Глава 3. Принцесса и призраки
Карасёв Пётр
17 сентября 1995 год
Я отодвинул стул для Аси, и она села, смущённо вылупив на меня свои большие глаза. Сев рядом, я положил локти на стол, оперевшись грудью о руки. Ася спрятала свои ручки под столом, словно искала там укрытие.
— Ну, — хмыкнул я, — чё будешь? Не стесняйся.
Ася фыркнула, подобно самодовольной стерве, и подпёрла подбородок ладонью.
— Кто сказал, что я стесняюсь? — чуть склонив голову, она одарила меня лукавой улыбкой.
— Да тебя и не поймёшь, — тихо усмехнулся я, невольно задержав взгляд на ранке на её пухлых губах, но тут же поднял глаза. — Мороженое будешь?
— Буду, — кивнула она, смягчившись.
— Слышь, дядь, — гаркнул я официанту, взмахнув рукой. — Одно шоколадное мороженое сюда! — и, наклонившись к Асе, тихо спросил : — Водочки хочешь?
— Ты меня споить вздумал? — нахмурилась она, положив руку на стол.
— Да ты чё, — замотал я головой, но тут же хитро ухмыльнулся. — Хотел бы, увёз бы в другое место.
— Не смешно, Карасёв, — в голосе снова прорезались стальные нотки. — Я вообще-то доверилась тебе и поехала сюда. И туда, — она кивнула куда-то в сторону, ещё сильнее нахмурив тёмные брови.
В груди разлилось какое-то тепло от одного лишь слова "доверилась". Вот так давно я не слышал этого от неё.
— Пошутил я, чё ты. Будешь?
Скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула, она отвернула хмурое лицо. Но в итоге едва заметно кивнула.
— И водочки холодненькой! Щас пару стопок зимней, и хоть в школу не ходи.
Ася продолжала дуться, отвернувшись к окну, которое было через столик от нас. На улице моросил мелкий дождь.
— Ну чё ты? — спросил я, стараясь говорить мягче. — Обиделась, что ли?
Она молчала, как рыба об лёд. Я выдохнул, чертыхаясь про себя, и полез в карман косухи, где грелась Ася. Она уставилась на меня, недовольно скривив лицо. Я достал пачку и показал ей, а после чиркнул зажигалкой, прикурил и протянул ей всё обратно, выдыхая дым. Молча взяв пачку с зажигалкой, Ася сунула обратно в карман.
— Ладно, — наконец заговорила она, не поворачиваясь. — Забудь. Просто... надоело всё это. Эти шуточки...
— Не буду шутить так.
— Тут разве можно курить? — она всё так же не поворачивалась, только косо смотрела на меня.
— Если курю, значит можно?
Ася недовольно цокнула языком, а я лишь усмехнулся в ответ, качнув головой и жадно затянувшись сигаретой.
Официант принёс заказ. Сначала мороженое для Аси, а следом и стопки с запотевшей бутылкой. Пробка выскочила с сочным "чпоком", и мои губы расплылись в широкой улыбке, предвкушая этот кайф. Я разлил водку по двум рюмкам, одну поставил перед ней. Ася посмотрела на меня, потом на рюмку и, решившись, взяла её.
— За что пьём? — спросила она, чуть улыбнувшись. Быстро, однако, у неё настроение поднялось.
— За примирение, — ответил я, чокнувшись с ней.
Мы выпили, и Ася поморщилась, но тут же принялась за мороженое. Я смотрел на неё и думал о том, как давно не видел её искренне улыбающееся лицо. Именно мне. Обычно я слышал лишь всякую хрень, злобные упрёки и ни единого доброго слова в мою сторону.
— Дай, — Асина ладонь потянулась к сигарете, что догорала у меня между пальцев, выпуская тонкую струйку дыма.
Я отдёрнул руку и пепел упал на пол. Ася нахмурилась. Она не курила, ей просто нравился этот ритуал: взять чужую сигарету, сделать пару тяжек, почувствовать вкус табака и горечи, а потом вернуть.
— Зачем тебе? — спросил я, зная ответ заранее.
— Просто так, — пожала она плечами. — Хочу.
Я снова поднёс сигарету к губам, сделал глубокий затяг. Дым обжёг горло и на мгновение заглушил все мысли, оставляя только Шац в моём сознании. Потом я протянул сигу Асе. Она взяла, прикоснулась губами к фильтру и вернула мне. Влажный отпечаток её губ на фильтре казался мне поцелуем, но не в губы. Каждая затяжка напоминает о ней. Я не упрекнул ей за то, что обслюнявила сигарету. Глупо упрекать, когда готов искурить хоть тысячу сигарет, хранящих тепло её губ, лишь бы ощущать её рядом.
Затушив окурок, я плеснул в рюмки водки и мы снова выпили. Ася, привычно поморщившись, снова тут же заела мороженым. В её гримасах было что-то завораживающее, я никогда не мог оторвать взгляда.
