимались. Когда священник рассказывал об этом

страшном происшествии, побелевшие губы Тридженниса дрожали, и

казалось, что в его темных глазах отражается эта ужасная

картина.

-- Спрашивайте обо всем, что сочтете нужным, мистер Холмс,

-- с готовностью сказал он. -- Тяжело говорить об этом, но я не

скрою от вас ничего.

-- Расскажите мне о вчерашнем вечере.

-- Так вот, мистер Холмс, как уже говорил священник, мы

вместе поужинали, а потом старший брат Джордж предложил сыграть

в вист. Мы сели за карты около девяти. В четверть одиннадцатого

я собрался домой. Они сидели за столом, здоровые и веселые.

-- Кто закрыл за вами дверь?

-- Миссис Портер уже легла, и меня никто не провожал. Я

сам захлопнул за собой входную дверь. Окно в комнате, у

которого они сидели, было закрыто, но шторы не спущены. Сегодня

утром и дверь и окно оказались в том же виде, что и вчера, и

нет причины думать, что в дом забрался чужой. И все-таки страх

помутил рассудок моих братьев, страх убил Брэнду... если б вы

видели, как она лежала, свесившись через ручку кресла... До

самой смерти не забыть мне этой комнаты.

-- То, что вы рассказываете, просто неслыханно, -- сказал

Холмс. -- Но, насколько я понимаю, у вас нет никаких

предположений о причине происшедшего?

-- Это дьявольщина, мистер Холмс, дьявольщина! --

воскликнул Мортимер Тридженнис. -- Это нечистая сила! В комнату

проникает что-то ужасное, и люди лишаются рассудка. Разве

человек способен на такое?

-- Ну, если человеку такое не под силу, то, боюсь, и

разгадка окажется мне не под силу, -- заметил Холмс. -- Однако,

прежде чем принять вашу версию, мы должны испробовать все

реальные причины. Что касается вас, мистер Тридженнис, то вы,

как я понял, в чем-то не ладили со своими родными, -- ведь вы

жили врозь, верно?

-- Да, так оно и было, мистер Холмс, хотя это -- дело

прошлое. Видите ли, нашей семье принадлежали оловянные рудники

в Редруте, но потом мы продали их Компании и, получив

возможность жить безбедно, уехали оттуда. Не скрою, что при

дележе денег мы поссорились и разошлись на некоторое время, но

что было, то прошло, и мы снова стали лучшими друзьями.

-- Однако вернемся к событиям вчерашнего вечера. Не

припомните ли вы что-нибудь, что могло бы хоть косвенно

натолкнуть нас на разгадку этой трагедии? Подумайте как

следует, мистер Тридженнис, любой намек мне поможет.

-- Нет, сэр, ничего не могу припомнить.

-- Ваши родные были в обычном настроении?

-- Да, в очень хорошем.

-- Не были они нервными людьми? Не бывало ли у них

предчувствия приближающейся опасности?

-- Нет, никогда.

-- Больше вы ничем не можете помочь мне?

Мортимер Тридженнис напряг память.

-- Вот что я вспомнил, -- сказал он наконец. -- Когда мы

играли в карты, я сидел спиной к окну, а брат Джордж, мой

партнер, -- лицом. И вдруг я заметил, что он пристально смотрит

через мое плечо, и я тоже обернулся и посмотрел. Окно было

закрыто, но шторы еще не спущены, и я разглядел кусты на

лужайке; мне показалось, что в них что-то шевелится. Я даже не

понял, человек это или животное. Но подумал, что там кто-то

есть. Когда я спросил брата, куда он смотрит, он ответил, что

ему тоже что-то показалось. Вот, собственно, и все.

-- И вы не поинтересовались, что это?

-- Нет, я тут же забыл об этом.

-- Когда вы уходили, у вас не было дурного предчувствия?

-- Ни малейшего.

-- Мне не совсем ясно, как вы узнали новости в такой

ранний час.

-- Я обычно встаю рано и до завтрака гуляю. Только я вышел

сегодня утром, как меня нагнал шарабан доктора. Он сказал, что

старая миссис Портер прислала за ним мальчишку и спешно требует

его туда. Я вскочил в шарабан, и мы поехали. Там мы сразу

бросились в эту жуткую комнату. Свечи и камин погасли уже

давно, и они до самого рассвета были в темноте. Доктор сказал,

что Брэнда умерла по крайней мере шесть часов назад. Никаких

следов насилия. Она лежала в кресле, перевесившись через ручку,

и на лице ее застыло это самое выражение ужаса. Джордж и Оуэн

на разные голоса распевали песни и бормотали, как два

каких-нибудь орангутанга. О, это было ужасно! Я еле выдержал, а

доктор побелел как полотно. Ему стало дурно, и он упал в

кресло, -- хорошо еще, что нам не пришлось за ним ухаживать.

-- Поразительно... просто поразительно, -- сказал Холмс,

вставая, и взялся за шляпу. -- По-моему, лучше, не теряя

времени, отправиться в Тридэнник-Уорта. Должен признаться, что

редко мне встречалось дело, которое на первый взгляд казалось

бы столь необычайным.

В то утро наши розыски продвинулись мало. Зато в самом же

начале произошел случай, который оказал на меня самое гнетущее

действие. Мы шли к месту происшествия по узкой, извилистой

проселочной дороге. Увидев тарахтящую навстречу карету, мы

сошли на обочину, чтобы пропустить ее. Когда она поравнялась с

нами, за поднятым стеклом метнулось оскаленное, перекошенное

лицо с вытаращенными глазами. Эти остановившиеся глаза и

скрежещущие зубы промелькнули мимо нас, как кошмарное видение.

-- Братья! -- весь побелев, воскликнул Мортимер

Тридженнис. -- Их увозят в Хелстон!

В ужасе мы смотрели вслед черной карете, громыхающей по

дороге, потом снова направились к дому, где их постигла такая

странная судьба.

Это был просторный, светлый дом, скорее вилла, чем

коттедж, с большим садом, где благодаря мягкому корнуэльскому

климату уже благоухали весенние цветы. В этот сад и выходило

окно гостиной, куда, по утверждению Мортимера Тридженниса,

проник злой дух и принес столько несчастий хозяевам дома.

