Мы нарисованы кровью

18 сентября 1995 год

Эта ночь оказалась самой отвратительной за последнее время. Всю ночь, до половины пятого утра, я ждала Петю, но он так и не появился. Я дала ему второй шанс, но он его благополучно упустил.

Веки были тяжёлыми, опухшими — я начала рыдать после пятого звонка, на который он не ответил. Стойко держалась пока убирала вещи в зале и пока ела холодные макароны, запивая водой. Поняла, что плачу, когда солёные капли стали падать на стол. Хотя, это были даже не рыдания — просто вода всё лилась и лилась, обжигая щёки и слепив ресницы между собой. И только когда я положила голову на подушку, на которой лежал Петя и его запах резанул по носу, я расклеилась окончательно.

Кажется, за ночь я себя прокляла десятки раз, за то, что решилась простить Карасёва. Била себя по ногам, ненавидела. А потом боль сменялась облегчением, и я понимала, что люди не меняются. А потом всё повторялось по кругу. К часам шести утра я окончательно выдохлась и отключилась, свернувшись калачиком на диване и уткнувшись лбом в стену. Проспала я до восьми утра.

В колледж идти не хотелось. Состояние херовое, а на лицо я выгляжу ещё херовее. Всё утро я пыталась замазать следы от Вавиловой, но всё без толку. Синяк на щеке раздуло так, что только после третьего слоя его стало еле видно. Только ссадину на переносице я смогла хоть как-то скрыть, а к опухшей губе даже не притрагивалась. Боль была такая, что даже шевелить губой было невозможно. Если бы Карасёв не терзал мои губы, как собака, возможно, мне было бы не так больно на утро.

Преподаватель что-то монотонно бубнил об искусстве советского времени с тысяча девятьсот тридцать второго года, а я, не слушая, выводила в блокноте кривые буквы, складывающиеся в бессвязные слова. Слова, полные боли, разочарования и какой-то безысходности. Слова, которые, наверное, никогда не прочитает Петя. Да и зачем ему это? Он, наверное, сейчас спит, ни о чём не подозревая. Или, что ещё хуже, уже с кем-то другим.

Внезапно я почувствовала на себе чей-то взгляд. Повернула голову и встретилась с сочувствующим взглядом Ани, моей одногруппницы.

— Всё нормально? — тихо спросила она, легонько коснувшись моего плеча.

Я пожала плечами, не в силах произнести ни слова. Что я могла ей сказать? «Привет, Аня, я дура, которая снова поверила лживому парню и теперь страдает»? Звучало бы жалко.

Аня понимающе кивнула, достала из сумки шоколад и протянула мне.

— Держи, это помогает.

Я взяла шоколадку, слабо улыбнувшись в знак благодарности. Аня не была моей близкой подругой, просто очередная подружка с колледжа. Развернув обёртку, я отломила дольку и откусила кусочек, а после протянула дольку Ане. Сладкий вкус немного приободрил, словно вернул меня в реальность.

Я посмотрела на Аню. Она делала вид, что слушает преподавателя, но я видела, что она краем глаза присматривает за мной. Наверное, думает, что я вот-вот расплачусь. Но нет. Я сильная. Я справлюсь. И завтра пойду в колледж с высоко поднятой головой. А Петя пусть идёт куда подальше, я больше не поведусь на его нежности.

***

— Слышала, что случилось с отцом Кристинки Слащёвой? — спросила Аня, отправляя очередную ложку горячего супа прямо в рот.

Точно! Я забыла позвонить Кристине...

— Ты от куда знаешь? — настороженно спросила я, мгновенно нахмурив брови.

— Так уже весь колледж знает, — хмыкнула она, кивнув в сторону. Я повернула голову и увидела рыжий затылок с высоким хвостом. — Вавилова подслушала, как Кристина рыдала в кабинете у Борисыча, а потом всем рассказала.

Сверля взгляд затылок Вавиловой, я сжимала в руке стакан с компотом. Он должен был лопнуть от той силы, с которой я держала его. Вавиловой только дай повод узнать то, что будет сенсацией, — так это разлетится мигом, ещё и красок добавит сверху. Интересно, рассказала ли она всем о вчерашней ситуации?

— Ты чего? — Аня щёлкнула пальцами перед моим лицом, и я повернула голову к ней.

— Ничего. — ножки стула взвизгнули по бетону, словно крысы, и я поднялась, направляясь к столику Вавиловой. — Эй, рыжая! — рявкнула я, и мой голос эхом прокатился по гудящей столовой. Вавилова обернулась, взгляд её заметался в панике и, наконец, зацепился за меня. — Да-да, ты!

Подойдя вплотную к Вавиловой, она запрокинула голову, смотрев снизу вверх. В глазах — растерянность.

— Чего надо, Шац? — зло спросила она, но в голосе не было и следа вчерашней уверенности, когда вокруг были только её шавки.

— Смотрю, у тебя язык до колена?

— Чего? — дёрнув бровью, она выдавила натужный смешок.

— Такая смелая здесь, вся из себя, — оглядев столовую, я снова уставилась на Вавилову и, повысив голос, чтобы слышали все, прошипела: — А они знают, что ты живёшь в клоповнике, где воняет мочой старой бабки?

— Заткнись, Шац, — процедила Вавилова сквозь зубы, багровея от унижения.

— Чего? — я не унималась, наклоняясь ближе и подставляя ухо. — Стыдно, говоришь? — наши лица почти соприкоснулись. — А то, что ты своего парня до усрачки боишься, это тоже секрет?

— Ебало завали я сказала! — взвизгнула она, вскакивая так резко, что стул с грохотом рухнул на пол.

Теперь уже мне пришлось смотреть на неё снизу вверх — Вавилова была выше меня на полголовы. Но это не помешало мне продолжить. Самодовольно ухмыльнувшись, я скрестила руки на груди. Лицо Вавиловой пылало яростью и стыдом, ноздри раздувались, челюсти судорожно сжимались.

— Чего не бьёшь? Как ты любишь, да? — уже тише, с вызовом продолжила я. — Боишься кого-то? Ах, точно! — я хлопнула себя ладонью по лбу. — Ты же своего хахаля боишься.

Вавилова молчала, прожигая меня взглядом, полным ненависти. Тишина в столовой стала осязаемой, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Все взгляды были прикованы к нашей дуэли, затаив дыхание, ожидая развязки. Я чувствовала на себе этот прожигающий интерес, но не собиралась отступать. Вавилова, казалось, боролась с собой, её лицо то багровело, то бледнело, словно хамелеон, меняющий окраску в зависимости от обстоятельств.