***
Я давно закончил — мне ещё садиться за баранку, а Ася продолжила. Половину бутылки выдула сама . И если сначала она ещё морщилась от крепости, то потом просто опрокидывала рюмку за рюмкой.
Разговор разгорелся быстро, как вспышка спички. Ася вывалила мне всё: учёбу, преподавателей, бесконечные завалы. Всё, что копилось у неё внутри, разом вырвалось наружу. Мы смеялись, обсуждая Вавилову и не понимая, как такая тупейшая девка оказалась в этом колледже. А мне Аське и рассказывать было нечего — она и так всё знала. Я просто слушал её пьяную речь, с трудом пытаясь не заржать в голос. Вот такую Асю я ждал всё это время, а не бабку-ворчунью.
Резко Ася замолчала, обронив недопитую рюмку на стол. Водка быстро растеклась по скатерти, впитываясь в потёртую ткань. Я, очнувшись от оцепенения, подхватил рюмку, а остатки промокшей жидкости собрал салфетками. Её глаза, мутные и покрасневшие, смотрели на меня без всякого выражения.
— Петя, — промямлила она, заплетающимся языком, — прости меня за всё. За то как я к тебе относилась.
— Нормально всё, чё ты паришься так? — Я выдавил кривую улыбку, сжимая в кулаке мокрые салфетки. — Я же говорил, если что, обращайся. Разве я когда-нибудь отказывал?
Она пожала плечами, на губах появилась пьяная, расплывчатая улыбка, и она отвернулась, уставив взгляд куда-то в сторону, только не на меня. В отличие от неё, я не мог отвести глаз, откровенно разглядывая её.
— А я и не обращалась.
Я усмехнулся, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Это было так похоже на неё — эта её гордость сраная, эта стена, которую она построила между нами, даже сейчас, когда алкоголь размыл все границы.
— Ну вот, — я кивнул, разглядывая пятно на скатерти, которое уже почти высохло. — А надо было.
Я всегда был рядом, а она – где-то там, в своём мире, куда меня не пускали.
— Ты... ты ведь не сердишься? — её голос стал ещё тише, почти шёпотом.
Я поднял на неё взгляд. В её глазах, несмотря на муть, мелькнуло что-то похожее на надежду. И я понял, что не могу её разочаровать.
— Нет, Ася. Не сержусь. Никогда не сердился.
Я протянул руку и осторожно коснулся её хрупкого плеча. Она вздрогнула, но не отстранилась. И в этот момент, среди разлитой водки и разногласий, я почувствовал, что что-то между нами всё-таки изменилось. Или, может быть, просто стало чуть более явным.
Выражение её лица в миг поменялось, вместе с настроением. Она хихикнула, схватив моё запястье:
— Давай танцевать?
— Танцевать? — хмыкнув, переспросил я. — Прям тут, при всех?
— Да, — кивнула она и прядь тёмных волосы выпала из-за уха. — Давай песню какую-нибудь закажем?
В это кафе я приезжаю редко, разве что по пути кофеёк взять. Потому и понятия не имею, каковы здесь порядки: можно ли потанцевать, заказать песню – ничего не знаю. Однако Аське сложно отказать, глядя в её просительные огромные глазища, похожие на чёрную дыру, затягивающую меня внутрь. Поэтому если откажут — я к херам сожгу эту харчевню.
— Давай попробуем, — я растянул уголки губ, а после постучал по столу ладонью, выпрямившись. — Пацан, подойди-ка!
Парень, принявший заказ с другого столика, что-то вякнул заказывающим и быстро метнулся к нам.
— Да, что-то ещё? — чуть наклонился он ко мне.
— Кто у вас тут администратор?
По его лицу пробежала тень и в моменте он весь напрягся.
— Я. А что произошло?
— Ты? — Я вскинул брови, и смешок сорвался с губ.
Администратор из него был никакой. Скорее, смазливый щегол, больше озабоченный своей причёской, чем чем-либо ещё.
— Извините, что здесь смешного? — нахмурился он, выпрямившись.
Я чуть было не выпалил, как этот хмырь вообще тут за главного, но тут Ася перехватила мою руку. Как будто прочитала мои мысли, качнула головой, мол, не стоит. Я с досадой выдохнул, кивнул ей еле заметно и вперился взглядом в этого типа.
— Музон какой-нибудь заказать можно?
— Извините, но нет.
Я скривился, глядя на него, и злобно буркнул:
— Чё за дыра, где даже музыку нельзя послушать?
— Это не клуб, — последовал спокойный ответ. — Здесь люди трапезничают, а не предаются пляскам.
— Слышь, молокосос, — я вырвал руку из хватки Аси и вскочил на ноги. Парень вздрогнул, испуганно отступая. — Я тебе щас...
— Петя, — Ася, покачнувшись, вскочила следом, — ничего страшного.
Она вообще еле держалась, поэтому я двинул этого хмыря в грудак, чтоб не мешался под ногами, и, цапнув Аську за локоть, притянул её к себе.
