Мы нарисованы кровью

28 сентября 1995 год

Дни текли стремительно и, что удивительно, в полной тишине. Папа по‑прежнему не подозревал о моих отношениях с Петей, хотя пару раз мы едва не раскрыли себя. Недавно он застал нас за слишком тёплым прощанием у подъезда — пришлось на ходу придумывать, будто Петя просто помог мне донести тяжёлый рюкзак. Папа кивнул, но взгляд его был настороженным. Я поняла: ещё один промах — и придётся во всём признаться.

Оля завязала роман с Вадимом и, кажется, была по‑настоящему счастлива. Она то и дело делилась со мной подробностями их свиданий, глаза её сияли. Порой мне даже становилось немного завидно — настолько лёгкой и беззаботной выглядела её новая история.

А Лёша словно испарился — он больше не появлялся в моей жизни. Ни звонков, ни сообщений, ни случайных встреч. Иногда я ловила себя на мысли, что он следит за мной так хорошо, что я его не замечаю.

Целую неделю Вавилова и её гиены не трогали меня и больше не распространяли сплетни о Кристине. Лишь перешёптывались, стоило им увидеть меня. Я замечала их косые взгляды и приглушённые смешки, но держалась уверенно — будто их шепотки вовсе не задевали.

Единственное, что омрачало мои дни, — исчезновение Вити без всякого предупреждения. Только от Юры я случайно узнала, что он уехал, но куда и почему — тайна: Юра отмахнулся, сказав, что, мол, по работе. Однако чутье подсказывает мне: дело вовсе не в работе. Я сама пока не могу понять, что именно произошло, но чувствую — случилось что‑то серьёзное.

Откусив кисловато‑сладкое яблоко, я медленно бродила возле большого холста. Юра сидел на табуретке, сгорбившись, полностью поглощенный работой. Мазки ложились один за другим, складываясь в неясные пока образы.

— Сядешь, может, или поможешь? — Юра повернул голову и улыбнулся, на мгновение оторвавшись от работы. Его костюм был весь в разноцветных пятнах, а на щеке виднелась полоска синей краски.

— Не, — отмахнулась я, пережёвывая яблоко. — Вот тебе за эти афиши платят, а мне что? — я сделала вид, будто плюнула в ладонь, и показала фигу. — Вот что.

Юра рассмеялся, встал, потянулся, разминая затекшую спину, и окинул меня насмешливым взглядом.

— Ты вообще на какие шиши жила всё это время? Серьёзно, как ты выживала?

— Юра, я восемнадцатилетняя студентка ИКИ*, у меня на себя времени‑то едва хватает, на работу, думаешь, выделилось? — вздохнув, я поставила яблоко на полку рядом с тюбиками красок и вытерла руки о джинсы. — Бабусе с верхнего этажа продукты покупала, пару раз в неделю убиралась у неё, а её внучки мне немного денег подкидывали. Нормально было...

— А сейчас что? — он скрестил руки на груди, его взгляд стал более внимательным и серьёзным.

Я молча ткнула пальцем вверх. Юра непонимающе посмотрел на потолок, слегка нахмурившись, и я щёлкнула языком:

— Кони двинула на той неделе, — бросила я равнодушно, пожав плечами. — Да и ладно. Честно говоря, она мне уже порядком надоела со своими вечными нравоучениями.

— Тебе даже не жаль её?

— А чего? — я ухмыльнулась. — Тратить эмоции на старушку, которую едва знала? У меня своих проблем хватает. Теперь вот надо срочно что‑то с деньгами решать, а то стипендия — это, конечно, здорово, но я половину откладываю на ботфорты.

Юра покачал головой, всё ещё улыбаясь:

— А чё у Пети не попросишь? Ты, считай, сошлась с ним — теперь жить можешь как в шоколаде, не нуждаясь ни в чём.

Я звонко хохотнула, сложила руки на груди и прищурилась, нарочито задумчиво покачав головой.

— Ты, случайно, в прошлой жизни не был наглой женщиной?

— Я нет, а ты можешь, — невозмутимо парировал он, подмигнув.