Наконец, она резко отвернулась, махнув рукой своим подружкам.

— Пошлите отсюда, — бросила она, и вся её свита, как послушные тени, последовала за ней, оставив меня одну посреди замершей столовой.

Я смотрела им вслед, чувствуя странное удовлетворение. Победа? Возможно. Но какая-то горечь всё равно осталась на языке. Как только Вавилова покинула столовую, помещение вновь наполнил шум голосов и звон столовых приборов.

Вернувшись за свой столик, я обнаружила, что моя тарелка с остывшей кашей осталась нетронутой. Аппетит пропал напрочь. В животе бурлило не от голода, а от адреналина, всё ещё блуждающего по венам. Я машинально взяла ложку и заставила себя проглотить несколько ложек, но еда не лезла в горло.

— И что это было? — прозвучал голос Ани.

Я резко подняла голову, не проглотив кашу, оставшуюся у меня за щекой. Из-за адреналина я совсем забыла про Аню и не заметила её, когда вернулась.

— Чтобы пиздела поменьше, — я бросила ложку в тарелку и откинулась на спинку стула.

— Ты у неё дома была? И про парня от куда узнала? — начала тарахтеть Аня, умирая от любопытства.

— Не важно, — мотнула головой я, отмахнувшись рукой.

— А чё, — Аня поближе вытянулась ко мне, — она реально в бомжатнике живёт?

— Да какая разница, где она живет, — огрызнулась я, чувствуя, как раздражение снова начинает нарастать. — Главное, теперь она знает своё место. Наверное.

— Ладно, как знаешь, — пожала плечами Аня, но было видно, что она все ещё полна вопросов. — Только ты это... Поосторожнее с ней. Ты же знаешь, Вавилова злопамятная, может и отомстить.

— Мне она уже ничего не сделает.

***

— Шац! — голос директора раскатился по пустому коридору.

Я замерла, словно пригвождённая к месту, пальцы судорожно вцепились в дверную ручку. Отчаянно дёрнув на себя, я не смогла сдвинуть дверь ни на миллиметр.

— Сука, — вырвалось у меня шёпотом.

— Шац, дверь открывается от себя.

Натянув подобие улыбки, я резко развернулась к нему. Борисыч смотрел строго, губы — тонкая, недовольная линия.

— Здравствуйте, Геннадий Борисович! — выпалила я чересчур бодро. — А я тут просто... — щёки надулись от набранного воздуха, который я тут же выпустила, бессмысленно махнув рукой. — Просто...

— Меня это не интересует, — отрезал Борисыч и, кивнув в сторону кабинета, развернулся. — За мной.

Я бросила короткий взгляд на упрямую дверь, затем на спину Борисыча в строгом сером пиджаке и, вздохнув, поспешила за ним. Нагнав его, я подстроилась под его шаг.

— Что случилось-то? — спросила я, заглядывая ему в лицо.

— В кабинете поговорим.

Я не обронила ни слова, лишь едва уловимо кивнула. Мы быстро дошли до кабинета, и Борисыч, распахнув передо мной дверь, пропустил меня вперёд, а затем последовал за мной внутрь.

В кабинете пахло старым деревом и крепким кофе. Борисыч прошёл к своему массивному столу, заваленному бумагами, и жестом предложил мне сесть в одно из старых кожаных кресел напротив. Сам он опустился в своё, с высоким подголовником, и несколько мгновений сверлил меня взглядом поверх очков.

Я нервно теребила край своей юбки, в голове прокручивая возможные причины внезапного вызова. Хотя тут и думать не надо: убежала с занятий, не предупредив.

— Что за парень вчера угрожал пистолетом Василию Ивановичу? — медленно начал он, поставив локти на стол и оперевшись подбородок о кулак. — Назвал твою фамилию, курс, специальность.

Сердце пропустило удар. Пистолет? Вчера? В голове завертелся калейдоскоп обрывков событий: стычка с Вавиловой, тётя Флора мне помогла, и... Петя. Петя, словно страшный сон, пульсировал в висках. Петя который снова не пришёл. Петя, который снова предал.

— Шац, — голос Борисыча, резкий, как пощечина, заставил вздрогнуть и вернуться в реальность. — Объясняй.

— Я... Я не понимаю, о чем вы, Геннадий Борисович, — пролепетала я, стараясь казаться как можно более невинной, хотя ледяной комок понимания уже сковывал мою грудь. — Какой парень? Какой пистолет?

Борисыч вздохнул, откинулся на спинку кресла и потёр переносицу. На его лице читалась усталость и какое-то разочарование. Неужели он после этого разочаруется во мне?

— Не прикидывайся, — произнёс он устало. — Мне уже доложили. Вчера, в полдесятого вечера, молодой человек забрал твою куртку, а потом угрожал Василию Ивановичу оружием после того, как сам нагрубил ему. Василий Иванович, конечно, человек интеллигентный, в милицию не побежал, решил уладить всё мирно. Но, честно говоря, я в шоке. Я понимаю, люди разные бывают, но чтобы вот так... С пистолетом на мирного человека...

Я почувствовала, как краска приливает к лицу. Карасёв! Теперь мне не отвертеться, как не крути.

— Это мой друг, — выдавила я, ненавидя себя за эту трусливую ложь. — Но он просто погорячился. Наверное. Я поговорю с ним, Геннадий Борисович. Обещаю, такого больше не повторится.

Борисыч посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Казалось, он видит меня насквозь, читает все мои мысли. Этот взгляд прожигал меня, заставляя съёживаться и чувствовать себя самой настоящей преступницей.

— Поговоришь? — переспросил он, поднимая бровь. — Этого недостаточно. Его действия — это серьёзное нарушение наших правил, не говоря уже о законе. Я должен сообщить об этом в милицию.

Этого ещё не хватало. Петя отмажется, а меня в лучшем случае ждёт порицание, а в худшем — исключение из колледжа. Нужно что-то делать, и быстро.

— Пожалуйста, Геннадий Борисович, не надо в милицию! — взмолилась я, вскочив с кресла. Я схватилась за край стола и Борисыч отодвинулся на стуле назад. — Я умоляю вас! Дайте мне шанс всё исправить. Этот парень... Он очень импульсивный, но он не хотел никому навредить!

Борисыч снова вздохнул, встал и отвернулся к окну, оперевшись руками о старый подоконник. Снаружи шёл мелкий осенний дождь, и серые тучи затянули всё небо. Казалось, этот пейзаж отражал моё собственное состояние — такое же мрачное и безнадежное.