— Какое «ничего страшного»? Ты хотела танцевать, — кипел я. — Им чё, сложно хотя бы попсу американскую какую-нибудь включить?
— Значит, не судьба, — она слабо улыбнулась, похлопывая меня по плечу. В лицо сразу шибануло жёстким перегаром, который смешался с дорогим шлейфом её духов — вроде Баккара, если память не подводит.
— В смысле не судьба, Ась? — я обернулся на пацана, который, кажется, насрал в штаны со страха. — Чё вылупился?
— Чего ты как маленький ребёнок, которому конфетку не дали?
Аська тихо хихикнула, как будто листик зашуршал, аж мурашки по коже. Её голова мягко упала мне на грудь, и рядом ладошку свою прилепила.
— Поехали, тут жарко.
— Накрою к хуям вашу харчевню, — бросил я, смерив злым взглядом напуганного пацанёнка. Я бережно взял еле стоящую Асю за плечи, подгоняя к выходу. — Пошли.
Рука уже тянулась к дверной ручке, но неуверенный, словно боязливый, голос послышался за спиной:
— Вы не заплатили.
Я кинул на него взгляд через плечо, аж скулы свело от злости. Надоедливый, сука.
— Хуй тебе.
— Я буду вынужден вызвать полицию! — юнец шагнул к нам, но стоило мне, придерживая Асю, повернуться к нему и сделать шаг навстречу, он остановился. — Оплатите...
Народу было мало, но все эти типы будто прилипли к нам взглядами, как мухи к варенью. И сразу этот базар за спиной — шёпот, переглядки. Чувство, будто в аквариум попал, и все пялятся.
— Ты своими ментами меня не пугай, сопляк, — усмехнулся я, выкладывая всю свою злость. — Я тебе колени прострелю, до телефона не доползёшь.
— Хватит, Петь, — прозвучал тихий голос Аси. — Оплати.
Я завис на пару секунд, залипая в её взволнованные, затуманенные глазищи. Еле оторвав взгляд, полез в карман за кошельком, выудил сотку, скомкал его как огрызок и, смотря прямо в глаза пацану, швырнул под ноги. Только вот купюра отскочила и закатилась под стол, и пацан хмуро посмотрел на неё.
Мы вышли на улицу. Мелкий, как иголки, дождь сразу в лицо залепил, но меня это не остудило ни капли. Наоборот, ещё больше взбесило.
— Петь, ну что ты? — Ася коснулась моей руки, и я вздрогнул, словно от удара. — Ничего страшного, что не получилось потанцевать.
Это значит для меня многое. Она хотела танцевать со мной, мы могли танцевать вместе, я безумно жаждал и жажду этого танца с ней. Но грёбаные приоритеты кафешки всё запороли.
Я ничего не сказал и повёл её к тачке. Каждый шаг — как шанс снова почувствовать её рядом, после долгой разлуки. Обида грызёт изнутри, как будто лимон кислый съел. Облом конкретный вышел, не смог с ней, сука, станцевать и почувствовать её ближе.
— У тебя же есть кассета? — спросила Ася, и в глазах её вспыхнула надежда, робкая и чистая, как у ребёнка, верящего в чудо.
— Ну, — невнятно пробурчал я, кивнув и, хмурясь открыл перед ней дверь. — И чего?
— Давай послушаем?
Она села, не отрывая от меня взгляда. Взгляда, в котором плескалось детское, наивное предвкушение. Глаза действительно блестели, как у маленькой девочки. И в груди, вопреки всему, проклюнулся слабый росток надежды и улыбка тронула мои губы.
— Можем. Щас.
Дверь захлопнулась с глухим стуком. Обогнув машину в три шага, я рухнул на сиденье и снова оглушил салон хлопком. Сев вполоборота, нашарил в бардачке кассету, пальцы наткнулись на шершавый пластик. Закрыв бадрачок, взгляд невольно скользнул вниз, к бледным коленям Аси. Сердце долбило, как бешеное, в ушах тишина, только моё дыхание слышно.
Я вставил кассету в мафон, нажал на кнопку, что-то зашуршало, и салон заполнился знакомой мелодией.
Фары выхватили из темноты мокрый асфальт, в котором отражались неоновые огни вывески кафе. Тачка плавно покатила по улице, впитывая городской движ.
Ася молчала и залипала в окно, пока я изредка косился на неё. В один момент я плотностью повернул к ней голову, и тут меня пробило: полумрак в салоне вырисовывает из её лица какой-то нереально профиль. Она открыла окно, и ветер сразу взъерошил её волосы, сплетая вокруг лица дикий, танцующий ореол. Да даже с разбитой мордой и в зюзю она всё равно нереально красивая.
— Петя, — она повернула голову.
— М?
— Можно Оле, ик! Позвонить?
— Дома, может, позвонишь Оле своей?