— Я лучше проституткой к Саше Лебедь пойду, чем деньги у Пети клянчить буду, — отрезала я, демонстративно закатив глаза. — И вообще, мне независимость дороже любых ботфортов.

Юра расплылся в широкой улыбке, взгляд его застыл где‑то за моим плечом, будто он увидел что‑то невероятное. Я чуть склонила голову набок, чтобы Юра посмотрел на меня, а не мимо меня.

— Как с Сашей?

Юра вздрогнул, будто очнулся, и наконец посмотрел на меня — в его глазах плясали озорные искорки.

— Ну, — протянул он, всё ещё улыбаясь. — Помнишь, я её прогуляться звал? Мы ещё за сигарой ходили с тобой. Мы... в общем, мы теперь встречаемся.

— В натуре?

— Прикинь! Всё случилось так естественно — мы поговорили, поняли, что чувствуем одно и то же, и... вот.

Я застыла на пару секунд, а потом лицо невольно расплылось в широкой улыбке. Внутри разливалась тёплая волна — искренняя, неподдельная радость за друга.

— Поздравляю! — воскликнула я.

Он слегка смутился, но тут же расплылся в ещё более широкой улыбке.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Знаешь, я даже не надеялся, что всё сложится так... идеально.

— Ну конечно, идеально! — я шутливо ткнула его в плечо. — А ты сомневался? Саша просто не могла перед тобой устоять. Где она ещё такого романтика найдёт?

— Тебе, кстати, за помощь спасибо.

— Да ладно, — я махнула рукой. — Я же вижу, как ты сильно влюбился, а такую любовь нельзя оставлять без дела.

Дверь в мастерскую со скрипом открылась, и мы с Юрой одновременно оглянулись. На пороге стоял Витя. Не глядя на нас, он тут же закрыл дверь на замок и повернулся, уперев руки в бока.

Я почувствовала, как внутри закипает смесь облегчения и злости: наконец‑то он объявился, но где, чёрт возьми, он пропадал столько времени?

— Здравствуйте, — кивнула я с нарочито недовольным тоном. — Ты, блять, где был? Ты хоть видел, сколько я тебе на пейджер накидала?

Витя вскинул ладонь, прерывая меня:

— Так, давай без мата, я твой старший брат всё‑таки. — Он бросил короткий взгляд на Юру и махнул рукой, подзывая его к себе. — Юрец, пошли поговорим.

Юра молча кивнул и двинулся за Витей.

— Эй, а мне ты объяснить ничего не хочешь? — я рванула вперёд, перегородив им путь к небольшому помещению, где Юра обычно отдыхал между работой. — Ты просто исчезаешь на неделю, не предупредив, ничего! Я места себе не находила! Думаешь, мне легко было? Бабе? Деду? Да даже папе. Или тебе наплевать на всех?

Витя остановился, тяжело вздохнул и провёл рукой по волосам. Его лицо выглядело измождённым — под глазами залегли тёмные круги, будто он не спал несколько дней.

— Я не мог связаться, — глухо произнёс он. — И не хотел впутывать вас.

— Не хотел впутывать? — Мой голос дрогнул от обиды. — Да ты хоть представляешь, что я думала? Может, с тобой что‑то случилось, может, ты в беде? Особенно в наше время! Если я просто возьму и пропаду, ты как будешь вообще?

Юра, до этого молча стоявший в стороне, осторожно положил руку мне на плечо:

— Ась, не насидай так.

Витя бросил на него благодарный взгляд, но тут же отвернулся, избегая моего взгляда.

Я сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в руках. Злость всё ещё кипела внутри, но теперь к ней примешалось беспокойство. Перед глазами промелькнули картины: я звоню брату снова и снова — сначала с домашнего, потом бегу к таксофону на углу, бросаю жетон, слушаю длинные гудки.

Витя поднял глаза и наконец посмотрел на меня. В его взгляде читалась вина. Он сделал шаг ко мне и осторожно положил руку на плечо:

— Прости. Я не думал, что всё так выйдет. Обещаю, больше такого не повторится.