Прежде, чем подняться на крыльцо, Холмс медленно и задумчиво

прошелся по дорожке и между клумбами. Я помню, он был так занят

своими мыслями, что споткнулся о лейку, и она опрокинулась на

садовую дорожку, облив нам ноги. В доме нас встретила пожилая

экономка, миссис Портер, которая вела здесь хозяйство с помощью

молоденькой служанки. Она с готовностью отвечала на все вопросы

Холмса. Нет, она ничего не слышала ночью. Да, хозяева в

последнее время были в прекрасном настроении: никогда она не

видела, чтоб они были такие веселые и довольные. Она упала в

обморок от ужаса, когда зашла утром в комнату и увидела их за

столом. Опомнившись, она распахнула окно, чтобы впустить

утренний воздух, бросилась на дорогу, окликнула фермерского

мальчишку и послала его за доктором. Если мы хотим посмотреть,

то хозяйка лежит в своей спальне. Четверо здоровенных санитаров

еле справились с братьями, усаживая их в карету. А она сама и

до завтра не останется в этом доме, немедленно уедет в

Сент-Айвс к своим родным.

Мы поднялись наверх и осмотрели тело Брэнды Тридженнис.

Даже сейчас всякий сказал бы, что в молодости она была

красавицей. И после смерти она была прекрасна, хотя тонкие

черты ее смуглого лица хранили печать ужаса -- последнего ее

ощущения при жизни. Из спальни мы спустились в гостиную, где

произошла эта невероятная драма. В камине еще лежала зола. На

столе стояли четыре оплывшие, догоревшие свечи и валялись

карты. Стулья были отодвинуты к стенам, к остальным предметам

никто не прикасался. Холмс легкими, быстрыми шагами обошел

комнату; он садился на стулья, двигал их и расставлял так, как

они стояли накануне. Он прикидывал, насколько виден сад с

разных мест. Он осмотрел пол, потолок, камин; но ни разу я не

заметил ни внезапного блеска в его глазах, ни сжатых губ,

которые подсказали бы мне, что в мозгу его мелькнула догадка.

-- Зачем топили камин? -- спросил он вдруг. -- Даже весной

топят в такой небольшой комнате?

Мортимер Тридженнис пояснил, что вечером было холодно и

сыро. Поэтому, когда он пришел, затопили камин.

-- Что вы собираетесь делать дальше, мистер Холмс? --

спросил он.

Улыбнувшись, мой друг положил руку мне на плечо.

-- Знаете, Уотсон, пожалуй, мне снова придется взяться за

трубку и снова вызвать ваши справедливые упреки, -- сказал он.

-- С вашего разрешения, господа, мы вернемся домой, ибо я не

рассчитываю найти здесь что-то новое. Я проанализирую все

известные факты, мистер Тридженнис, и если мне что-нибудь

придет в голову, немедленно извещу вас и священника. А пока

позвольте пожелать вам всего доброго.

Вернувшись в Полду-коттедж, Холмс погрузился в

сосредоточенное молчание. Он сидел с ногами в глубоком кресле,

весь окутанный голубыми клубами табачного дыма; его черные

брови сошлись к переносице, лоб перерезала морщина, глаза на

изможденном лице аскета уставились в одну точку. После долгих

раздумий он отбросил трубку и вскочил.

-- Ничего не выходит, Уотсон! -- рассмеялся он. --

Пойдемте-ка лучше побродим и поищем кремневые стрелы. Скорее мы

найдем их, чем ключ к этой загадке. Заставлять мозг работать,

когда для этой работы нет достаточного материала, -- все равно,

что перегревать мотор. Он разлетится вдребезги. Морской воздух,

солнце и терпение -- вот что нам нужно, Уотсон, а остальное

приложится.

-- Теперь давайте спокойно обсудим наше положение, Уотсон,

-- продолжал он, когда мы шли по тропинке над обрывом. -- Нужно

твердо усвоить хотя бы то, что нам известно, для того чтобы

поставить на место новые факты, когда они появятся. Уговоримся,

во-первых, что дьявольские козни тут ни при чем. Выбросим это

из головы. Отлично. Зато перед нами три несчастные жертвы

некоего намеренного или невольного преступления, совершенного

человеком. Будем исходить из этого. Идем дальше: когда это

случилось? Если верить Мортимеру Тридженнису, то, очевидно,

сразу же после его ухода. Это очень важно. Вероятно, все

произошло в следующие несколько минут. Карты еще на столе.

Хозяева в это время обычно ложатся спать. Но они продолжают

сидеть, даже не отодвинув стулья. Итак, повторяю: это произошло

немедленно после его ухода и никак не позже одиннадцати часов

вечера.

Проследим теперь, насколько возможно, что делал Мортимер

Тридженнис, выйдя из комнаты. Это совсем нетрудно, и он как

будто вне подозрений. Вы хорошо знакомы с моими методами и,

конечно, догадались, что довольно-таки неуклюжая уловка с

лейкой понадобилась мне для того, чтобы получить ясный

отпечаток его ноги. На сыром песке она отпечаталась прекрасно.

Вчера вечером, как вы помните, тоже было сыро, и я легко

проследил его путь. Судя по всему, он быстро пошел к дому

священника.

Раз Мортимер Тридженнис исчезает со сцены, значит, перед

игроками в карты появляется кто-то другой; кто же это и как ему

удалось вызвать такой ужас? Миссис Портер отпадает. Она явно ни

при чем. Можно ли доказать, что некто прокрался из сада к окну

и своим появлением добился такого трагического исхода?

Единственное указание на это исходит опять-таки от Мортимера

Тридженниса, который говорил, что его брат заметил какое-то

движение в саду. Это странно, потому что вечер был темный, шел

дождь, и если тот, кто собирался напугать этих людей, хотел,

чтобы его заметили, он должен был прижаться лицом к оконному

стеклу. А под окном широкая цветочная грядка -- и ни одного

отпечатка ног. Трудно вообразить, как мог незнакомец при этих

обстоятельствах произвести столь жуткое впечатление; к тому же

мы не находим подходящего мотива для такого необъяснимого

поступка. Вы улавливаете наши трудности, Уотсон?

-- Еще бы! -- убежденно отвечал я.

-- И все-таки, если у нас появятся новые данные, мы

преодолеем эти трудности. По-моему, в ваших необъятных архивах,

Уотсон, найдется много таких же неясных случаев. Тем не менее

отложим дело пока не получим более точных сведений, и закончим

утро поисками неолитического человека.