— Тебе жалко? — недовольно взвизгнула она, и с силой треснула кулачком по несчастному подлокотнику. — Ну пожа-алуйста!
Я вздохнул, и улыбка тронула мои губы. Злобное и нахмуренное личико Аси давно уже стало для меня привычным, даже каким-то родным зрелищем.
— Для тебя ничего не жалко, — сказал я, бросив на неё взгляд, смягчённый нежностью. — Но превращать мою трубу в свалку номеров не стоит.
— Ах, вот как? — в её голосе зазвенела обида. — Значит, мой номер эту самую трубу тоже засоряет? И мамин? А...
— Вы же близкие, дурочка, — перебил я, стараясь сохранить в голосе тепло. — Там номера по работе и тех, кто близок.
— М-м... Убивать тоже работа?
Улыбка соскользнула с моих губ, как иней с ветвей под лучами солнца.
— Ты правда хочешь это обсудить именно сейчас?
Она лишь сердито отвернулась, закрыла окно и упёрлась лбом в холодное стекло, будто пытаясь охладить внезапно вспыхнувший гнев.
К капризам Аси я давно притерпелся. Её настроение — словно погода в начале осени: то искрится смехом, то одарит нежностью, то вспыхивает гневом. Иногда я даже наслаждаюсь этим. Жизнь с Асей никогда не бывает скучной, она постоянно подбрасывает новые краски, новые впечатления. Рядом с ней я чувствую себя живым, затянутым в какую-то страсть, что ли, и эмоции не дают мне застояться. Но порой мне больно видеть её холодной и отчуждённой.
Город спит, только редкие огни окон напоминают о людях, оставшихся там, в тишине собственных мыслей. А я ловлю себя на мысли, что всё ещё люблю её. Люблю даже больше, чем тогда, когда мы расстались, потому что теперь вижу её настоящей — сильную, мудрую женщину, которой она стала за годы нашей разлуки.
Играют песни Сектора Газа, заглушая звуки двигателя. Она сидит рядом, отвернувшись к окну, и я ловлю её отражение в стекле — лицо закрытое, сосредоточенное, брови чуть нахмурены. Ещё недавно в кафе наши голоса звучали резко, мы смеялись, и я был рад, что Ася рядом. А теперь между нами повисло тяжёлое молчание, которое будто тянется бесконечно.
Сердце колотится быстро, тело напряжено, душа разрывается и уже готова выть. Хочется обернуться назад, вернуть те дни, когда она доверяла, когда каждое мгновение казалось волшебством. Вместо этого остаётся лишь смотреть вперёд, зная, что впереди неизвестность, неопределённость. Смогу ли я когда-нибудь вновь заслужить её безграничное доверие, вернуть утраченное? Этот вопрос терзает меня уже третий год, но тишина — всё, что я получаю взамен. В её сердце живёт другой. От этой мысли душа моя обливается ядом тоски.
Возможно, завтра утром ничего не изменится, но сегодня вечером я чувствую её тепло, ощущаю лёгкое касание руки, которого нет, но оно навсегда останется в моей памяти.
***
Пока мы катались, Ася вырубалась, так и не заговорив со мной. Я безумно захотел ссать, поэтому заехал в первый попавшийся двор и справил нужду кому-то под дом.
Когда я сел в машину, любопытство взяло верх, поэтому я воспользовался моментом и залез в её рюкзак. Внутри оказалось море всякой хрени: кисти, ручки, карандаши валялись вперемешку. Среди всего этого барахла лежал блокнот с её рисунками. Узнаю его из тысячи блокнотов. Сначала подумал полистать, но потом прикинул: ещё в школе она показывала свои рисунки только мне одному, остальным ни-ни. Поэтому и засомневался, хотела бы она вообще показывать сейчас своё творчество. Так что лучше пусть останется тайной, пока сама не захочет, что на вряд ли .
Я дошёл до дна рюкзака и наткнулся на бирочку с цифрой двадцать три. Тут-то я и припомнил, что она забыла свою куртку в колледже, после стычки с Вавиловой. Время поджимало — закрывается он ровно в десять, поэтому пришлось рвануть туда.
Аська так и не очухалась, даже пока я матерился по телефону на Рябу. Эти придурки никак не решат, что делать с калмыками. Те жмут плечами, говорят, ментам они приглянулись и те обещают узкоглазых под крышу взять.
Подъехав к училищу, я закрыл машину. Просто перестраховался, не потому что боюсь, что Аська дёру даст. Просто опасно оставлять машину открытой: вдруг какой чёрт залезет в машину и сделает что-то с упившейся Асей. Хер его знает, кто тут шляется по вечерам и какие тараканы у кого в голове.
Первая дверь оказалась открыта, нормальная такая, широкая. Только зайдя внутрь, рванул следующую дверь изо всех сил — ни фига не идёт. Внутри свет горит, значит, кто-то там ещё сидит. Тогда я принялся колотить кулаком по стеклу, оно аж зазвенело в деревянной раме. Охранник медленно встал из-за своего стола, засунув руки назад.