В мастерской повисла тишина. Где‑то за стеной глухо играла музыка — «Ласковый май» из чьего‑то магнитофона, а вдалеке прогудел грузовик. Юра покосился на окно, за которым уже сгущались сумерки.

В дверь мастерской застучали — резко, настойчиво, будто кто‑то боялся, что его не услышат. Витя тут же схватил меня за руку и мягко, но решительно затолкал вглубь помещения, после чего плотно закрыл дверь и на мгновение замер, прислонившись к ней спиной.

— Юрка, я на секунду! На секунду, ни секундочки больше! — донёсся из‑за двери голос Родиона, звонкий и нетерпеливый.

Брат выдохнул, накрыв лицо ладонью, и тихо пробормотал себе под нос:

— Хер лысый...

— Чё за скрытность, Вить?

— Братан, давай потом, ладно? — он понизил голос, чтобы Родион не услышал. — Всё расскажу, всё объясню. Только никому ничего не рассказывай, хорошо? Карасёву своему особенно.

Я скрестила руки на груди, скептически прищурившись:

— И что мне за это будет?

Витя на мгновение задумался, а потом его лицо озарилось хитрой улыбкой. Он шагнул ко мне и заговорщицки подмигнул:

— Завтра заеду за тобой, сходим в парк аттракционов. Куплю тебе сахарную вату, мороженое, — он перечислял это так, что во мне проснулся ребёнок, готовый за парк аттракционов продать душу. — А лучше знаешь что? Две ваты, два мороженого! И ещё на «Ромашке» прокатимся.

Я невольно улыбнулась, хотя всё ещё пыталась сохранить серьёзный вид:

— И попкорн?

— И попкорн, — тут же согласился Витя, облегчённо выдохнув. — И газировку, какую захочешь. Только не дуйся. Договорились?

Я, сделав вид, что думаю, вздохнула и нарочито медленно покачала головой, недолго «думая».

— Ладно. Но завтра — всё как договаривались. Парк, вата, карусель и полный расклад, что у тебя творится. Без утайки.

— Обещаю, — прошептал Витя, тянув меня в объятия.

Я прижалась к брату, крепко обхватив его торс — словно боялась, что он вот‑вот исчезнет. Он заметно похудел, и под моими пальцами отчетливо проступали ребра.

— С Петром как, не разошлись ещё? Или его уже убили? — голос Вити прозвучал с шутливо, но в нём сквозили забота и переживание.

Я щёлкнула языком и шутливо ткнула Витю пальцем в бок. Он дёрнулся и тихо засмеялся, машинально поглаживая меня по спине — старый, знакомый жест,который всегда успокаивал.

— Всё хорошо, — тихо ответила я, уткнувшись лбом в его плечо.

— Не обижает?

— Нет, — я отрицательно покачала головой, чуть сильнее сжимая объятия. — Всё правда хорошо.

***

Под ногами мерно скрипели камни, где-то вдалеке, в предместье, вторили ему собачьи голоса. Улица давно опустела, и лишь одинокий фонарь бросал скупой свет на пустой двор. Подойдя к подъезду, я нашарила в кармане связку ключей. Лампочка над головой тревожно мигала, словно отбивая такт зловещей мелодии, и я, поддавшись внезапному страху, быстро взбежала на второй этаж. Ключ дрогнул в замочной скважине, дверь поддалась, и я шагнула внутрь. У самого порога стояли две чужие пары женской обуви.

Не успев открыть рот, чтобы позвать папу, я замерла: из кухни выглянула девочка лет пятнадцати. Она остановилась в дверном проёме, слегка склонив голову набок, и с любопытством меня разглядывала.

— Ты кто? — вырвалось у меня резко, почти грубо, прежде чем я успела себя остановить.

— Ира, — девочка улыбнулась — легко, открыто, будто мы уже сто лет знакомы, и подошла ближе, протянув руку.

Я окинула её недоверчивым взглядом, невольно отмечая детали: чёрные растрёпанные волосы, кое‑как заплетённые в косу, веснушки на носу, футболку с изображением какой‑то рок‑группы — потрёпанную, с облезлой краской на принте.