Кажется, я уже говорил, что мой друг обладал

исключительной способностью совершенно отключаться от

какого-либо дела, но никогда я не поражался ей больше, чем в то

весеннее утро в Корнуэлле, когда часа два кряду он толковал о

кельтах, кремневых наконечниках и черепках так беззаботно,

будто зловещей тайны не было и в помине. И только вернувшись

домой, мы обнаружили, что нас ждет посетитель, сразу же

вернувший нас к действительности. У него не было нужды

представляться нам. Гигантская фигура, огрубевшее, иссеченное

морщинами лицо, горящие глаза, орлиный нос, седеющая голова,

почти достающая до потолка, золотистая борода с проседью,

пожелтевшая у губ от неизменной сигары, -- эти приметы были

отлично известны и в Лондоне и в Африке и могли принадлежать

лишь одному человеку -- доктору Леону Стерндейлу,

прославленному исследователю и охотнику на львов.

Мы слышали, что он живет где-то поблизости, и не раз

замечали на торфяных болотах его могучую фигуру. Однако он не

стремился к знакомству с нами, да и нам это не приходило в

голову, потому что мы знали, что именно любовь к уединению

побуждает его проводить большую часть времени между

путешествиями в маленьком домике, скрытом в роще у

Бичем-Эраэнс. Там он жил в полном одиночестве, окруженный

книгами и картами, сам занимался своим несложным хозяйством и

совершенно не интересовался делами соседей. Поэтому меня

удивила горячность, с которой он расспрашивал Холмса, удалось

ли ему разгадать хоть что-нибудь в этой непостижимой тайне.

-- Полиция в тупике, -- сказал он, -- но, может быть, ваш

богатый опыт подскажет какое-нибудь приемлемое объяснение? Я

прошу вас довериться мне потому, что за время моих частых

наездов сюда я близко познакомился с семьей Тридженнисов, они

даже приходятся мне родственниками со стороны матери, здешней

уроженки. Вы сами понимаете, что их ужасная судьба потрясла

меня. Должен сказать вам, что я направлялся в Африку и уже был

в Плимуте, когда сегодня утром узнал об этом событии, и туг же

вернулся, чтобы помочь расследованию.

Холмс поднял брови.

-- Из-за этого вы пропустили пароход?

-- Поеду следующим.

-- Бог мой, вот это дружба!

-- Я же сказал, что мы родственники.

-- Да, помню... по материнской линии. Багаж уже был на

борту?

-- Не весь, большая часть еще оставалась в гостинице.

-- Понимаю. Но не могла ведь эта новость попасть в

плимутские газеты сегодня утром?

-- Нет, сэр. Я получил телеграмму.

-- Позвольте узнать, от кого?

Исхудалое лицо исследователя потемнело.

-- Вы слишком любознательны, мистер Холмс.

-- Такова моя профессия.

Доктор Стерндейл с трудом обрел прежнее спокойствие.

-- Не вижу основания скрывать это от вас, -- сказал он. --

Телеграмму прислал мистер Раундхэй, священник.

-- Благодарю вас, -- отозвался Холмс. -- Что касается

вашего вопроса, то я могу ответить, что мне еще не вполне ясна

суть дела, но я твердо рассчитываю добиться истины. Вот пока и

все.

-- Не могли бы вы сказать, подозреваете ли вы кого-нибудь?

-- На это я вам не могу ответить.

-- В таком случае я пришел напрасно, не стану задерживать

вас более.

Знаменитый путешественник большими шагами вышел из нашего

домика, изрядно раздосадованный; вслед за ним ушел и Холмс. Он

пропадал до самого вечера, а когда вернулся, вид у него был

усталый и недовольный, и я понял, что розыски не увенчались

успехом. Его ждала телеграмма, он пробежал ее и бросил в камин.

-- Это из Плимута, Уотсон, из гостиницы, -- пояснил он. --

Я узнал у священника, как она называется, и телеграфировал

туда, чтобы проверить слова доктора Стерндейла. Он

действительно ночевал там сегодня, и часть его багажа

действительно ушла в Африку; сам же он вернулся, чтобы

присутствовать при расследовании. Что скажете, Уотсон?

-- Видимо, его очень интересует это дело.

-- Да, очень. Вот нить, которую мы еще не схватили, а ведь

она может вывести нас из лабиринта. Бодритесь, Уотсон, я

уверен, что мы знаем далеко не все. Когда мы узнаем больше, все

трудности останутся позади.

Я никак не предполагал ни того, что слова Холмса сбудутся

так скоро, ни того, каким странным и жутким окажется наше новое

открытие, повернувшее розыски в совершенно ином направлении.

Утром, когда я брился, я услышал стук копыт и, выглянув из

окна, увидел двуколку, которая во всю прыть неслась по дороге.

У наших ворот лошадь стала, из двуколки выпрыгнул наш

друг-священник и со всех ног помчался по садовой дорожке. Холмс

был уже готов, и мы с ним поспешили навстречу.

От волнения наш гость не мог говорить, но в конце концов,

тяжело дыша и захлебываясь, он выкрикнул:

-- Мы под властью дьявола, мистер Холмс! Мой несчастный

приход под властью дьявола! -- задыхался он. -- Там поселился

сам Сатана! Мы в его руках! -- Он приплясывал на месте от

возбуждения, и это было бы смешно, если бы не его посеревшее

лицо и безумные глаза. И тут он выпалил свои ужасные новости:

-- Мистер Мортимер Тридженнис умер сегодня ночью точно так

же, как его сестра!

Холмс мгновенно вскочил, полный энергии.

-- Хватит места в вашей двуколке?

-- Да!.

-- Уотсон, завтрак позже! Мистер Раундхэй, мы готовы!

Скорей, скорей, пока там ничего не тронуто!

Мортимер Тридженнис занимал в доме священника две угловые

комнаты, расположенные обособленно, одна над другой. Внизу была

просторная гостиная, наверху -- спальня. Под самыми окнами --

крокетная площадка. Мы опередили и доктора и полицию, так что

никто еще сюда не входил. Позвольте мне точно описать сцену,

которую мы увидели в это туманное мартовское утро. Она навеки

врезалась в мою память.