— Что надо? — Пробубнил глухой голос, когда он наконец подошёл к двери. — Вы кто такой? Раньше не видал вас здесь.
Я мог запросто пнуть эту дверь так, чтоб вся конструкция разлетелась нахрен, потому что выглядит она так, будто держится на соплях. Но зачем мне лишние проблемы? Спокойно и уверенно начинаю разговор:
— Дядь, тут девушка куртку оставила, — демонстрирую охраннику бирку с номером. Тот внимательно присматривается. — Нужно вернуть. Пропустишь?
— Что за девушка? Полностью назови: фамилия, имя, курс, специальность.
Дед уже конкретно начал доставать. Хочется взять его за эти отвратительные жирные усы и выдрать к хуям. Но вместо этого я делаю вдох и тараторю на выдохе:
— Шац Ася, третий курс, художка.
Некоторое время мужик продолжает смотреть на меня с подозрением, но всё-таки лезет за ключами в карман и открывает дверь. Я зашёл внутрь, но тут снова стоп-кадр: охранник вскидывает мозолистую ладонь.
— Давай сюда, сам схожу.
Нахмурившись, я всё же дал эту проклятую бирку. Дед пошёл куда-то, что-то невнятно говоря, хер разберёшь.
Оставшись один, я огляделся вокруг. Большое помещение: почти везде стоят лавочки, здоровущие горшки с растениями расставлены вдоль стен, да ещё и картины висят разные. Некоторые я знаю ещё со школы, на ИЗО показывали, ну и Аська иногда тоже рассказывала про них. Напротив входа широкая высоченная деревянная лестница. Такое ощущение, будто попал в какую-то усадьбу.
Тут вдруг вылезает сторож из-за угла, показывает пальцем на куртку и спрашивает:
— Эта?
Я молча киваю. Старикан потихоньку подходит ближе, ворча себе под нос и суёт мне куртку.
— Забывают сначала шмотьё своё, бирки присваивают, а потом приходят разбираться.
— Чё возникаешь, старый? — Я накинул на плечо куртку и кривовато улыбнулся. — Тебе за это бабки платят так-то.
— Ты чё, как со мной базаришь, щенок? — он начал за спину тянуть руку. Я сразу спалил — у него резиновая дубинка торчит.
Рука на автомате нырнула за спину, вытащила пушку и ему в харю направила. У него глаза на лоб полезли, как у ужаленного, и он замер, как статуя.
— Если узнаю, что ты с девкой моей так разговариваешь, в следующий раз приду и снесу тебе башню нахрен. Усёк, Васёк?
— Откуда... — Он сглотнул с трудом, аж затрясся весь. — Ты знаешь, как м-меня з-звать?...
Я хмыкнул. Взрослый дядя, а элементарных выражений не знает. Ткнув дулом ему в лоб, я свою рожу к его приблизил:
— У меня везде свои люди, Васёк.
***
— Золотце, проснись, — тряс я Асю за плечи.
Она что-то промычала, скривилась и от души засандалила мне по челюсти, я аж зубами скрипнул. Мотнув башкой, я выдохнул с шумом. Челюсть вроде на месте, не сломала. А Шац хоть бы хны, дрыхнет как убитая.
— Шац, бля, подъём!
Только сопит в две дырки. Вдруг её голова вниз поехала, а за ней и всё тело потянулось. Я еле успел подхватить. Она уткнулась лбом мне в предплечье, а рука осталась болтаться.
Я уже минут семь стою возле тачки, как идиот, разбудить её пытаюсь. Видать, вымоталась за день со своей этой хернёй, а водка контрольный в голову дала. Расслабилась конкретно.
Аккуратно положив её голову на подголовник, я открыл заднюю дверь, накинул на плечи её маленькую куртку и сверху надел лямки рюкзака, чтобы она наверняка не слетела по пути. Захлопнув дверь, я подошёл к Асе, подхватил её под колени, засунул руку под спину, а после аккуратно поднял и к себе прижал. Бедром дверь закрыл и к попёр к подъезду. Рукой, что держал её под спину, еле как открыл подъезд. Мне пришлось распахнуть дверь и оказаться за ней, а когда дверь начала закрываться, я быстро юркнул в подъезд. Подъём оказался недолгим, Аська живёт на втором.
— Блять...
Ключи, как назло, в кармане её куртяшки, а руки заняты. Я замешкался, прикидывая, куда её пристроить. Пришлось поставить Асю на ноги и, прислонив её к стене, тут же прижал всем телом, чтоб не ёбнулась. Скинул рюкзак, повесив на руку и стянул куртку. Нащупал ключи, закинул Аськину руку за шею, подхватил под талию, вставил ключи провернул. Ощущение, что я вешалка.
— М-м! — промычала она, вцепившись в мою шею второй рукой. Ася крепко обняла меня за шею, болтаясь на ней. То ли реально спит, то ли притворяется, хуй поймёшь.