— Хорошо, — наконец произнес Борисыч, поворачиваясь ко мне. — Я дам вам один шанс. Но если что-то подобное повторится, я не буду церемониться. Договорились? Пусть этот парень придёт ко мне завтра утром, принесёт извинения Василию Ивановичу. Иначе я вызываю милицию.

Я вытянулась в струнку, вцепившись побелевшими пальцами в лямку рюкзака. Из груди вырвался тихий, жалобный всхлип.

— Конечно, конечно! — я закивала с такой поспешностью, что впору было опасаться за сохранность моей шеи. — Я его лично приведу! Я могу идти?

— Иди, Шац, — махнул рукой Борисыч, словно отгоняя назойливую муху. Я уже развернулась, готовая нырнуть в спасительный коридор, но его голос, тихий и вкрадчивый, словно змея, остановил меня. — Хотя стой.

— Да? — обернулась я, с трудом скрывая дрожь.

— По какой такой причине ты бросила свою вещь в колледже и заставила другого человека забирать её? И почему ушла с последних пар, не предупредив?

Сердце бешено заколотилось. Я почувствовала, как краска заливает щёки.

— Мне стало плохо, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Очень сильно заболел живот. Мне показалось, что это отравление, и я не хотела никого заразить. Мне было стыдно идти в медпункт в таком состоянии.

Борисыч нахмурился, глядя на меня с подозрением. Он явно не был впечатлен моей отговоркой.

— А почему ты не попросила кого-нибудь из одногруппников отнести твою вещь домой?

Я закусила губу, пытаясь придумать правдоподобное объяснение.

— Ну... Я не хотела, чтобы кто-то видел, в каком я состоянии. Мне было очень неловко.

Борисыч продолжал смотреть на меня, не говоря ни слова. Наконец, он вздохнул.

— Ладно, Шац. Но если ты в следующий раз почувствуешь себя плохо, немедленно обращайся в медпункт. И не проси посторонних людей выполнять твои поручения.

— Конечно, Геннадий Борисович, — я благодарно кивнула, чувствуя, как отступает паника. — Спасибо.

Я словно стрела сорвалась из кабинета и, обессилев, прислонилась к стене, пока Борисыч не надумал задать ещё вопросов. После этого разговора сердце бешено колотилось, грозясь выпрыгнуть из груди. Борисыч, конечно, мужик хороший, но у него талант выматывать душу одним своим взглядом. Казалось, он видит тебя насквозь, читает все твои мысли и намерения. И ведь почти всегда оказывается прав, зараза.

Карасёв... Мало того, что он опять не пришёл, так ещё и ввязал меня в эту мерзкую историю с пистолетом. И что теперь делать? Где его искать? И как заставить извиниться перед этим несчастным Василием Ивановичем?

Гнев и обида снова комком застряли в горле, и даже не из-за ситуации с Ивановичем. Петя... Ненавижу! Ненавижу его и себя за то, что опять позволила ему так со мной поступить.

Нужно взять себя в руки. Первым делом — найти Петю. Он наверняка где-нибудь скрывается, отсыпается после вчерашнего загула. А потом... Потом я выскажу ему всё, что думаю, и заставлю извиниться. Иначе я не знаю, что сделаю.

И всё же какая-то часть меня, та самая глупая и наивная, всё ещё надеялась, что у Пети есть уважительная причина, что он просто попал в какую-то переделку, из которой не мог выбраться, что он не нарочно предал меня в очередной раз. Но даже если так, это уже не имеет значения. Моё терпение лопнуло, и я больше не позволю себя использовать.

Оттолкнувшись от стены, я стремительно дошла до лестницы и сбежала вниз. Нужно позвонить Пете. Я замерла напротив стола Василия Ивановича, невольно устремив взгляд на аппарат, стоящий на его столе. Но тут же опомнилась, словно от пощёчины: мне стыдно даже смотреть ему в глаза. Я сорвалась с места и вылетела из душных стен колледжа, глотая ледяной воздух свободы.

Напротив стояла чёрная иномарка. Карасёв. Долго искать не пришлось, но от этой встречи не легче. В груди что-то неприятно засаднило, а ноги начали предательски подкашиваться.

Два гудка разогнали злые мысли, возвещая о прибытии Пети, и дверь машины распахнулась. Набрав в грудь воздуха, словно перед прыжком в пропасть, я двинулась навстречу. Петя, с широченной, безмятежной улыбкой, шагнул навстречу, и в этой улыбке не было ни тени раскаяния. Моё же лицо, напротив, исказилось в сердитой гримасе, брови нахмурились, выдавая бурю негодования.

— Приветики, — протянул он нараспев, когда я приблизилась. В ответ ему со свистом прилетела звонкая пощёчина. Петя отшатнулся, прижав ладонь к пылающей щеке, и его самодовольное выражение лица вмиг сменилось растерянностью. — Ты чё?

— Я чё? — рявкнула я с ядовитой усмешкой, ткнув себя пальцем в грудь. — Это ты, скотина, спрашиваешь, чё я?

Толкнув его в грудь, я наградила ещё одной пощечиной. И только сейчас заметила разбитую губу и зловещий, расползающийся синяк на скуле.

— Что опять не так? — искренне недоумевал он, тараща на меня глаза. Я снова замахнулась, но Петя перехватил мою руку. — Хватит!

— Отпусти, — прошипела я сквозь зубы, отчаянно пытаясь высвободить запястье из его цепкой хватки. — Отпусти, говорю!

— Да что с тобой? — Петя не отпускал мою руку, но в его голосе звучало искреннее замешательство, а не злость. — Тебе опять по башке дали?

— Ты в натуре тупой? — я выплюнула эти слова, как яд. — Ты опять меня кинул!

Слёзы навернулись на глаза, предательски выдавая мою слабость. Я ненавидела эти моменты, когда маска уверенности и независимости трескалась под напором внутренних бурь. Хотелось убежать, спрятаться, зарыться в подушку и просто дать себе волю на несколько часов, но нельзя. Сейчас нельзя.

— Успокойся, — Петя наконец разжал мою руку. Он потянулся, желая заключить меня в объятия, но я взметнула руки, воздвигая между нами невидимую стену. — Сядь в машину. Поговорим, как цивилизованные люди.