Медленно, почти против воли, я прошла в квартиру. Сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышен на весь дом, отдаваясь гулом в висках. В зале стоял папа — он исподлобья, с напряжённым, почти виноватым выражением лица, смотрел на меня, будто готовился к удару.

Спиной ко мне стояла женщина. Силуэт, который я узнала бы из тысячи, — изгиб плеч, фигура, даже то, как она держала руки. Мама.

Она обернулась. В её взгляде с ходу читалось беспокойство, смешанное с какой‑то затаённой тревогой, будто она заранее знала, что будет больно. На мгновение воцарилась тишина — тяжёлая, давящая, полная невысказанных вопросов. Я почувствовала, как внутри всё сжалось: слишком много эмоций, слишком много вопросов, и самый главный из них — что за девочка с ней?

— Бусинка, — мама виновато улыбнулась, делая осторожный шаг ко мне.

Отступив на шаг, я выставила руку вперёд, словно отталкивая не только её, но и всё, что стояло за этим появлением.

— Дистанция, женщина, — я вопросительно посмотрела на папу, насупив брови. Голос дрожал от сдерживаемой злости. — Чё ты её пустил?

— Давай спокойно, Ась, — папа сложил руки на груди, но пальцы нервно постукивали по локтю. — Сядем все вместе, всё обсудим.

— Ага, — я усмехнулась, и звук вышел резким, неприятным даже для меня. Кивнула в сторону кухни, обращаясь к матери. — А ты чё девчонку-то притащила? Дочь новую нашла? — Сунула руки в карманы куртки, сжала кулаки, чтобы унять дрожь и, прищурившись, растянула губы в злобной ухмылке. — Ну как она тебе? Наверное, не проститутка малолетняя и не позор семьи. Да, ма?

— Ну что ты такое говоришь? — занервничала мать. Она сложила руки на груди, пальцы теребили воротник свитера. — У меня только одна доченька...

— Ужасная и поганная, да? — резко бросила я, не дав ей договорить. Слова вылетали сами, острые, ядовитые.

— Дочь! — рявкнул папа и тут же смягчился. — Успокойся.

Усмехнувшись, я оглянулась на Иру, стоящую в проходе кухни. Она растерянно замерла, приоткрыв рот. Потом перевела взгляд на маму.

— Забирай свою новую жертву для срывов и вали отсюда, — голос прозвучал жёстче, чем я ожидала.

— Эй! — подала голос Ира, шагнув вперёд.

— Чё эй? — рявкнула я на неё. — Как с матерью моей жилось, а? Не таскала за волосы по квартире случайно?

— Хватит! — топнула ногой мама. Её голос дрогнул, но она выпрямилась, расправила плечи. — Ира тут ни при чём. Давай поговорим нормально. Втроём. Без оскорблений. Пожалуйста.

— Хорошо, — я кивнула, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А о чём? Мам, вот о чём?

Мама замолчала, будто сама не знала ответа. Она слегка приоткрыла рот, потом закрыла, нервно сглотнула — и этот жест вдруг показался мне таким знакомым, будто я видела его сотни раз в детстве.

Моя грудь то вздымалась, то опускалась в рваном ритме, а ком в горле становился всё тяжелее, всё ближе к горлу — будто вот‑вот вырвется наружу слезами или криком. Я улыбалась — но это была не улыбка, а какая‑то судорога: губы сжаты до боли, уголки дёргаются, словно пытаются растянуться в усмешке и тут же складываются обратно. Перед глазами появлялась пелена, размывающая очертания комнаты, но я упорно смотрела на мать, не позволяя себе отвести взгляд.

От вида её растерянного лица, от этой беспомощной позы, от едва заметной морщинки между бровей мне хотелось разрыдаться. Хотелось броситься к ней, уткнуться в плечо, как в детстве, и тысячу раз извиниться за всё, что сейчас говорю, за всю эту злость, за эти резкие слова.

Но я не буду.

Не буду, потому что обижена на неё. Потому что помню, как она ушла, не оглянувшись. Как не звонила месяцами. Как исчезла из нашей жизни так же легко, как сейчас появилась в этой комнате. И теперь стоит передо мной — с виноватой улыбкой, с глазами, полными какой‑то непонятной нежности, — будто ничего не было.