Скинув вещи на пол, я захлопнул дверь и потащил её в зал, обхватив за талию, чтоб наверняка не грохнулась с меня. В квартире темень, хоть глаз выколи, нихуя не видно. Пришлось медленно шагать, чтобы не споткнуться об что-то и не дай бог навернуться вместе с ней. Наконец, я прошёл в какую-то комнату, нащупал выключатель и свет загорелся. Типичный бардак: на кресле валяются какие-то шмотки, на столике — журналы, краски и рисунки.
Аська же, как приклеенная, висит на мне, что есть силы вцепившись руками в шею. Пришлось извернуться и дотащить её до дивана. Я рухнул вместе с ней на подушки, стараясь не раздавить её. Аська, кажется, даже не проснулась. Так и лежит, уткнувшись мне в плечо. Пришлось аккуратно отлепить её от себя, как бы сильно я этого не хотел. Скинув с неё ботинки, накрыл пледом. Пусть спит.
Кажется, все жидкости вышли из меня не до конца. Санузел у Шац совмещённый. Поссав, я ополоснул руки и, небрежно стряхнув воду, пригладил волосы пальцами. Взгляд машинально взметнулся вверх, и уголок губ дрогнул в усмешке. Прямо над ванной тянулись бельевые верёвки, увешанные постиранным бельём. Белая майка, чёрные брюки бельё Аси: розовые трусы и бюстгальтер. Незамысловатое бельё, даже простоватое, но стоило лишь представить Асю в них, и они вмиг преображались, становясь до неприличия красивыми.
Аська дрыхла как убитая, но уже головой вниз. Я тихо посмеялся и решил её приподнять, чтоб удобнее было, но тут же мизинцем врезался в ножку столика. Скрип по половицам, как будто огромный диван двинулся, а не маленький столик. Я аж взвыл, хватаясь за ногу и тихо матерясь, но тут Ася резко подняла голову. Глаза круглые, смотрит на меня будто я тут бомбу взорвал. Вот как так-то? Спала, блин, как танк, хрен разбудишь, а тут от этого, блять, проснулась?
Она хлопала глазками, как потерявшаяся овечка, всё так же втыкаясь в меня. Тут уже и я напугался от её растерянного взгляда. Не знаю, поверит ли она в то, что я скажу. Я медленно опустил ногу, боль в мизинце как-то сразу отошла на второй план.
— Чего забыл тут? — Пробурчала она сонным голосом, присаживаясь. Видно, что ещё не отошла. — Как попал?
— Куртка твоя там, — я как-то неуверенно кивнул в сторону. — Ты уснула, я и притащил тебя.
Ася тряхнула головой, прикрыв веки. Она немного пошатывалась из стороны в сторону. Сразу видно, штормит её пиздец, у меня так же на утро после бухича.
— Ни хера не понимаю, — она подняла на меня взгляд.
Я стоял прямо над ней, почти вплотную. И тут в голове сразу картинка: она в том белье, только в нём одном, и больше ни хрена на ней нет... А этот её взгляд, такой невинный и напуганный, только подкидывает жару моим похотливым фантазиям. Тут, опомнившись, отскочил, как ужаленный, и влетел икрой прямо в тот журнальный столик.
— Да ёбаный в рот, — пробурчал я, потирая ногу.
— Петя, — замотала она головой, — какая ещё куртка? Как ты здесь оказался?
— Ты чё, до сих пор в говно? — хмыкнул я и наклонился, опершись руками о колени, вглядываясь в её глаза.
В чёрных глазищах плясали отблески жёлтого света, а на переносице россыпь веснушек. Всё это затмевало её разбитую мордашку.
— Я не понимаю ничего, — пролепетала она и закрыла лицо ладошками, прячась, и откинулась на спинку дивана. — Ты куртку забрал? — Бубнила она в ладони, а язык еле ворочался, поэтому я еле расслышал её слова.
— Ага, — я расплылся в улыбке, не отрывая взгляда, даже когда она спрятала своё личико.
— И ты не взламывал мою... — она осеклась, приложив ладонь к груди и издала какой-то бульк. Но тут же продолжила, будто с надеждой смотря на меня: — Мою квартиру? — Я помотал головой. — Взять силой тоже не хотел?...
— Не, ну... — я пожал плечами, отводя голову, и Ася накрыла мой рот ладонью.
Она потрясла пальцем в воздухе и вскочила с дивана, как ошпаренная, и вмиг слиняла куда-то. Я услышал только скрип двери услышал, а потом — сдавленный кашель. Блюёт. Я сорвался с места и влетел к ней. Картина маслом: сидит, обнявшись с белым троном. Собрав её волосы в кучу, чтоб не мешали, пригнулся рядом. Не самый романтичный момент, конечно, но что поделать, если человек пить не умеет.