— И что же ты мне скажешь? — прищурилась я, не отрывая взгляда, и тут же, с ядовитой усмешкой, передразнила его: — Асенька, прости, я опять обосрался, но я честно-честно исправлюсь! А потом, конечно же, снова уйду к другой бабе!

— Да какой бабе?! — не выдержал Петя, и руки его взметнулись в жесте отчаяния, голос сорвался на крик. — Я тебе никогда не изменял, дура! Ты даже нихуя не знаешь!

Его крик резанул по ушам, лицо исказилось в яростной гримасе, отчего по спине пробежал холодок. Я растерянно оглянулась. Возле колледжа, словно стайка воробьёв, замерли студенты, направив на нас взгляды, полные любопытства и осуждения. Шёпот пополз между ними, разрастаясь в гул.

Вся эта возня и перепалки с Карасёвым сейчас для меня лишь досадная помеха. Куда важнее поставить точку в этой истории с охранником.

— Ты вчера Василию Ивановичу пистолетом угрожал?

Лицо Пети вытянулось, как будто я влепила ему ещё одну пощечину. Он моргнул несколько раз, будто силясь собраться с мыслями.

— Ну... Вчера... — пробормотал Петя, избегая моего взгляда. — Но там... Это... Не совсем так, как ты думаешь. Слушай, Ась... — он прикрыл глаза рукой, словно от яркого света, и в голосе опять появилась непривычная жесткость — Ты определись уже, что хочешь выяснять.

— Я хочу, чтобы ты отстал от меня, — резко сказала я, отступая назад. — Ты должен завтра утром извиниться перед Василием Ивановичем. Иначе я лично заявлю на тебя в милицию. И плевать мне будет, что с тобой станет. Ты меня понял?

— Мне твоя милиция нихера не сделает. Ты меня поняла? — процедил он, кривя губы в усмешке и распахивая дверь машины. — Заебала ты меня уже, Ася.

Дверь хлопнула так, что у меня зазвенело в ушах. Машина с визгом сорвалась с места, едва не задев проходившую мимо парочку. Я проводила его взглядом, чувствуя, как злость и обида медленно сменяются опустошением. Все эти вспышки ярости, крики, угрозы — казалось, мы разучились разговаривать по-человечески. Или я разучилась.

Обернувшись, я увидела, что студенты уже не наблюдают. Кажется, представление окончено, и интерес к нашей маленькой драме начал угасать. Шёпот стих, лица вновь стали безразличными. Как же хочется сейчас просто провалиться сквозь землю.

***

— Ася.

Я смотрела в окно, покусывая нижнюю губу и ощущая языком саднившую ранку. Тяжёлая от роящихся мыслей голова устало покоилась на кулаке, а локоть впивался в шершавый край подоконника.

— Ася-я.

Вот блин, я слишком остро отреагировала на всё это. Надо извиниться перед Петей. Или нет? Или всё-таки да? Сомнения терзали, как стая голодных волков.

— Ты меня вообще слышишь? — Витя повысил голос, прорезая пелену моих раздумий, и ощутимо толкнул меня в спину. От неожиданной силы толчка я впечаталась лбом в ледяное стекло, и оно жалобно задребезжало. От неожиданности ахнув, я схватилась за пульсирующий лоб, медленно повернула голову, поднимая на Витю взгляд, в котором плескалось искреннее недоумение. — Поговорить надо.

Витя стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. Во взгляде читалась смесь раздражения и, как мне показалось, вины. Или мне просто хотелось это увидеть?

— О чём? — я потёрла ушибленное место, стараясь унять ноющую боль. Мельком взглянув за его спину, я вопросительно вскинула брови. — Где баба с дедом?

— У соседки. Скоро вернутся. Пошли в зал, пока никого, — властно махнув рукой, Витя направился в комнату.

Я последовала за ним. В зале царила прохлада, зябкий сквозняк тянулся от окон, словно ледяное дыхание, несмотря на плотно закрытые рамы.

— Ты, кстати, так и не ответил на мой вопрос, — прозвучал мой голос, когда я опустилась на диван, словно мешок картошки.

— На какой? — Витя засунул руки в карманы, и его лоб прорезала хмурая складка. Он смотрел на меня исподлобья, словно ждал подвоха.

— Что с твоим лицом? — я усмехнулась. — Оно словно холст у безумного художника.

Как только Витя вошёл, меня сразу же обожгло видом его лица: под глазом багровел зловещий фингал, а переносицу пересекала свежая ссадина. Первая мысль — попался на задержании буйный преступник. Я спросила, что случилось, но Витя словно и не услышал моего вопроса. Или же намеренно пропустил мимо ушей.

— Я знаю про тебя и Петра, — выпалил он вдруг, так и не удостоив меня объяснениями.

Внутри всё похолодело. Витя молча смотрел на меня, прожигая взглядом. В глазах плескался не то гнев, не то разочарование. Я судорожно пыталась собраться с мыслями, подобрать слова, но в горле пересохло, и язык словно прилип к небу.

— И что ты знаешь? — наконец выдавила я из себя, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — И от куда?

Он усмехнулся, отчего багровый фингал под глазом стал ещё более заметным. Усмешка вышла кривой и злобной.

— Ты зачем мне жалуешься на него, если сама спишь с ним?

— Чего? — я резко выпрямилась, и казалось, будто глаза вот-вот вырвутся из орбит, готовые покатиться по полу, словно стеклянные шарики. — Витя, ты чё несёшь? Тебе голову отбили на работе?

— Голову мне отбил твой милый, — хмыкнул он, присаживаясь рядом.

Я не сводила с него глаз, словно следила за крадущимся зверем. Сердце забилось где-то в желудке, и мне показалось, что шоколадка и столовская каша вот-вот полезут наружу.

Очертания пазла в голове проступили неясно, как сквозь туман. Полусобранная картина дразнила своей недосказанностью, но ускользала, оставляя меня в прежнем недоумении. Нет, до понимания по-прежнему было далеко. Сука!

— Просто скажи, — тишину расколол его голос, словно удар хлыста, — зачем весь этот фарс?

— Какой фарс?

— Сначала: «Витя, он меня преследует! Витя, Петя такой, Витя, Петя сякой!», — передразнил он, скривившись в жалкой пародии на мой голос. — А в итоге что? Петя тебе и царь, и бог, и всё на свете?

Сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная в клетку испуганная птица, рвущаяся на волю, а слова кружились на языке, стремясь вырваться наружу. Я повернулась к Вите, готовая сорваться с признанием, которое жгло изнутри, но тишину прорезали голоса, доносящиеся из коридора.