Я сжала кулаки в карманах куртки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла, напоминала: нельзя сдаваться. Нельзя снова верить.

— Ну? — голос прозвучал хрипло, почти шёпотом, но в нём всё ещё звенела сталь. — Так о чём будем говорить? О том, как лупила меня? Или о том, как нашла себе новую семью и новую дочку?

— Ася... Я... — слова её были прерывистые, дрожащие,будто каждое давалось с огромным трудом. Она провела рукой по лицу, сжимая пальцами глаза,словно пытаясь сдержать слёзы, а после посмотрела на меня — так, как не смотрела уже много лет.

Я быстро глянула на молчащего папу — он стоял,ссутулившись, а взгляд его метался между мной и мамой. Потом вернула взгляд к маме.

— Прости меня, Бусинка, — прошептала она, и в этом «бусинка» было столько нежности и боли, что у меня внутри что‑то дрогнуло.

Её голос дрожал, на ресницах повисли слёзы, но она не пыталась их смахнуть.

— Я знаю, что причинила тебе огромную боль. И знаю,что слов «прости» недостаточно. Но я правда хочу всё исправить. Если ты позволишь...

В комнате повисла тяжёлая тишина. Я чувствовала, как моя злость начинает трескаться, как лёд под весенним солнцем, обнажая то, что пряталось под ней всё это время: тоску, одиночество, отчаянное желание снова почувствовать себя любимой дочерью. Но страх снова быть брошенной держал меня на месте, сковывал движения, не давал сделать шаг навстречу. Страх той мамы, которая начала ненавидеть меня по щелчку пальцев.

— Ты... — мой голос сорвался, и я замолчала,прокашлялась и начала снова: — Ты делала мне больно, когда папу посадили, буквально ненавидела меня, а потом оставила! А теперь приходишь и говоришь «прости»? Думаешь, это всё исправит?

Мама медленно кивнула, не отрывая от меня взгляда:

— Нет, не исправит. Я и не жду, чтобы ты простила меня сразу. Но дай мне шанс. Позволь хотя бы попытаться. Я могу начать с малого — просто быть рядом. Ходить с тобой в кафе, слушать твои истории, узнавать, какой ты стала. Ты ведь так выросла, Ася... Я пропустила столько всего.

В её словах было столько искренности, что мне стало почти физически больно. Я вспомнила, как в детстве,когда мне снились кошмары, мама всегда приходила,гладила по голове и шептала: «Всё хорошо, Бусинка. Мама рядом». И сейчас она стояла передо мной — та же, но другая, — и предлагала начать сначала.

Но старые раны ещё горели.

Мама сделала осторожный шаг ко мне, остановилась,будто спрашивая разрешения приблизиться. Потом медленно протянула руку — ладонь вверх, без напора, просто предложение контакта.

— Я не буду такой как раньше, — сказала она твёрдо. — Я обещаю. Буду той мамой, которая не делала тебе больно.И если ты не веришь моим словам, давай установим правила. Ты скажешь,сколько встреч, разговоров, дней нужно, чтобы ты поверила. Я буду делать всё, что потребуется.

Я посмотрела на её протянутую руку. На лицо, в котором теперь не было ни виноватой улыбки, ни фальшивой нежности — только усталость, раскаяние и отчаянная надежда. На папу, который едва заметно кивнул, словно говоря: «Попробуй. Просто попробуй».

Но что‑то внутри меня сопротивлялось. Слишком свежи были воспоминания.

— Нет. — голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я отступила на шаг. — Не надо.

— Ася, пожалуйста... — мама сделала шаг ко мне, глаза наполнились слезами. — Я всё исправлю, клянусь. Дай мне шанс, всего один шанс!

— Шанс? — я горько усмехнулась. — Ты ужасная мать!

Мама побледнела, но не отступила. Вместо этого она вдруг опустилась передо мной на колени, схватила край моей куртки дрожащими руками.