Запах, блин, ядрёный. У меня аж глаза заслезились. Я легонько похлопал её по спине, а она только промычала что-то невнятное и с новой силой обняла унитаз. Бедняга, видно, что хреново ей. Когда вторая волна прошла, Ася подняла на меня заплаканные глаза. Смыв, она откинулась на стену. Бледная, как полотно.
— Ты какой день уже бухаешь? — Я присел рядом, осматривая её лицо.
— Четвёртый. Но я не бухаю, — огрызнулась она, вяло ткнув меня в плечо. — Я устала, понял? Надо чем-то это заливать! А сегодня ты споил меня!
Бровь поползла вверх. Я подхватил Асю под локоть, она стала вырываться, руками махать, опять чуть по челюсти не заехала, но я всё равно поднял её на ноги. Встряхнул слегка за плечи, а она смотрит на меня, как побитая собака, жалобно так.
— Видела, как батя Юрки в запое сколько лет уже? — Я говорил жёстко, как училка какая-то. — Тоже хочешь конченой стать?
— Я не конченая! — Взвизгнула она и со всей дури толкнула меня. Я аж глаза вытаращил от неожиданности. — Следи за языком! Задолбал ты меня, козёл, обзывать!
Где я её оскорблял, хрен пойми. Но тут, видать, за живое задел.
— Правда глаза режет? —Я прищурился, наклонившись к ней. — Хочешь алкашкой стать, как твой любимый Ван Гог? Во! Художница-алкашка...
Договорить не успел. Её улак прилетел прямо в табло, и прилетел прям от души. Я отшатнулся, потирая челюсть. Боль пронзила висок, всё вокруг немного поплыло. В её глазах ни капли раскаяния, только злость, перемешанная с горечью.
— Ну и чего ты добилась? — Процедил я и проглотил кровь, поморщившись от неприятного вкуса. — Легче стало? Теперь можешь спокойно дальше в бутылку смотреть?
Она молча смотрела исподлобья. Видно, что внутри бушует ураган. Руки трясутся, губы дрожат, будто сейчас разревётся. Но нет, держится. Упрямая зараза.
— Знаешь что, — я сделал шаг к ней. — Хватит уже себя жалеть. Хреново тебе? Да всем хреново! Мир такой, понимаешь? — Я подошёл вплотную, взял её за плечи, смотря прямо в глаза. — Слышишь меня?
В ответ только хриплый всхлип. Но я вижу, что мои слова доходят до неё. Я не хотел причинить ей боль, осквернить её душу. Я лишь не хочу, чтобы она упала в ту яму, которую она сама себе копает.
— Я не хочу быть алкашкой, — вдруг заплакала она, нервно мотая головой, зажмурив глаза.
Ну вот и достучался. Только легче мне от этого ни капли. Наоборот, ком в горле встал, и слова куда-то пропали. Инстинктивно притянув Асю к себе, я крепко обнял её.
Её тело сначало напряглось, будто пружина, готовая сорваться. А потом вдруг обмякло, и она уткнулась мне в плечо, зарываясь лицом в свитер. И заплакала. Настоящими, горькими слезами. Не пьяными рыданиями, а искренним, чистым криком души.
Я молча обнимал её и гладил по голове. Какие тут слова? Всё и так понятно. Ей сейчас нужно просто почувствовать, что она не одна. Что есть кто-то, кто готов её поддержать. Походу её хлюпик не может этого сделать. Может, так я смогу загладить свою вину перед ней?
Я отстранился и вытер большим пальцем её щеки от слез. Я смотрел в глаза, полные боли.
— Я не хочу, чтобы ты заживо закопала себя, — прошептал я, — ты мне ещё живая нужна, — я хмыкнул, а она в ответ, шмыгнув носом.
Я снова обнял её, уже не так крепко, а скорее бережно, боясь спугнуть эту хрупкую искренность, которая пробилась сквозь броню алкогольного опьянения.
— Прости меня, — тихо сказал я, чувствуя, как вина снова подступает к горлу. — Я не хотел тебя обидеть. Просто я волнуюсь за тебя. За то, что ты с собой делаешь.
— Ты меня прости, — она приподнялась на цыпочках и положила подбородок на моё плечо. — Прости, что ударила, — она тихо засмеялась, а я только прикрыл веки, улыбнувшись. — И за то, что так относилась к тебе...
Что-то внутри меня стукнуло. Настоящая надежда, что ли... Сейчас мне тепло так, по-домашнему. Будто все эти движухи, всё дерьмо последних недель просто приснилось. И сейчас мы снова те школьники, которые бегали за ручку, целовались в подъезде и мечтали о будущем.
— Да ладно, чего уж там, — я старался не выдавать, как сильно меня тронули такие простые слова. — Ты же знаешь, я отходчивый к тебе. Просто не хочу, чтобы ты себя гробила. Ты же у меня одна такая, бешеная.