— Вы где там? — донёсся до нас голос дедушки.

Собрав всю решимость в кулак, я набрала в лёгкие воздух и, словно выпустив стрелу, быстро прошептала Вите:

— Да, я люблю Петю, но я не сплю с ним! Я бы никогда не позволила ему это сделать со мной. Почему ты решил поверить тому, кого ненавидишь, братик?

С этими словами я вскочила с дивана, оставив Витю в оцепенении. Пулей вылетев в коридор, я натянула на лицо широченную улыбку, от которой, казалось, вот-вот треснет ранка на губе.

— Вы к Галине Васильевне ходили?

— Ага, — хмыкнул дед, бросив связку ключей на щербатую тумбочку. — Они с твоей бабкой языками чесали, не переставая. Если б не я, так бы и куковали до вечера, — он подошёл ко мне, лукаво прищурившись, и тихо добавил: — Ещё и хряпнуть хотели, алкашки старые.

— Валера! — Бабушка легонько шлёпнула деда подзатыльником, отчего тот зашёлся тихим хихиканьем, смачно чмокнув её в раскрасневшуюся щёку. Она поморщилась, словно от горькой пилюли, но тут же расцвела улыбкой, легонько подтолкнув его в спину.

Сердце разливалось теплом, наблюдая за этой неуклюжей, но такой трогательной сценой. Мы прошли в кухню, наполненную запахом свежего хлеба и чая. Дед поставил на стол пузатую банку с малиновым вареньем, словно сокровище, а бабушка, напевая что-то себе под нос, принялась наполнять чайник водой.

— Где Витька? — спросила бабушка, не сводя глаз с чайника, и, не дождавшись моего ответа, прокричала в сторону коридора: — Витя, ну-ка, марш к столу, чай пить будем!

Я достала из серванта четыре цветастые кружки и прижала их к груди, стараясь удержать неустойчивую стопку. Развернувшись, я не успела среагировать и врезалась в широкую грудь Вити. Звонкий треск. Одна из кружек, сорвавшись, полетела на пол, рассыпаясь на осколки. Витина любимая кружка.

— Ой...

Физиономия Вити вытянулась от изумления, сменившись гримасой разочарования. Он молча уставился на осколки, расплывшиеся по половицам разноцветным пятном. Бабушка ахнула, прикрыв рот ладонью, а дед перестал возиться с вареньем и окинул нас строгим взглядом.

— Я не хотела, — пробормотала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но я постаралась сдержаться. Не хватало ещё и реветь.

Любимая кружка Вити, с дурацким нарисованным медведем, которую он привёз из какого-то пионерского лагеря сто лет назад. Он к ней прикипел душой, пил только из неё. И вот...

В тишине, повисшей в кухне, отчетливо слышалось, как греется вода в чайнике. Бабушка первая нарушила молчание, вздохнув и потрепав меня по плечу.

— Ну что ты, что ты, всякое бывает. Не реви, найдем другую кружку, не хуже этой.

Дед достал из-под раковины старенький веник и совок, но Витя молча перехватил их у него. Он принялся подметать осколки, собрав их в совок, а я, боясь натворить ещё бед, тихонько отошла и села на табурет. Бабушка поставила оставшиеся три кружки на стол, дед, вздохнув, достал старую кружку с отбитой ручкой.

— Будешь пить из этой. Тоже артефакт, вещь с историей!

Витя кивнул и выпрямился, держа в руках совок, полный осколков. Он посмотрел на меня и, к моему удивлению, тепло улыбнулся, отдавая бабушке совок с веником.

— Разбилась и разбилась, — Витя подошёл ко мне и слегка взъерошил мои волосы. — Не переживай, мелкая. Главное, что ты не порезалась.

Улыбка Вити словно луч солнца пробилась сквозь нависшие тучи вины. Я подняла на него глаза, и в них плескалось невысказанное облегчение. Думаю, теперь наш конфликт исчерпан. Или просто хочу на это надеяться.

Бабушка разлила чай по кружкам, и терпкий аромат, смешиваясь с запахом домашнего варенья, медленно рассеивал гнетущую атмосферу. Дед налил Вите чай в его новую «кружку с историей», и тот, слегка усмехнувшись, сделал первый глоток. Он сидел напротив меня, и я старалась не смотреть в его сторону, но чувствовала на себе его взгляд. Тяжело вздохнув, я взяла свою кружку и сделала маленький глоток. Чай обжигал, но приятно согревал изнутри. Наши старики расположились точно так же, как мы с Витей.

— Давно же мы так душевно не сидели, — протянул дед, прихлебывая горячий чай.

— Миши не хватает, — добавил Витя, и я невольно подняла на него глаза.

Действительно не хватало папиного заразительного хохота, что так гармонично переплетался с дедовскими прибаутками. Не хватало мамы, её мягкого взгляда и тёплых объятий, способных растворить любую печаль. Несмотря на то, что она часто показывала суровый нрав, тоска по маме не отпускает меня. По моей единственной, незаменимой маме.

Внезапный толчок, словно обухом по голове, и сердце, скованное ледяным тиском. Петя... Нет, я не злюсь на него, он — моя жизнь.

— Мне нужно Оле позвонить.

Залпом допив чай я поднялась и понеслась в коридор, к телефону.

— Ба, де, можно у вас в комнате? Мне поговорить очень нужно, — прокричала я, замирая от нетерпения.

— Конечно! — отозвался дружный хор бабушки и деда.

До их комнаты всего пара шагов. Я схватила тяжёлый аппарат, плечом толкнула дверь, захлопнула её за собой и, опустившись на кровать, положила его на дрожащие колени. Пальцы, непослушные от волнения, лихорадочно крутили диск, вызванивая в памяти домашний номер квартиры Пети. Только бы он был там... В ухе застрекотали прерывистые гудки.

— Да, алло? — отозвался голос Руслана.

— Руслан, привет! Это Ася. Петя дома? — натуженно бодро выпалила я.

— О! Да, сейчас. Петя! — послышалось недовольное громкое ворчание, перемешиваясь с посторонним звуком на фоне. — Тут Ася. Что ей передать? Петя, я не слышу, убавь телик!

— Скажи, разговор важный, — быстро сказала я, невольно закусывая кожу вокруг ногтя.

— Она говорит, разговор... — голос Руслана оборвался, сменившись знакомым, долгожданным: — Дай сюда. Свалил! Да, чё?

Я зажмурила глаза, собираясь с духом, но слова ускользали, таяли, как дым. С той стороны донеслось раздраженное:

— Ну?