В комнате был невероятно удушливый, спертый воздух. Если

бы служанка не распахнула окно рано утром, дышать было бы

совсем невозможно. Это отчасти объяснялось тем, что на столе

еще чадила лампа. У стола, откинувшись на спинку кресла, сидел

мертвец; его жидкая бородка стояла торчком, очки были сдвинуты

на лоб, а на смуглом, худом лице, обращенном к окну, застыло

выражение того же ужаса, которое мы видели на лице его покойной

сестры. Судя по сведенным судорогой рукам и ногам и по

переплетенным пальцам, он умер в пароксизме страха. Он был

одет, хотя мы заметили, что одевался он второпях. И так как мы

уже знали, что с вечера он лег в постель, надо было думать, что

трагический конец настиг его рано утром.

Как только мы вошли в роковую комнату, Холмс преобразился:

внешнее бесстрастие мгновенно сменилось бешеной энергией. Он

подобрался, насторожился, глаза его засверкали, лицо застыло,

он двигался с лихорадочной быстротой. Он выскочил на лужайку,

влез обратно через окно, обежал комнату, промчался наверх --

точь-в-точь гончая, почуявшая дичь. Он быстро оглядел спальню и

распахнул окно; тут, как видно, появилась новая причина для

возбуждения, потому что он высунулся наружу с громкими

восклицаниями интереса и радости. Потом он промчался вниз,

выбежал в сад, растянулся на траве, вскочил и снова кинулся в

комнату -- все это с пылом охотника, идущего по следу. Особенно

он заинтересовался лампой, которая с виду была самой обычной, и

измерил ее резервуар. Затем с помощью лупы тщательно осмотрел

абажур, закрывавший верх лампового стекла, и, соскоблив немного

копоти с его наружной поверхности, ссыпал ее в конверт, а

конверт спрятал в бумажник. Наконец, после появления полиции и

доктора, он сделал знак священнику, и мы втроем вышли на

лужайку.

-- Рад сообщить вам, что мои розыски не остались

бесплодными, -- объявил он. -- Я не намерен обсуждать это дело

с полицией, однако вас, мистер Раундхэй, я попрошу

засвидетельствовать мое почтение инспектору и обратить его

внимание на окно в спальне и лампу в гостиной. И то и другое в

отдельности наводит на размышления, а вместе приводит к

определенным выводам. Если инспектору понадобятся дальнейшие

сведения, буду рад видеть его у себя. А теперь, Уотсон, я

думаю, нам лучше уйти.

Возможно, инспектора уязвило вмешательство частного

сыщика, а может быть, он вообразил, что находится на верном

пути, во всяком случае, в течение двух дней мы ничего о нем не

слышали. Холмс в это время мало бывал дома, а если и бывал, то

дремал или курил; свои продолжительные прогулки он совершал в

одиночестве, ни словом не упоминая о том, где ходит. Однако

один опыт Холмса помог мне понять направление его поисков. Он

купил лампу -- такую же, как та, что горела в комнате Мортимера

Тридженниса в утро трагедии. Заправив ее керосином, каким

пользовались и в доме священника, он тщательно высчитал, за

какое время он выгорает. Другой его опыт оказался гораздо менее

безобидным, и, боюсь, я не забуду о нем до самой смерти.

-- Вы, вероятно, помните, Уотсон, -- начал он как-то, --

что во всех показаниях, которые мы слышали, есть нечто общее. Я

имею в виду то, как действовала атмосфера комнаты на тех, кто

входил туда первым. Помните, Мортимер Тридженнис, описывая свой

последний визит в дом братьев, упомянул, что доктор, войдя в

комнату, чуть не лишился чувств? Неужто забыли? А я прекрасно

помню. Дальше: помните ли вы, что экономка, миссис Портер,

говорила нам, что ей стало дурно, когда она вошла, и она

открыла окно? А после смерти Мортимера Тридженниса не могли же

вы забыть ужасную духоту в комнате, хотя служанка уже

распахнула окно? Как я узнал потом, ей стало до того плохо, что

она слегла. Согласитесь, Уотсон, это очень подозрительно. В

обоих случаях одно и то же явление -- отравленная атмосфера. В

обоих случаях и комнатах что-то горело. В первом случае --

камин, во втором -- лампа. Огонь в камине был еще нужен, но

лампу зажгли после того, как рассвело, -- это видно по уровню

керосина. Почему? Да потому, что есть какая-то связь между

тремя факторами: горением, удушливой атмосферой и, наконец,

сумасшествием или смертью этих несчастных. Надеюсь, вам ясно?

-- Да, как будто ясно.

-- Во всяком случае, мы можем принять это за рабочую

гипотезу. Предположим затем, что в обоих случаях там горело

некое вещество, отравившее атмосферу. Превосходно. В первом

случае с семьей Тридженнисов это вещество было брошено в камин.

Окно было закрыто, но ядовитые пары, естественно, уходили в

дымоход. Поэтому действие оказалось слабее, чем во втором

случае, когда у них не было выхода. Это видно по результатам: в

первом случае умерла только женщина, как более уязвимое

существо, а у мужчин временно или безнадежно помрачился

рассудок, что, очевидно, является первой стадией отравления. Во

втором случае результат достигнут полностью. Таким образом,

факты подтверждают теорию об отравлении при сгорании некоего

вещества.

Исходя из этого, я, разумеется, рассчитывал найти в

комнате Мортимера Тридженниса остатки этого вещества. По всей

видимости, их надо было искать на ламповом абажуре. Как я и

предполагал, там оказались хлопья сажи, а по краям -- кайма

коричневого порошка, который не успел сгореть. Если вы помните,

половину этого порошка я соскоблил и положил в конверт.

-- Почему только половину, Холмс?

-- Становиться на пути полиции не в моих правилах, Уотсон.

Я оставил им все улики. Найдут они что-нибудь на абажуре или

нет -- это уже вопрос их сообразительности. А теперь, Уотсон,

зажжем нашу лампу; однако, чтобы не допустить преждевременной

гибели двух достойных членов общества, откроем окно. Садитесь

около него в это кресло... если, конечно, как здравомыслящий

человек, вы не отказываетесь принять участие в опыте. О, я

вижу, вы решили не отступать! Не зря я всегда верил в вас,

дорогой Уотсон! Сам я сяду напротив, лицом к вам, и мы окажемся

на равном расстоянии от лампы. Дверь оставим полуоткрытой.

