Лед под нами

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ, ОСТАВЬТЕ ПОЖАЛУЙСТА КОММЕНТАРИЙ И ЗВЕЗДОЧКУ. ПОДДЕРЖИТЕ БЕДНОГО

5:17. Кухня превращается в зону боевых действий. Тихое утро взрывается хаосом. Ваня, согнувшись в три погибели, как диверсант на задании, пытается поймать сбежавшую ложку носком кроссовка, но вместо этого задевает табуретку. Деревянная мебель с грохотом обрушивается на пол, и в соседней комнате тут же раздаётся новый взрыв ярости:

- Ты там всю кухню разгромишь, дебил! - голос обычно спокойного и добродушного Гены режет воздух, словно топор. - Мать твою, я только заснул!

По тону ясно - сосед уже вскочил с кровати и, кажется, ищет что-то увесистое для метания. Ваня лихорадочно хватает первую попавшуюся кружку... О нет, это же любимая Генина "Big Boss" с криво приклеенной ручкой! Как жаль! - наливает кипяток, засыпает кофе... и вдруг понимает, что в руках у него не сахар, а банка с перцем.
- Ну и чёрт с ним! - сквозь зубы бормочет он, отчаянно размешивая адскую смесь.

Где-то уже слышны тяжёлые шаги разъярённого Палкина.

Схватив рюкзак и едва не пролив на себя кипящий коктейль, Ваня выскальзывает в дверь ровно в тот момент, когда из спальни появляется Гена - красноглазый, в мятых боксёрах и с подушкой в руках (видимо, первое, что попалось под горячую руку). А тут ещё недовольная морда Степы за углом.

- Ты... Да я тебя... В субботу утром! Эй, это моя кружка?! - его крик растворяется за хлопнувшей дверью.

Барашкин прислоняется к стене, отдышивается и наконец решается сделать глоток своего «кофе». Эффект потрясающий: глаза округляются, во рту будто взрывается граната, но зато сонливость - как рукой снимает.
- Блин, а ведь работает! - хрипит он, с уважением разглядывая дымящуюся жидкость. Готовить - явно не его призвание.
Кружку, конечно, надо бы вернуть. Но не сейчас. Поэтому запихнуть её в почтовый ящик - идеальное решение. И самое быстрое! Новые коньки - подарок тренера за последнюю победу - не ждут.

---

Солнце только-только начинает подниматься над горизонтом, и первые лучи - золотые, наглые - цепляются за его взъерошенные коричневые волосы, будто пытаются причесать их вместо него.

Пожилая женщина с сумкой-тележкой бросает на него недовольный взгляд - видимо, его спортивные штаны и растрёпанный вид кричат ей о «молодёжной распущенности». Двое подростков на самокатах резко тормозят, шепчутся, потом один неуверенно окликает:

- Эй, ты... это.. Барашкин Иван?
Ваня автоматически поворачивается, и его лицо - ещё минуту назад скованное гримасой от жгучего послевкусия - расплывается в улыбке. - Ага. Фото?
Они ахают, суетятся. Один роняет телефон, второй толкает его локтем. Ваня терпеливо ждёт, принимая позу - расслабленную, но такую, чтобы мышцы плеч красиво выделялись под тонкой тканью футболки.

- Спасибо, ты просто огонь! - визжит один.
- В следующем матче мы за вас болеем! - добавляет второй.
Парень машет рукой, уже отворачиваясь, но тут же ловит на себе ещё один взгляд - на этот раз от девушки. Она не просит фото. Просто смотрит. Пристально. И он чувствует, как по спине пробегают мурашки.

Инстаграм всплывает в памяти:
Тот пост с надувным пончиком. Где он притворялся, будто откусил половину. Где его торс - рельефный, покрытый свежими синяками после тренировки - выглядел так, будто сошёл с обложки журнала.

«Боже, как такое вообще возможно?»
«Где записываться в фанатки?»
«Мужчина, вы - грех.»