— Петь, прости меня, пожалуйста, — протараторила я, сжимая трубку до хруста пластика. — Я не могу без тебя...

Он молчал. Только ревел телевизор на его стороне, да приглушённые голоса бабушки с дедом доносились с моей стороны. Тишина — звенящая, давящая и бешеное биение сердца.

— Трогательно, Шац, — хмыкнул он и бросил трубку.

Недоумение повисло в воздухе, когда я швырнула трубку на рычаг, словно обрывая последнюю нить здравомыслия.

— Ты чё, баран? — прорычала я в пустоту.

Вылетев из комнаты, как ошпаренная, с грохотом поставила телефон на тумбочку и лихорадочно натянула куртку. Нет, Карасёв, теперь я от тебя не отстану.

— Ась? Куда это ты? — удивилась бабушка, поднимаясь со своего места.

— Оля... Она рыдает! Заливается просто! — выпалила я, метнувшись к бабушке, чтобы оставить мимолетный поцелуй на её щеке, а затем и деда с Витей. — Её это... Парень бросил, представляете?

Я пыталась говорить с непоколебимой убежденностью, втайне надеясь, что слова мои прозвучат правдоподобно. Дед лишь фыркнул в ответ и, махнув рукой, расплылся в усмешке.

— Олька такая девчонка, что это она должна этих ухажёров одного за другим отшивать.

— Ну вот, — пожала я плечами, направляясь быстрым шагом в коридор, где плюхнулась на пуфик. — Я скоро вернусь, — взвизгнули молнии на батильонах, и, подхватив рюкзак, я накинула его на плечи. — Целую всех!

— Тебя подвезти, может? — Витя уже выметнулся в коридор и потянул руку к куртке, но я остановила его жестом.

— Да не надо, я сама дойду, — выдавила я натянутую улыбку.

***

Я быстро дошла до дома Пети. Нет, я не шла, а неслась, словно за мной гналась стая собак. Сердце колотилось где-то в горле, отчего дышать было тяжело. Нужно было успокоиться, собраться с мыслями.

Словно тень, я проскользнула в подъезд мимо бдительных бабушек, восседавших на лавочке. В спешке преодолев лестничный пролёт, я запнулась о последнюю ступеньку, но успела схватиться за перила. Я замерла перед его дверью, собираясь с духом. Глубокий, дрожащий вдох — и вот, палец нажимает на дверной звонок. Звонок пронзительно разнёсся по квартире.

Не успела моя рука коснуться кнопки звонка во второй раз, как заворочались замки, возвещая о скором открытии. На пороге возникла Флора, появление которой застало меня врасплох. Я была уверена, что в этот час она ещё крутит баранку троллейбуса.

— Асенька, здравствуй! — Флора расцвела в улыбке, искренне обрадовавшись моему появлению. — Проходи.

— Здравствуйте, — выдохнула я, переступая порог. В груди немного кололо от быстрой ходьбы. — Петя дома?

— Дома, — кивнула Флора, внимательно изучая меня взглядом. — Пришёл домой, закрылся в комнате и не выходит. Ты же знаешь, что вчера случилось?

Я лишь помотала головой. В этот момент дверь в комнату Пети приоткрылась, и он сам возник на пороге. Растрёпанный, в замусоленной майке-алкоголичке и вытянутых спортивках. Его взгляд на мгновение встретился с моим, и он тут же поспешно захлопнул дверь. Мы с Флорой обменялись тревожными взглядами, и я, не успев даже снять обувь, сорвалась с места, бросившись к его комнате.

Я рванула дверь, не обращая внимания на протестующий скрип петель. Петя лежал в разложенном кресле, закинув руки за голову, и смотрел боевик, оглушительно грохотавший на всю квартиру. Тяжёлый запах табачного дыма висел в комнате, словно застоявшееся облако. Закрыв дверь, я ступила в комнату.

Петя не удостаивал меня и взглядом. Я примостилась на самом краешке столика, одиноко стоявшего вблизи его кресла.

— Петь, — голос мой звучал нарочито спокойно, но в ответ лишь тишина. — Петя. Петя-я, — протянула я, словно зову кота. — Петя!

— Да чё? — огрызнулся он, неохотно повернув ко мне голову. Недовольство исказило его и без того хмурое лицо. Взгляд был колючим.

— Может, всё-таки убавишь звук?

— Нахуя?

Тяжёлый вздох сорвался с моих губ. Сбросив оцепенение, я поднялась со стола, обошла его кресло, этот неприступный бастион лени, и решительно выключила телевизор. Комната мгновенно наполнилась звенящей тишиной. Я обернулась к нему, чувствуя, как внутри нарастает буря.

— Поговорим, может быть?

— Нахуя?

— Я хочу, чтобы у нас было всё хорошо, — начала я, примостившись на краешке расхлябанного кресла. — Сегодня я сорвалась. Прости, — в ответ он лишь хранил угрюмое молчание. — Зачем ты сказал Вите, что мы спим?

— Захотелось, — хмыкнул он, и тут же ухмылка сползла с его лица, обнажив неприкрытую серьёзность.

— Ладно, — я хлопнула ладонями по коленям и отвела взгляд, — проехали.

— Всё, разговор окончен?

— Петь, — я повернулась к нему, чуть склонив голову. — Прости меня, правда. Просто этот инцидент с охранником... Меня ведь могут отчислить, понимаешь? Ты же знаешь, как это для меня важно.

— Нет, Ася, — он покачал головой и нервно облизнул губы, — мне наплевать. На тебя и на твой ёбанный колледж.

— Врёшь. Тебе не всё равно.

— Абсолютно всё равно.

— Нет.

— Да-а.

— Нет.

— Да.

— Нет, Карасёв! — не выдержала я и ударила его по ноге, но он даже не вздрогнул. — Тебе не наплевать!

— Мне абсолютно похуй на тебя, Шац, — Петя сел, вытянув ноги вдоль дивана, и наши лица разделяли всего несколько жалких сантиметров. Моя нижняя губа предательски задрожала, а перед глазами поплыл туман. — Я ведь тоже не железный.

— Ты любишь меня, — прошептала я, беспокойно скользя взглядом по его расплывающемуся лицу.

Его взгляд, пронзительный и невыносимо жалостливый, буравил меня насквозь. Губы сжались в тонкую, бескровную линию, и едва уловимый жест — короткое, печальное покачивание головы — оборвал последнюю нить надежды. Молчание сдавило горло мёртвой хваткой, не давая вымолвить ни слова. Ком подступил к самому горлу, слёзы, готовые обрушиться бурным потоком, вдруг замерли, словно испугавшись чего-то ещё более страшного.