Теперь мы сможем наблюдать друг за другом, и, если симптомы

окажутся угрожающими, опыт нужно немедленно прекратить. Ясно?

Итак, я вынимаю из конверта порошок, или, вернее, то, что от

него осталось, и кладу его на горящую лампу. Готово! Теперь,

Уотсон, садитесь и ждите.

Ждать пришлось недолго. Едва я уселся, как почувствовал

тяжелый, приторный, тошнотворный запах. После первого же вдоха

разум мой помутился, и я потерял власть над собой. Перед

глазами заклубилось густое черное облако, и я внезапно

почувствовал, что в нем таится все самое ужасное, чудовищное,

злое, что только есть на свете, и эта незримая сила готова

поразить меня насмерть. Кружась и колыхаясь в этом черном

тумане, смутные призраки грозно возвещали неизбежное появление

какого-то страшного существа, и от одной мысли о нем у меня

разрывалось сердце. Я похолодел от ужаса. Волосы у меня

поднялись дыбом, глаза выкатились, рот широко открылся, а язык

стал как ватный. В голове так шумело, что казалось, мой мозг не

выдержит и разлетится вдребезги. Я попытался крикнуть, но,

услышав хриплое карканье откуда-то издалека, с трудом

сообразил, что это мой собственный голос. В ту же секунду

отчаянным усилием я прорвал зловещую пелену и увидел перед

собой белую маску, искривленную гримасой ужаса... Это выражение

я видел так недавно на лицах умерших... Теперь я видел его на

лице Холмса. И тут наступило минутное просветление. Я вскочил с

кресла, обхватил Холмса и, шатаясь, потащил его к выходу, потом

мы лежали на траве, чувствуя, как яркие солнечные лучи

рассеивают ужас, сковавший нас. Он медленно исчезал из наших

душ, подобно утреннему туману, пока к нам окончательно не

вернулся рассудок, а с ним и душевный покой. Мы сидели на

траве, отирая холодный пот, и с тревогой подмечали на лицах

друг друга последние следы нашего опасного эксперимента.

-- Честное слово, Уотсон, я в неоплатном долгу перед вами,

-- сказал наконец Холмс нетвердым голосом, -- примите мои

извинения. Непростительно было затевать такой опыт, и вдвойне

непростительно вмешивать в него друга. Поверьте, я искренне

жалею об этом.

-- Вы же знаете; -- отвечал я, тронутый небывалой

сердечностью Холмса, -- что помогать вам -- величайшая радость

и честь для меня.

Тут он снова заговорил своим обычным,

полушутливым-полускептическим тоном:

-- Все-таки, дорогой Уотсон, излишне было подвергать себя

такой опасности. Конечно, сторонний наблюдатель решил бы, что

мы свихнулись еще до проведения этого безрассудного опыта.

Признаться, я никак не ожидал, что действие окажется таким

внезапным и сильным. -- Бросившись в дом, он вынес в вытянутой

руке горящую лампу и зашвырнул ее в заросли ежевики. -- Пусть

комната немного проветрится. Ну, Уотсон, теперь, надеюсь, у вас

нет никаких сомнений в том, как произошли обе эти трагедии?

-- Ни малейших!

-- Однако причина так же непонятна, как и раньше. Пойдемте

в беседку и там все обсудим. У меня до сих пор в горле першит

от этой гадости. Итак, все факты указывают на то, что

преступником в первом случае был Мортимер Тридженнис, хотя во

втором он же оказался жертвой. Прежде всего нельзя забывать,

что в семье произошла ссора, а потом примирение. Неизвестно,

насколько серьезна была ссора и насколько искренне примирение.

И все-таки этот Мортимер Тридженнис, с его лисьей мордочкой и

хитрыми глазками, поблескивающими из-под очков, кажется мне

человеком довольно-таки злопамятным. Помните ли вы, наконец,

что именно он сообщил нам о чьем-то присутствии в саду --

сведение, которое временно отвлекло наше внимание от истинной

причины трагедии? Ему зачем-то нужно было навести нас на ложный

след. И если не он бросил порошок в камин, выходя из комнаты,

то кто же еще? Ведь все произошло сразу после его ухода. Если

бы появился новый гость, семья, конечно, поднялась бы ему

навстречу. Но разве в мирном Корнуэлле гости приходят после

десяти часов вечера? Итак, все факты свидетельствуют, что

преступником был Мортимер Тридженнис.

-- Значит, он покончил с собой!

-- Да, Уотсон, такой вывод как будто напрашивается.

Человека с виной на душе, погубившего собственную семью,

раскаяние могло бы привести к самоубийству. Однако имеются

веские доказательства противного. К счастью, в Англии есть

человек, который в курсе дела, и я позаботился о том, чтобы мы

все узнали из его собственных уст, сегодня же. А! Вот и он!

Сюда, сюда, по этой дорожке, мистер Стерндейл! Мы проводили в

доме химический опыт, и теперь наша комната не годится для

приема такого выдающегося гостя!

Я услышал стук садовой калитки, и на дорожке показалась

величественная фигура знаменитого исследователя Африки. Он с

некоторым удивлением направился к беседке, где мы сидели.

-- Вы посылали за мной, мистер Холмс? Я получил вашу

записку около часу назад и пришел, хотя мне совершенно

непонятно, почему я должен исполнять ваши требования.

-- Я надеюсь, вам все станет ясно в ходе нашей беседы, --

сказал Холмс. -- А пока я очень признателен вам за то, что вы

пришли. Простите нам этот прием в беседке, но мы с моим другом

Уотсоном чуть было не добавили новую главу к "Корнуэльскому

ужасу", как называют это событие в газетах, и потому

предпочитаем теперь свежий воздух. Может быть, это даже лучше,

потому что мы сможем разговаривать, не боясь чужих ушей, тем

более что это дело имеет к вам самое прямое отношение.

Путешественник вынул изо рта сигару и сурово воззрился на

моего друга.

-- Решительно не понимаю, сэр, -- сказал он, -- что вы

подразумеваете, говоря, что это имеет самое прямое отношение ко

мне.

-- Убийство Мортимера Тридженниса, -- ответил Холмс.