— Прости меня, прости, Бусинка, — зашептала она быстро, почти лихорадочно. — Я была глупой, эгоистичной, слепой... Я не понимала, что теряю самое дорогое. Но теперь я всё осознала. Я готова делать всё, что скажешь, выполнять любые твои условия... Только не отталкивай меня, пожалуйста!

Её слёзы капали на пол, плечи дрожали, а голос срывался на всхлипы. Это было так непохоже на ту отстранённую женщину, какой я запомнила её в последние годы. Но именно эта слабость, эта униженность вызвали во мне ещё большую злость.

— Отпусти, — я дёрнула куртку, пытаясь освободиться.

— Нет, пока ты не скажешь, что дашь мне шанс... — она вцепилась крепче.

Я резко рванулась назад, и мама чуть не упала. В этот момент я опять хотела броситься к ней и извиниться.

— Хватит! — выкрикнула я. — Хватит этих спектаклей! Ты думаешь, стоит упасть на колени — и я растаю? Думаешь, слёзы всё исправят? Нет. Ты опоздала!

Развернувшись, я бросилась к двери, а девчонка отскочила.

— Ася, подожди! — крикнул папа.

— Не ходи за мной! — бросила я через плечо. — Ни ты, ни она. Оставьте меня в покое!

Хлопок двери прозвучал как приговор. Я выбежала на улицу, глотая холодный воздух, стараясь унять дрожь в руках. Ветер трепал волосы, а по щекам катились слёзы. Да, где‑то глубоко внутри я хотела повернуться и броситься обратно. Но я шла вперёд, всё быстрее и быстрее, отдаляясь от дома, от прошлого, от попыток склеить то, что давно разбилось вдребезги.

Голова гудела от тысячи мыслей, они сталкивались,путались, наплывали одна на другую — как волны во время шторма. Слёзы лились ручьём, обжигая щёки, а я даже не пыталась их вытереть. Всё внутри дрожало,будто мир вокруг распадается на куски — и я вместе с ним.

Она даже не сказала о Вите, не упомянула, что бросила и его. Да, он был уже взрослый, самостоятельный — но он всё равно оставался её сыном. Тем самым мальчишкой, который когда‑то цеплялся за её юбку, просил прочитать сказку на ночь,доверчиво прижимался к плечу... Неужели это ничего для неё не значило? Неужели можно вот так просто вычеркнуть из жизни двоих детей — одного за другим?

Вина за то, что я так грубо обошлась с ней, терзала меня изнутри, боролась с твёрдым пониманием: я поступила правильно. Она поступала со мной намного хуже — она отвернулась от меня, когда папу посадили, винила в смерти отца Вити, мол, я дочка убийцы, который убил её любимого человека, стала жестокой. В памяти всплывали картинки: мои слёзы, ожидание хоть какого‑то знака, что она помнит, что ей не всё равно... А в ответ — тишина.

Я то бежала, то шла, всхлипывая и пытаясь отдышаться. Ноги дрожали, будто вот‑вот подогнутся, а сердце колотилось так сильно, что отдавалось пульсацией в висках. Холодный воздух обжигал лёгкие, но я почти не замечала этого. Слёзы застилали глаза, смешивались с каплями дождя, которые начали падать с неба.

Остановившись на мгновение, я прислонилась к стволу дерева у тротуара, тяжело дыша. Руки дрожали, я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони — боль хоть немного помогала сосредоточиться, вернуть контроль над собой.

А Витя... Мысль кольнула особенно остро.  Он ведь даже не обиделся, когда она ушла. Просто пожал плечами и сказал: «Ну и ладно». Но я‑то знаю его — он умеет прятать боль за шутками и показной бравадой. Наверняка тоже ждал звонка. Надеялся, что она вспомнит о нём хотя бы на день рождения.

Дождь усилился, капли стекали по лицу, смешиваясь с солеными дорожками. Я остановилась у автобусной остановки, спрятавшись под навесом. Дрожь не унималась — то ли от холода, то ли от накатившей усталости. В голове крутились мамины слова: «Я хочу всё исправить».

У остановки остановилась чёрная иномарка. Душа ушла в пятки — я резко отпрянула, ускоряя шаг, почти переходя на бег. Пальцы судорожно сжали ремешок сумки, дыхание сбилось. Сзади послышались такие же быстрые, тяжёлые шаги — он не отставал.