— Ты врёшь... — голос дрожал, и вдруг плотина прорвалась: слёзы хлынули, обжигая щёки своим горьким, невыносимым жаром.

— Ась, — едва слышно выдохнул Петя. Его пальцы робко потянулись к моему лицу, но я, словно ужаленная, вскочила на ноги и пулей вылетела из комнаты.

— Ой!

В коридоре я нос к носу столкнулась с Русланом. Его лицо расплылось в широкой улыбке, но она тут же угасла, сменившись тревогой, когда он увидел моё лицо.

— Закрой за мной, — пробормотала я, отводя взгляд. Пальцы неуклюже заскользили по замку, не в силах справиться с ним.

— Что случилось? — в голосе Руслана звучала неподдельная обеспокоенность. Он, не дожидаясь ответа, открыл мне дверь.

— Ничего, — отрезала я резко и отрывисто. — Пока. До свидания, Флора Борисовна!

Словно выпущенная из пращи, я вырвалась из квартиры и понеслась вниз по лестнице. Слёзы безудержным потоком застилали глаза, размывая предо мной ступени. Карма настигла меня так же внезапно, как и пришло осознание собственной ошибки. Я потеряла Петю. В груди зияла огромная дыра, сосущая всё тепло и радость. Мир вокруг померк, краски потускнели. В голове вертелись обрывки воспоминаний: наши ссоры из-за ерунды, его признания в любви и нежные объятия, в которых я чувствовала себя в полной безопасности. Всё это теперь — лишь осколки разбитого зеркала, которые больно врезаются в сердце.

Тяжёлые, торопливые шаги обрушились сверху. В следующее мгновение сильная рука стиснула моё запястье. Петя. Он развернул меня, пригвоздив спиной к шершавой стене лестничной площадки. Я покорно опустила голову, судорожно зажмурившись.

— Прости, прости, прости, — шептал он взволнованно, словно молитву, бережно заключая моё лицо в свои ладони. — Прости, Золотце... — горячие поцелуи коснулись макушки, словно пытаясь залечить невидимые раны, а затем он прижал меня к себе, крепко-крепко.

Я не противилась, лишь уткнулась лицом в изгиб его шеи, и тихие всхлипы вырвались наружу. В воздухе витал терпкий запах его парфюмом, смешиваясь с едким запахом сигарет и ещё чего-то неуловимо родного, что всегда заставляло меня чувствовать себя в безопасности.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он чуть отстранился, заглядывая мне в глаза. В его взгляде плескалась буря эмоций: вина, раскаяние, тревога и, прежде всего, безграничная любовь. Он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая невольную слезу.

— Ну же, Золотце, не плачь, — его голос был хриплым и дрожащим.

— Зачем ты так говоришь? — я захлебывалась в слезах и слюне. — Зачем?...

— Успокойся. Просто послушай.

Петя снова заключил меня в объятия, стальные кольца его рук лишили меня свободы, зставив руки безжизненно висеть вдоль тела. Я уткнулась лицом в его плечо, продолжая истошно выть, словно раненый зверь, и эхо моей боли гулко разносилось по затхлому подъезду. Он коснулся виска невесомым поцелуем, затем прижался щекой, и я услышала его дрожащее, горячее дыхание.

— Я сказал это, чтобы ты хоть на секунду поняла, каково мне было, — тихо начал он, ещё крепче сжимая меня в своих объятиях. — Ты сейчас это почувствовала один раз, а я... Я захлёбывался этим дерьмом три года, понимаешь? Точно так же, как ты сейчас, только у меня не было никого рядом, кто бы побежал утешать. Прикинь, как меня корежило, когда я слышал от тебя все эти слова? Пиздец как корежило. Знаешь, как будто ножом по сердцу, да ещё и не один раз. Хуже, чем тебе сейчас в сто раз. — он отстранился и бережно взял моё лицо в свои ладони. В его глазах плясали отблески невыплаканных слёз. — Я, может, и умирал внутри после каждого твоего слова, но не отступал ни на шаг. Знаешь, почему? Потому что я, сука, люблю тебя, как чёрт свою душу. Люблю больше всего на свете.

Он улыбался, но улыбка его была искажена гримасой боли, а уголки губ судорожно подрагивали. Я — чудовище. Бессердечная тварь. Но моя гордость и обида оказались сильнее, чем мои собственные чувства.

Я смотрела в его глаза, полные любви и боли, и чувство вины разрасталось во мне с каждой секундой. Он любил меня, несмотря ни на что, а я... Я эгоистичная дура, причинившая ему страдания, в надежде утолить свою обиду. Горький привкус стыда переполнял меня.

— Прости, Петя, — прошептала я, и голос мой дрожал, словно осенний лист на ветру. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотела... Я не думала, что тебе так больно.

Он смотрел на меня, словно пытался разглядеть что-то за маской вины и раскаяния. Затем он медленно наклонился и коснулся моих губ нежным, осторожным поцелуем. Это был поцелуй прощения, поцелуй надежды, поцелуй любви, прошедшей через огонь. Он отстранился, и на губах его расцвела нежная улыбка. Я же, словно завороженная, не могла отвести от него взгляда.

— Всё хорошо, Золотце. Мы оба наговорили много глупостей.

Я снова уткнулась лицом в его плечо, и на этот раз слёзы были другими — слезами раскаяния и благодарности. Я понимала, что заслужила его гнев, его обиду, но он выбрал прощение. И я поклялась себе, что больше никогда, никогда не причиню ему такой боли. Я буду любить его, беречь его, ценить каждый миг рядом с ним. Потому что такая любовь — это дар, который нужно хранить и беречь.

Прильнув всем телом, я до боли в пальцах вцепилась в куртку, укрывавшую его плечи.

— Почему ты не пришёл? — немного успокоившись спросила я, не отрывая взгляда от бессмысленных рисунков на выцветших зелёных стенах. — Зачем ты солгал Вите?

— Да я не пришёл, потому что бешеный был. На мать чуть кулаки не поднял, представляешь? А тебя пугать вообще не хотелось, — Рука Пети зарылась в мои волосы на затылке, нежно так, успокаивающе. — Брату твоему тоже сгоряча наговорил. В натуре говорю, приехал домой как оголённый провод. Хотел с семьёй пожрать и к тебе рвануть. Думал, может, отпустит хоть немного. А тут он сидит у нас дома. Меня вообще на куски разорвало.