В эту секунду я пожалел, что не вооружен. Лицо Стерндейла

побагровело от ярости, глаза засверкали, вены на лбу вспухли,

как веревки, и, стиснув кулаки, он рванулся к моему другу. Но

тотчас остановился и сверхъестественным усилием снова обрел

ледяное спокойствие, в котором, быть может, таилось больше

опасности, чем в прежнем необузданном порыве.

-- Я так долго жил среди дикарей, вне закона, --

проговорил он, -- что сам устанавливаю для себя законы. Не

забывайте об этом, мистер Холмс, я не хотел искалечить вас.

-- Да и я не хотел повредить вам, доктор Стерндейл.

Простейшим доказательством может служить то, что я послал за

вами, а не за полицией.

Стерндейл сел, тяжело дыша; возможно, впервые за всю

богатую приключениями жизнь его сразил благоговейный страх.

Невозможно было устоять перед несокрушимым спокойствием Холмса.

Наш гость немного помедлил, сжимая и разжимая огромные кулаки.

-- Что вы имеете в виду? -- спросил он наконец. -- Если

это шантаж, мистер Холмс, то вы не на того напали. Итак, ближе

к делу. Что вы имеете в виду?

-- Сейчас я скажу вам, -- ответил Холмс, -- я скажу

потому, что надеюсь, на откровенность вы ответите

откровенностью. Что будет дальше, зависит исключительно от

того, как вы сами будете оправдываться.

-- Я буду оправдываться?

-- Да, сэр.

-- В чем же?

-- В убийстве Мортимера Тридженниса.

Стерндейл утер лоб платком.

-- Час от часу не легче! -- возмутился он. -- Неужели вся

ваша слава держится на таком искусном шантаже?

-- Это вы занимаетесь шантажом, а не я, доктор Стерндейл,

-- ответил Холмс сурово. -- Вот факты, на которых основаны мои

выводы. Ваше возвращение из Плимута в то время, как ваши вещи

отправились в Африку, в первую очередь натолкнуло меня на

мысль, что на вас следует обратить особое внимание...

-- Я вернулся, чтобы...

-- Я слышал ваши объяснения и нахожу их неубедительными.

Оставим это. Потом вы пришли узнать, кого я подозреваю. Я не

ответил вам. Тогда вы пошли к дому священника, подождали там,

не входя внутрь, а потом вернулись к себе.

-- Откуда вы знаете?

-- Я следил за вами.

-- Я никого не видел.

-- Я на это и рассчитывал. Ночью вы не спали, обдумывая

план, который решили выполнить ранним утром. Едва стало

светать, вы вышли из дому, взяли несколько пригоршней

красноватых камешков из кучи гравия у ваших ворот и положили в

карман.

Стерндейл вздрогнул и с изумлением взглянул на Холмса.

-- Потом вы быстро пошли к дому священника. Кстати, на вас

были те же теннисные туфли с рифленой подошвой, что и сейчас.

Там вы прошли через сад, перелезли через ограду и оказались

прямо под окнами Тридженниса. Было уже совсем светло, но в доме

еще спали. Вы вынули из кармана несколько камешков и бросили их

в окно второго этажа.

Стерндейл вскочил.

-- Да вы сам дьявол! -- воскликнул он.

Холмс улыбнулся.

-- Две-три пригоршни -- и Тридженнис подошел к окну. Вы

знаком предложили ему спуститься. Он торопливо оделся и сошел в

гостиную. Вы влезли туда через окно. Произошел короткий

разговор, вы в это время ходили взад-вперед по комнате. Потом

вылезли из окна и прикрыли его за собой, а сами стояли на

лужайке, курили сигару и наблюдали за тем, что происходит в

гостиной. Когда Мортимер Тридженнис умер, вы ушли тем же путем.

Ну, доктор Стерндейл, чем вы объясните ваше поведение и какова

причина ваших поступков? Не вздумайте увиливать от ответа или

хитрить со мной, ибо, предупреждаю, этим делом тогда займутся

другие.

Еще во время обвинительной речи Холмса лицо нашего гостя

стало пепельно-серым. Теперь он закрыл лицо руками и погрузился

в тяжкое раздумье. Потом внезапно вынул из внутреннего кармана

фотографию и бросил ее на неструганый стол.

-- Вот почему я это сделал, -- сказал он.

Это был портрет очень красивой женщины. Холмс вгляделся в

него.

-- Брэнда Тридженнис, -- сказал он.

-- Да, Брэнда Тридженнис, -- отозвался наш гость. --

Долгие годы я любил ее. Долгие годы она любила меня. Поэтому

нечего удивляться тому, что мне нравилось жить затворником в

Корнуэлле. Только здесь я был вблизи единственного дорогого мне

существа. Я не мог жениться на ней, потому что я женат: жена

оставила меня много лет назад, но нелепые английские законы не

дают мне развестись с ней. Годы ждала Брэнда. Годы ждал я. И

вот чего мы дождались! -- Гигантское тело Стерндейла

содрогнулось, и он судорожно схватился рукой за горло, чтобы

унять рыдания. С трудом овладев собой, он продолжал: --

Священник знал об этом. Мы доверили ему нашу тайну. Он может

рассказать вам, каким она была ангелом. Вот почему он

телеграфировал мне в Плимут, и я вернулся. Неужели я мог думать

о багаже, об Африке, когда узнал, какая судьба постигла мою

любимую! Вот и разгадка моего поведения, мистер Холмс.

-- Продолжайте, -- сказал мой друг.

Доктор Стерндейл вынул из кармана бумажный пакетик и

положил его на стол. Мы прочли на нем: "Radix pedis diaboli",

на красном ярлыке было написано: "Яд". Он подтолкнул пакетик ко

мне.

-- Я слышал, вы врач. Знаете вы такое вещество?

-- Корень дьяволовой ноги? Первый раз слышу.

-- Это нисколько не умаляет ваших профессиональных знаний,

-- заметил он, -- ибо это единственный образчик в Европе, не

считая того, что хранится в лаборатории в Буде. Он пока

неизвестен ни в фармакопее, ни в"литературе по токсикологии.

Формой корень напоминает ногу -- не то человеческую, не то

козлиную, вот почему миссионер-ботаник и дал ему такое

причудливое название. В некоторых районах Западной Африки

колдуны пользуются им для своих целей. Этот образец я добыл при

самых необычайных обстоятельствах в Убанге. -- С этими словами

он развернул пакетик, и мы увидели кучку красно-бурого порошка,

похожего на нюхательный табак.