— Стой, я от папы, — послышался осипший мужской голос. — От Колючего! Попросил забрать, а то ты поздно гуляешь!

Я на секунду остановилась, сердце заколотилось где‑то в горле. «Колючий» — так папу называют все «братки». Я тут же рванула прочь, метнувшись через тротуар к проезжей части. Он бросился за мной.

Перед глазами мелькнули фары, раздался резкий гудок. Я в панике бросилась через дорогу — прямо перед мчавшейся машиной. Водитель отчаянно засигналил, ударил по тормозам.

Скрежет шин разорвал вечернюю тишину. Машину слегка занесло, но она остановилась в каких‑то сантиметрах от меня. От резкого рывка равновесия не хватило — я поскользнулась на мокром асфальте и упала, ударившись коленом. Боль пронзила ногу, в глазах потемнело на мгновение.

— Помогите! — закричала я, щурив глаза от света фар. — Помогите, за мной гонятся!

Мужчина вышел из машины. Он сделал шаг ко мне:

— Кто? Где?...

Договорить он не успел.

Звук выстрела разорвал воздух — резкий,оглушительный, будто сама реальность треснула надвое. В голове мужчины тут же появилась дырка, из которой плеснула кровь, окропив блестящий капот машины. Он издал короткий,хриплый вздох — не крик, а скорее удивлённый выдох— и с глухим грохотом упал на асфальт, неловко подворачивая руку.

Время будто замедлилось. Я увидела, как капли крови разлетаются в воздухе, застывая крошечными алыми бусинами. Как его тело безвольно оседает, голова безжизненно откидывается в сторону, а глаза остаются открытыми — в них ещё на мгновение застыло недоумение, будто он не мог поверить, что это происходит с ним.

Я истошно завизжала, подскакивая на ноги. Звук собственного крика оглушил меня, разорвал грудь, заставил задохнуться. Ноги подкосились, но я каким‑то чудом устояла.

Инстинктивно я бросилась к открытой двери машины — хотела захлопнуть её, спрятаться внутри, уехать прочь... Но не успела.

Железная хватка сомкнулась на моём плече сзади,рванула назад с такой силой, что я едва не потеряла равновесие. В позвоночнике стрельнуло от резкого рывка, ключи вылетели из кармана, со звоном упав на асфальт. Я начала извиваться, орать, бить ногами назад, но меня прижали сильнее — грубая рука перехватила мои запястья, заломив их за спину.Боль пронзила плечи, но я не сдавалась.

— Пусти! Папа убьёт тебя! — истошно орала я, сама пугаясь своего крика. Голос срывался на визг, в горле першило, но я повторяла снова и снова: — Отпусти! Меня найдут!

— Закрой рыло! — рявкнул он, и в его голосе прозвучала такая звериная ярость, что по спине пробежал ледяной озноб. — Будешь отвечать за проёб бати!

Резким движением он дёрнул меня вперёд — я не успела среагировать. Лицо стремительно с бешеной силой приблизилось к холодному капоту машины. Бам!

— Чёрт меня дёрнул семью заводить с тобой, — процедила мама сквозь зубы, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Говорила мне мама: погублю жизнь себе!

— Я тебе сразу сказал, кто я, — холодно ответил отец, не отрывая взгляда от улицы за окном. Его плечи были напряжены, а пальцы нервно постукивали по подоконнику.

— Я не знала, что так будет!

— А как должно было быть? — он резко обернулся, сверкнув глазами. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим мультиком доносящимся из зала.

— Да хоть как‑нибудь иначе! Ты испортишь ей психику — она же маленькая девочка! Ты видел себя?

Мать жестом выразила своё беспокойство, указав на плачевное состояние отца: его лицо было покрыто ссадинами и кровоподтёками, а майка пропиталась алой кровью.

Отец отвернулся к окну, сжимая кулаки.

— А развод и чужой мужик ей психику не испортят? — произнёс он глухо, не глядя на маму. Его голос звучал так, будто слова давались ему с трудом.