Комментарии. Сотни. Тысячи. Он отвечает на большинство - смайликом, шуткой, иногда дурацким стикером. Потому что фанаты - это святое. Они - те, кто кричат на трибунах, кто пишет тебе в личку перед важным матчем: «Ваня, мы в тебя верим!»

Но вот что странно.
Чем громче они кричат о его внешности, чем откровеннее пишут о том, что хотели бы с ним сделать - тем сильнее он чувствует себя... как актёр на сцене. Который играет Ваню Барашкина - дерзкого, уверенного, секс-символа.
Он вспоминает, как в прошлом месяце Катя из маркетингового отдела клуба пыталась объяснить ему, что можно «монетизировать» его образ.
- Ваня, ты же понимаешь, что твоя внешность - это бренд? - говорила она, тыкая пальцем в статистику его соцсетей.
Он понимал.
Но внутри, для себя, он всё тот же - 19-летний парень, для которого «секс» всё ещё звучит как ругательство.

---

Здание катка вырисовывается перед ним во всей своей величественной простоте - массивные двери, высокие окна, слегка запотевшие от утренней прохлады. В воздухе витает тот особенный запах - смесь морозца, металла и чего-то неуловимого, что он всегда ассоциировал с домом.

План прост:
1. Бесшумно открыть дверь (проверено - петли здесь смазаны лучше, чем в раздевалке).
2. Обмануть турникет (спасибо карте, которую «случайно» забыл вернуть после прошлой тренировки).
3. Не разбудить дядю Олега (самая сложная часть).

Дверь поддаётся с едва слышным скрипом. Ваня задерживает дыхание, втягивая живот, чтобы протиснуться в узкий проём. Его взгляд сразу находит знакомую фигуру - дядя Олег, как всегда, дремлет на своём посту, уютно устроившись в кресле с газетой на коленях. «Спит как младенец», - мысленно усмехается юноша, осторожно прикладывая карту к считывателю.
Зелёный свет. Тихий щелчок.
Он уже готов торжествовать, когда из глубины коридора доносится шорох. Барашкин мгновенно прижимается к стене, превращаясь в тень. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки - адреналин делает своё дело. Но через мгновение понимает: это всего лишь уборщица, методично подметающая пол вдалеке.

Ещё пару мгновений - и Ваня наконец оказывается перед катком. Пустое пространство, залитое лучами солнца, кажется ему сейчас самым прекрасным местом на земле. Он скидывает сумку с коньками на первую попавшуюся скамейку, и та с глухим стуком приземляется на деревянные доски.

Одеваться?
Нет, не сегодня. Форма, защита - всё это лишнее. Сегодня он пришёл не за хоккеем, не за жёсткими силовыми приёмами и звоном шайбы о борт. Сегодня он хочет просто скользить, чувствовать лёд по-другому - плавно, изящно, почти как фигурист.

Сумка раскрывается, и оттуда выглядывают его новые коньки - синие, с острыми, только что заточенными лезвиями, без заметных царапин. Ботинки плотные, жёсткие, но внутри - мягкие, словно обнимающие ногу. На боку - эмблема команды, чуть кривая, но всё ещё гордая.
Но вот незадача - они не зашнурованы.
Парень вздыхает, берёт в руки шнурки. Они тоже новые, ещё не размягчённые потом и борьбой. Придётся повозиться.
Он натягивает первый конёк, засовывает ногу внутрь и начинает затягивать - туго, крепко, но не слишком, чтобы не пережать стопу. Пальцы слегка дрожат - то ли от утреннего холода, то ли от предвкушения.
Первый узел. Второй.
Ваня затягивает последнюю петлю, проверяет - всё ли в порядке. Нога зафиксирована идеально. Теперь второй. И вот, оба конька на месте.
Парень встаёт, делает пробный шаг - лезвия цокают по полу. Он подходит к самому краю льда, задерживает дыхание и спускается на него.

Первый толчок - и парень плавно скользит вперёд, ощущая, как холодный воздух рассекается его грудью. Крошечные осколки льда, выбитые острыми лезвиями, взмывают вверх и рассыпаются по коже - лёгкие, игольчатые, оставляющие на щеках румянец. В этот момент в голове наступает блаженная пустота: нет назойливых фанатов, нет раздражённого Гены, нет строгих тренерских замечаний - только бесконечный лёд и ритмичное движение.