-- Дальше, сэр, -- строго сказал Холмс.

-- Я уже почти закончил, мистер Холмс, и сами вы знаете

так много, что в моих же интересах сообщить вам все до конца. Я

упоминал уже о своем родстве с семьей Тридженнисов. Ради сестры

я поддерживал дружбу с братьями. После ссоры из-за денег этот

Мортимер поселился отдельно от них, но потом все как будто

уладилось, и я встречался с ним так же, как с остальными. Он

был хитрым, лицемерным интриганом, и по различным причинам я не

доверял ему, но у меня не было повода для ссоры.

Как-то, недели две назад, он зашел посмотреть мои

африканские редкости. Когда дело дошло до этого порошка, я

рассказал ему о его странных свойствах, о том, как он

возбуждает нервные центры, контролирующие чувство страха, и как

несчастные туземцы, которым жрец племени предназначает это

испытание, либо умирают, либо сходят с ума. Я упомянул, что

европейская наука бессильна обнаружить действие порошка. Не

могу понять, когда он взял его, потому что я не выходил из

комнаты, но надо думать, это произошло, пока я отпирал шкафы и

рылся в ящиках. Хорошо помню, что он забросал меня вопросами о

том, сколько нужно этого порошка и как скоро он действует, но

мне и в голову не приходило, какую цель он преследует.

Я понял это только тогда, когда в Плимуте меня догнала

телеграмма священника. Этот негодяй Тридженнис рассчитывал, что

я уже буду в море, ничего не узнаю и проведу в дебрях Африки

долгие годы. Но я немедленно вернулся. Как только я услышал

подробности, я понял, что он воспользовался моим ядом. Тогда я

пришел к вам узнать, нет ли другого объяснения. Но другого быть

не могло. Я был убежден, что убийца -- Мортимер Тридженнис: он

знал, что цели члены его семьи помешаются, он сможет

полновластно распоряжаться их общей собственностью. Поэтому

ради денег он воспользовался порошком из корня дьяволовой ноги,

лишил рассудка братьев и убил Брэнду -- единственную, кого я

любил, единственную, которая любила меня. Вот в чем было его

преступление. Каким же должно было быть возмездие?

Обратиться в суд? Какие у меня доказательства? Конечно,

факты неоспоримы, но поверят ли здешние присяжные такой

фантастической истории? Либо да, либо нет. А я не мог

рисковать. Душа моя жаждала мести. Я уже говорил вам, мистер

Холмс, что провел почти всю жизнь вне закона и в конце концов

сам стал устанавливать для себя законы. Сейчас был как раз

такой случай. Я твердо решил, что Мортимер должен разделить

судьбу своих родных. Если бы это не удалось, я расправился бы с

ним собственноручно. Во всей Англии нет человека, который ценил

бы свою жизнь меньше, чем я.

Теперь вы знаете все. Действительно, после бессонной ночи

я вышел из дому. Предполагая, что разбудить Мортимера будет

нелегко, я набрал камешков из кучи гравия, о которой вы

упоминали, и бросил в его окно. Он сошел вниз и впустил меня в

гостиную через окно. Я обвинил его в преступлении. Я сказал,

что перед ним его судья и палач. Увидев револьвер, негодяй

рухнул в кресло как подкошенный. Я зажег лампу, насыпал на

абажур яда и, выйдя из комнаты, стал у окна. Я пристрелил бы

его, если бы он попытался бежать. Через пять минут он умер.

Господи, как он мучился! Но сердце мое окаменело, потому что он

не пощадил мою невинную Брэнду! Вот и все, мистер Холмс. Если

бы вы любили, может быть, вы сами поступили бы так же. Как бы

то ни было, я в ваших руках. Делайте все, что сочтете нужным. Я

уже сказал, что жизнь свою ни во что не ставлю.

Холмс помолчал.

-- Что вы думали делать дальше? -- спросил он после паузы.

-- Я хотел навсегда остаться в Центральной Африке. Моя

работа доведена только до половины.

-- Поезжайте и заканчивайте, -- сказал Холмс. -- Я, во

всяком случае, не собираюсь мешать вам.

Доктор Стерндейл поднялся во весь свой огромный рост,

торжественно поклонился нам и вышел из беседки. Холмс закурил

трубку и протянул мне кисет.

-- Надеюсь, этот дым покажется вам более приятным, --

сказал он. -- Согласны ли вы, Уотсон, что нам не следует

вмешиваться в это дело? Мы вели розыски частным образом и

дальше можем действовать точно так же. Вы ведь не обвиняете

этого человека?

-- Конечно, нет, -- ответил я.

-- Я никогда не любил, Уотсон, но если бы мою любимую

постигла такая судьба, возможно, я поступил бы так же, как наш

охотник на львов, презирающий законы. Кто знает... Ну, Уотсон,

не хочу обижать вас и объяснять то, что и без того ясно.

Отправным пунктом моего расследования, конечно, оказался гравий

на подоконнике. В саду священника такого не было. Только

заинтересовавшись доктором Стерндейлом и его домом, я

обнаружил, откуда взяты камешки. Горящая средь бела дня лампа и

остатки порошка на абажуре были звеньями совершенно ясной цепи.

А теперь, дорогой Уотсон, давайте выбросим из головы это

происшествие и с чистой совестью вернемся к изучению халдейских

корней, которые, несомненно, можно проследить в корнуэльской

ветви великого кельтского языка.

Его прощальный поклон

Было девять часов вечера второго августа -- самого

страшного августа во всей истории человечества. Казалось, на

землю, погрязшую в скверне, уже обрушилось Божье проклятие --

царило пугающее затишье, и душный, неподвижный воздух был полон

томительного ожидания. Солнце давно село, но далеко на западе,

у самого горизонта, рдело, словно разверстая рана,

кроваво-красное пятно. Вверху ярко сверкали звезды, внизу

поблескивали в бухте корабельные огни. На садовой дорожке у

каменной ограды беседовали два немца -- личности

примечательные: за их спиной стоял дом, длинный, приземистый,

со множеством фронтонов во все стороны. Немцы смотрели на

широкую гладь берега у подножия величественного мелового утеса,

на который четыре года назад опустился, как перелетный орел,

Господин фон Борк, один из собеседников. Они говорили

вполголоса, тесно сблизив головы. Горящие кончики их сигар

снизу можно было принять за огненные глаза выглядывающего из

тьмы злого демона, исчадия ада.