— Он хотя бы людей не убивает ради денег!

Отец резко развернулся. Его лицо исказила ярость, жилы на шее вздулись.

— Пасть закрыла, тварь! — рявкнул он, стремительно подходя к маме. Она вздрогнула, испуганно глядя на него, и отступила на шаг, пока не упёрлась спиной в стену. — Тебя это не сильно заботило, когда ты мои деньги брала!

Он снова отвернулся к окну. Мама, не выдержав, толкнула его в спину.

— Я не знала! Я думала, ты водитель!

Отец медленно обернулся, оскалившись. Его глаза сверкали холодным, опасным огнём.

— Правда? Не знала? — он шагнул к ней, а она отступила, пока не оказалась у стены. — Откуда у простого водилы такие деньги? Сходу квартиру, шмотки, видак, — он толкнул её к стене. — Всё ты знала.

Мама тяжело дышала, прижавшись к стене. Её губы дрожали, а в глазах стояли слёзы. Отец снова отошёл к окну. Я замерла у двери, боясь, что она меня заметит. В горле стоял ком, а руки мелко дрожали.

Мама закрыла лицо руками, повернувшись лицом к стене, вытерла слёзы и вдруг резко обернулась.

— Мне этого не надо. Саша заработает честным трудом на всё это.

Отец медленно повернулся. Его взгляд был ледяным и злым, но в глубине глаз мелькнуло что‑то ещё — боль от маминых слов?

— Да? — он пристально смотрел на напуганную маму. — Тогда снимай рыжьё.

Мама, с трудом сдерживая страх, начала снимать серьги, затем кольцо — и швырнула их в отца. Металл звякнул, упав на паркет.

— На! Зажрись!

— Ещё снимай, — прошипел отец, приближаясь. Мама сорвала с шеи золотую цепочку. — Ещё! — рыкнул он.

Я отступила от двери, но осталась так, чтобы всё видеть. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на весь дом. Отец вплотную подошёл к маме. Та пыталась снять кольцо, но оно застряло. Внезапно он схватил её за сарафан и рванул — ткань треснула. Мама испуганно вскрикнула, а отец швырнул её на кровать и навалился сверху.

— Я тебя голыми руками!..

Я зажала рот руками, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. Хотелось позвать Витю, но его не было дома. Я бросилась в комнату. Отец душил маму, а та хрипела, пытаясь оттолкнуть его руки.

— Пусти маму! Пусти! — завизжала я, запрыгнув на кровать, и начала бить отца кулаками. — Не убивай маму!

— Отпусти! — задыхаясь, кричала мама. Её голос звучал всё слабее.

Слёзы ручьём текли по моим щекам. Я дёргала отца за руку, но он не реагировал. Он вдавливал маму в кровать, а я кричала, срывая голос. Лицо отца исказилось, стало звериным, побагровело. В этот момент он казался мне не папой, а чужим, страшным человеком.

— Папочка! — в отчаянии выкрикнула я, вцепившись в его рукав. — Пожалуйста, не надо!

Внезапно он отпустил маму и отпрянул к стене. Мама жадно хватала воздух, её грудь вздымалась, а пальцы судорожно сжимались и разжимались. Я кинулась к ней и крепко обняла, уткнувшись лицом в её плечо.

— Лилечка, прости, Лилечка... — дрожащим голосом повторял отец. — Доченька, Асенька...

Мама прижала меня к себе. Я чувствовала, как она дрожит всем телом, как бьётся её сердце — быстро, неровно. Её руки слегка подрагивали, но объятия были крепкими, надёжными.

— Девочки мои... Простите меня...

Он протянул руки, пытаясь обнять нас обеих.

— Простите... — прошептал он.

Мама молча покачала головой и, не глядя на него,отстранилась, увлекая меня за собой. Её движение было чётким, окончательным — как будто она перерезала невидимую нить, связывающую их.

Отец опустил руки. В комнате повисла тишина. Только наше прерывистое дыхание нарушало её. За окном смеялись дети.

Конец ли это?

*ИКИ — Ивницкий колледж искусств (Ивница — выдуманный город, где проживают герои).