— Я тебе звонила.

— Знаю... — выдохнул он тихо. — Прости, я правда не хотел.

Его голос звучал искренне, почти виновато, заставляя моё сердце дрогнуть.

— Плакала всю ночь, — призналась я, осторожно отстраняясь от его объятий. Наши взгляды встретились, и я почувствовала, как внутри вновь поднимается волна тревоги. — Было бы лучше, если бы ты просто вспылил, накричал... Но я сидела одна, накручивала себя. Думала, ты снова оставил меня. Как тогда.

Он замер, глубоко вздохнув, будто стараясь удержать слёзы, готовые пролиться.

— Никогда, слышишь? — прошептал он еле слышно, криво улыбнувшись уголком губ. Его пальцы нежно скользнули по моим волосам, мягко гладя, успокаивая. — Никогда не брошу тебя. Выбрось из головы весь этот кошмар.

Я верила ему... Или лишь отчаянно желала верить. И всё же сомнения терзали меня изнутри, словно маленькие острые иголки. Прошлое тянулось за мной призрачной тенью, отравляя настоящее. И хотя он сейчас стоял рядом, такой родной и близкий, я не могла до конца избавиться от ощущения, что это может повториться.

— Докажи, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. — Докажи, что я могу тебе верить. Докажи, что ты изменился.

Он молчал, словно подбирая слова, взвешивая каждое из них.

— Я не обещаю, что стану самым идеальным, без косяков, святым, — наконец сказал он. — Но в одном можешь быть уверена: я всегда буду с тобой честен. Всегда буду пахать над собой, чтобы стать лучше, чтобы ты всегда знала, где я и что у меня в голове. И главное... Я никогда, слышишь, никогда не оставлю и не разлюблю тебя. Никогда.

Его слова звучали как клятва, как обещание, которое он давал не только мне, но и самому себе. И в этот момент я поверила ему. Поверила в то, что он действительно изменился, что он готов бороться за наши отношения. И, может быть, этого было достаточно.

Обхватив ладонями его шею, я подалась вперёд, и наши губы слились в поцелуе. Сердце забилось в бешеном ритме, словно пойманная птица в клетке груди. Каждый миллиметр его губ на моих был подобен электрическому разряду, заставляя кожу покрываться мурашками. И похер на больную губу: теперь мы разделяем эту боль на двоих, отчего она становится приятной. Внутри разгоралось пламя, сметая все мысли и сомнения, оставляя лишь чистое, необузданное желание.

Забыв обо всем на свете, я отдалась этому моменту, этому ощущению всецело. Его руки скользнули по моей спине, притягивая ещё ближе, лишая последнего намёка на пространство между нами. Воздух вокруг словно сгустился, наполнился ароматом его парфюма и моего собственного волнения.

И мир вокруг перестал существовать. Остались только мы, наши губы, наши сердца, бьющиеся в унисон. Я чувствовала его тепло, его силу, его нежность. И в этом поцелуе, в этом объятии, я обретала что-то большее, чем просто близость.

— Вот это да, — раздался мелодичный женский голос.

Мы резко отстранились друг от друга, обратив внимание на неё. Мы не заметили и не услышали, как она вошла в подъезд. Это была Лида, подруга Флоры, знакомая мне достаточно хорошо. Она держала в руках несколько сумок и улыбалась, приподняв светлые брови.

— Здравствуйте! — одновременно произнесли мы.

— Здрасьте, здрасьте, — хмыкнула она, проходя к лестнице. — Извиняюсь, что помешала вам.

— Да ладно, тётя Лида, — усмехнулся Петя. — Вам помочь?

— Нет-нет, — замотала головой Лида. — Сама справлюсь, — подойдя ближе к Пете, она тихо добавила: — Молодцом, добился.

Петя кивнул, и Лида стала подниматься вверх. Дождавшись, когда она скроется, Петя повернулся ко мне, и мы засмеялись, прижавшись лбами друг к другу.

***

Петя отвёз меня обратно к бабушке с дедушкой. Всю дорогу мы болтали без умолку, заливаясь звонким смехом. И в тот миг я вновь ощутила то тёплое, родное чувство, которого так не хватало. Мне не хватало Пети рядом.

Oн остался дожидаться меня на улице, пока я нормально попрощаюсь. Витя ещё не уехал, ждал меня. Бабушка, встрепенувшись, тут же принялась укладывать в мой и без того неподъёмный рюкзак всё, что попадалось под руку: конфеты, нетронутую пачку моего любимого печенья и, напоследок, ещё и трёхлитровую банку вишнёвого компота, которую просто сунула в пакет, потому что в рюкзаке не было места.

— Вот тебе ещё варенье Галкино, — бабушка, торжествуя, принесла в зал банку с заветным лакомством.

— Ну ба, — страдальчески протянула я, усмехнувшись, — да куда уже? Оставь деду хотя бы или вон, Вите отдай.

— Я Вите уже всего наложила, — отмахнулась она, пропихивая банку в пакет. — Дед обойдётся!

— Эх ты, — дед картинно нахмурился. — Меня в этом доме только Белка и любит!

— Сейчас как дам! Не мели чепуху, старый хрыч!

Мы с Витей расхохотались. Я спустила с колен дремавшую кошку и поднялась, отряхивая от белой шерсти одежду.

— Лучше бы кошку свою вычесал, — бабушка упёрла руки в бока, с укором глядя на Белку, усердно вылизывающую свою шубку. — Вся квартира в шерсти!

— Вычешу, вычешу...

— Ну, ладно, я пошла, — я ухватилась за ручки пакета, но сдвинуть его с места оказалось непосильной задачей. Казалось бы, всего-то две банки, а тяжесть неимоверная. — Нет, не пошла...

— Давай помогу, — Витя подхватил пакет и легко поднял его. — До дома подбросить?

— Меня там уже ждут.

— Кто?

Я открыла рот, чтобы ответить, но мелодичный трезвон звонка разорвал тишину. Дед было двинулся к двери, но бабушка оказалась проворнее.

— Миша! — радостно воскликнула она.

Мы удивлённо переглянулись и тут же вышли в коридор. На пороге стоял счастливый папа в объятиях бабушки.

— Папа!

Бабушка, сияя, отпустила его. Я сорвалась с места и повисла у него на шее. Мой родной, любимый папа!

— Мышка моя, — хрипло выдохнул он, крепко прижимая меня к себе.