Незаурядная особа этот фон Борк. Среди всех преданных

кайзеру агентов второго такого не сыщешь. Именно благодаря его

редким талантам ему доверили "английскую миссию", самую

ответственную, и начиная с момента, когда он приступил к ее

выполнению, таланты эти раскрывались все ярче, чему свидетелями

было человек пять посвященных. Одним из этой пятерки был

стоявший сейчас рядом с ним барон фон Херлинг, первый секретарь

посольства; его громадный, в сто лошадиных сил, "бенц"

загородил собой деревенский проулок в ожидании, когда надо

будет умчать хозяина обратно в Лондон.

-- Судя по тому, как разворачиваются события, к концу

недели вы, вероятно, уже будете в Берлине, -- сказал секретарь.

-- Прием, который вам там готовят, дорогой мой фон Борк,

поразит вас. Мне известно, как высоко расценивают в высоких

сферах вашу деятельность в этой стране.

Секретарь был солидный, серьезный мужчина, рослый,

широкоплечий, говорил размеренно и веско, что и послужило ему

главным козырем в его дипломатической карьере.

Фон Борк рассмеялся.

-- Их не так уж трудно провести, -- заметил он. --

Невозможно вообразить людей более покладистых и простодушных.

-- Не знаю, не знаю, -- проговорил его собеседник

задумчиво. -- В них есть черта, за которую не переступишь, и

это надо помнить. Именно внешнее простодушие и является

ловушкой для иностранца. Первое впечатление всегда такое -- на

редкость мягкие люди, и вдруг натыкаешься на что-то очень

твердое, решительное. И видишь, что это предел, дальше

проникнуть невозможно. Нельзя не учитывать этот факт, к нему

надо приноравливаться. Например, у них есть свои, только им

присущие условности, с которыми просто необходимо считаться.

-- Вы имеете в виду "хороший тон" и тому подобное?

Фон Борк вздохнул, как человек, много от того

пострадавший.

-- Я имею в виду типичные британские условности во всех их

своеобразных формах. Для примера могу рассказать историю,

происшедшую со мной, когда я совершил ужасный ляпсус. Я могу

позволить себе говорить о своих промахах, вы достаточно хорошо

осведомлены о моей работе и знаете, насколько она успешна.

Случилось это в первый мой приезд сюда. Я был приглашен на

"уикенд" в загородный дом члена кабинета министров. Разговоры

велись крайне неосторожные.

Фон Борк кивнул.

-- Я бывал там, -- сказал он сухо.

-- Разумеется. Так вот, я, естественно, послал резюме

своих наблюдений в Берлин. К несчастью, наш милейший канцер не

всегда достаточно тактичен в делах подобного рода. Он обронил

замечание, показавшее, что ему известно, о чем именно шли

разговоры. Проследить источник информации было, конечно,

нетрудно. Вы даже представить себе не можете, как это мне

навредило. Куда вдруг девалась мягкость наших английских

хозяев! Ее как не бывало. Понадобилось два года, чтобы все

улеглось. Вот вы, разыгрывая из себя спортсмена...

-- Нет, нет, это совсем не так. Игра -- значит что-то

нарочитое, искусственное. А у меня все вполне естественно, я

прирожденный спортсмен. Я обожаю спорт.

-- Ну что ж, оттого ваша деятельность только эффективнее.

Вместе с ними вы участвуете в парусных гонках, охотитесь,

играете в поло -- не отстаете ни в чем. Ваш выезд четверкой

берет призы в Олимпии1. Я слышал, что вы даже занимаетесь

боксом вместе с молодыми английскими офицерами. И в результате?

В результате никто не принимает вас всерьез. Кто вы? "Славный

малый", "для немца человек вполне приличный", выпивоха,

завсегдатай ночных клубов -- веселый, беспечный молодой

бездельник. Кому придет в голову, что ваш тихий загородный дом

-- центр, откуда исходит половина всех бед английского

королевства, и что помещик-спортсмен -- опытный агент, самый

ловкий и умелый во всей Европе? Вы гений, дорогой мой фон Борк,

гений!

-- Вы мне льстите, барон. Но я действительно могу сказать

о себе, что провел четыре года в этой стране не зря. Я никогда

не показывал вам мой маленький тайник? Быть может, зайдем на

минутку в дом?

Кабинет выходил прямо на террасу. Фон Борк толкнул дверь

и, пройдя вперед, щелкнул электрическим выключателем. Потом

прикрыл дверь за двигающейся следом массивной фигурой фон

Херлинга и тщательно задернул тяжелую оконную штору. Лишь

приняв все меры предосторожности, он повернул к гостю свое

загорелое, с острыми чертами лицо.

-- Часть моих бумаг уже переправлена, -- сказал он. --

Наименее важные взяла с собой жена, вчера она вместе со всеми

домочадцами отбыла в Флиссинген. Рассчитываю, что охрану

остального возьмет на себя посольство.

-- Ваше имя уже включено в список личного состава. Все

пройдет гладко, никаких затруднений ни в отношении вас, ни

вашего багажа. Конечно, как знать, быть может, нами не

понадобится уезжать, если Англия предоставит Францию ее

собственной участи. Нам достоверно известно, что никакого

взаимообязывающего договора между ними нет.

-- Ну, а Бельгия?

-- И в отношении Бельгии то же самое.

Фон Борк покачал головой.

-- Едва ли. Ведь с ней договор, безусловно, существует.

Нет, от такого позора Англия тогда вовек не оправится.

-- По крайней мере у нее будет временная передышка.

-- Но честь страны...

-- Э, дорогой мой, мы живем в век утилитаризма. Честь --

понятые средневековое. Кроме того, Англия не готова. Это просто

уму не постижимо, но даже наше специальное военное

налогообложение в пятьдесят миллионов, цель которого уж кажется

так ясна, как если бы мы поместили о том объявление на первой

странице "Таймса", не пробудило этих людей от спячки. Время от

времени кто-нибудь задает вопрос. На мне лежит обязанность

отвечать на такие вопросы. Время от времени вспыхивает

недовольство. Я должен успокаивать, разъяснять. Но что касается

самого главного -- запасов снаряжения, мер против нападения