Солнечные лучи, падающие наискось сквозь окна, рисуют на поверхности золотые дорожки. Ваня играючи ловит их коньками, намеренно виляя из стороны в сторону, будто пытается удержать солнечные блики на стальных лезвиях. По телу разливается холод - не резкий и колючий, а мягкий, постепенный. Он просачивается под тонкую футболку, обволакивает пальцы, щекочет шею - и это прекрасно. Этот холод бодрит, делает каждое движение точным и осознанным.

От влажности волосы начинают кудрявиться, становясь ещё более непослушными. Барашкин чувствует, как пряди шевелятся под порывами ветра, и вдруг вспоминает мамины слова: «Весь в отца - даже волосы не пригладишь!»

Набрав скорость, Ваня делает резкий поворот. Лёд крошится под коньками с хрустальным скрежетом, а затем следует плавная дуга - изящная, почти фигуристская, но без показной вычурности. Как умеет.

Где-то вдалеке скрипнула дверь, но Ваня делает вид, что не замечает. Закрыв на мгновение глаза, он не замечает неровность льда. Конёк подскакивает, но тело само находит баланс - мышцы напрягаются рефлекторно, и вместо падения слегка взмывает вперёд, упираясь руками в стену, выдыхает. Глаза опускаются вниз, и он замечает в углу странную вещицу. Сначала не понимает, что это, но, подхватив, несёт на свет - и видит брелок, очень похожий на тот, что он подарил Роме Сиякину после их проигрыша. До него доходит. Он сжимает в руке тот самый, уже изувеченный брелок, и мысли путаются. А что, если он ошибся?

Может, Сиякин не бросал презрительно его подарок под ноги? Может, плюшевый мишка просто выпал из кармана, когда Рома прощался с болельщиками? Но тогда... тогда всё становится только сложнее. Потому что если это не жест презрения, а простая небрежность - значит, Ваня зря злится. Значит, он мог просто подобрать, отряхнуть и... И что? Вернуть?

Барашкин проводит рукой по лицу, чувствуя, как холодные пальцы оставляют на коже мокрый след. Почему меня вообще это трогает? Сиякин - капитан другой команды. Соперник. Тот, кто вчера снова не смог удержать равновесие в решающий момент.
Так почему тогда этот жалкий клочок ткани кажется важным?

Может, потому что это был не просто жест?

А что-то вроде моста. Глупого, детского, но - моста.

«Это просто игра.»

Но теперь мост сожжён. И Ваня не знает - то ли его подожгли со стороны Сиякина, то ли он сам, своими подозрениями, устроил этот пожар.

Он осматривает внимательнее: вырванный глаз. Грязь. Пятна. Нет, возвращать такое нельзя. Но и выбрасывать - тоже. Пальцы сжимаются чуть крепче.

Сегодня же Ваня зайдёт в магазин у метро. Тот, где продают такие же глупые плюшевые игрушки. Купит нового медведя. Такого же.
И

в следующий раз, когда их команды снова окажутся на одном льду... Он просто кивнёт. И бросит его в открытую дверь раздевалки соперников. А пока закинет искалеченный брелок в рюкзак.
___

После своей находки Ваня будто натыкается на невидимую стену. Даже и так бессмысленное до этого скольжение теряет последние крупицы смысла - ноги движутся на автомате, но лёд под коньками больше не жжёт, а лишь глухо поскрипывает.

Он съезжает к бортику, чувствуя, как тяжелеет каждый мускул, падает на лавку, цепляясь омевшими пальцами за шнурки коньков. Развязывает узлы медленно, почти нехотя. И уже не боясь никаких упрёков дяди Олега, спокойно выходит из этого посеревшего здания.

___________________________________________

Мне бы хотелось, чтобы здесь был хоть какой-то актив, потому что писать достаточно большие главы, которые попросту никто не смотрит, реально в лом. Эх бля