Она прижалась сильнее, носом уткнувшись в шею, от чего мурашки побежали по коже. Этот жест всегда действовал на меня безотказно. Сука, как же я скучал по своей ласковой девочке. По той, которая смеялась до слёз и поддерживала меня во всем. А не по этой тени, у которой в глазах одна ненависть.
— Обещаешь больше так не делать?
Она недолго помолчала, а потом прошептала:
— Обещаю. Только... Побудь со мной сегодня, ладно? Просто побудь рядом.
Я удивился. Раньше на порог не пускала, а сейчас просит остаться с ней.
— Лады, — прохрипел я, стараясь скрыть волнение, как школьник. Да даже в школе я так не переживал.
***
Пока Ася умывается, я с горем пополам раздвинул старый диван. Как только денег подавлят, куплю ей новый. Я кинул подушки и одеяло, и от нечего делать тихо вышел из комнаты.
Рядом с залом была маленькая комнатка. Я приоткрыл дверь и зашёл в неё. Она совсем девчачья, даже и не скажешь, что тут когда-то жила такая девушка как Ася. Шторы на карнизах висели бледно-розового цвета, давно выцветшие обои местами были разрисованы всякой всячиной. Только по этому можно понять чья эта комната. Высокая скрипучая кровать стояла пустая, только застеленная клетчатым пледом. Видно, что никто на ней давно не спит. На стене над кроватью висело несколько выгоревших от солнечных лучей плакатов: Кино, Форум, Алла Пугачёва и Пуссикэт. Взгляд остановился на столе — там пылился старый светильник. Недолго думая, я хапнул его, прикрыл за собой дверь и поволок эту хрень в зал.
Светильник, надо сказать, выглядел так себе. Эдакая бронзовая закорючка с ободранным абажуром. Я присел на корточки, поверх всякого хлама на журнальный столик поставил светильник, воткнул вилку в розетку, и он сразу же включился. Кажется, когда-то Ася его просто выдернула из розетки, даже не выключив.
— Спасибо, что диван раздвинул.
Меня передёрнуло и я подскочил на ноги, резко развернувшись. В проёме стояла Ася, распускающая свои волосы из хвоста. Пара волосин прилипли к мокрому лбу. На ней болталась футболка, тонкая и вытянутая так, что почти до колен доставала. Она склонила голову, заглядывая мне за спину.
— Ты его где взял? — Вскинула она брови, пальцами проводя по волосам. Такие красивые и длинные...
— В комнате твоей.
Она стрельнула улыбкой, вырубила свет и нырнула в комнату. Я залип, как приклеенный, пялясь на её стройные ноги, торчащие острые ключицы и распущенные волосы.
— Так и будешь столбом стоять? — Ася плюхнулась на диван, тот жалобно скрипнул под её задницей.
Вчера чуть ли не в репу давала, орала, как резаная, а сегодня зовёт прилечь рядом. Как будто тумблер какой-то переключили.
— Петь, — прошептала она моё имя так, что у меня аж мурашки по коже побежали.
Я подошёл к дивану, как по минному полю и сел напротив Аси. Диван заскрипел подо мной уже конкретно. Футболка на Асе болтается, как на вешалке, но при этом из-за света, который падал на неё, все бугорки и впадинки видно: тонкая талия, круглые бёдра и грудь. Вот бы сейчас схватить их в ладони и сжать так, чтобы Ася заскулила. Сука, у неё же хахаль есть, стрёмно!
Но всё же на что-то решаюсь: тяну её за собой и укладываю рядом. Сердце колотится, как бешенное. Ася, кажется, сейчас будто вырвется. Но она, на удивление, послушно легла на спину, положив голову мне на грудь.
Я чувствую, как её волосы щекочут мою шею, и стараюсь дышать ровно, чтобы не выдать своё волнение. Она такая маленькая, хрупкая, хочется крепко обнять и спрятать от всего мира.
Тишина давит на уши, в голове роятся мысли. Что это вообще такое? Она что, издевается надо мной? Или ей действительно нужна моя поддержка? Все дни вспоминаются как страшный сон, а сегодня она лежит рядом со мной, такая нежная и беззащитная. Зайцев Лёха... Может, она напиздела мне про их мутки?
Я осторожно гладил её по волосам, чувствуя их шелковистую текстуру. Я замер, когда она вздохнула, перевернулась на бок и прижалась ко мне.
Кажется, время остановилось. Мы просто лежим, чувствуя тепло друг друга. Это всё как будто сон какой-то. Не могу поверить, что она здесь, рядом, сейчас. Тыщу раз подкатывал к ней, а теперь как школьник, ей-богу. Со времён, когда ещё в школу ходил, забыл, каково это — обнимать её, вот так лежать вместе. Крышу просто сносит.
Я прижался носом к её мягкой макушки, от которой шампунем и духами тянет, аж башню сносит. Я закрыл глаза, поглаживая её по спине. Хочется опустить руку ниже, сжать её бёдра, но нельзя. Хочется с ней всего, а нельзя.
Знаю, что пацаны там гоняют, ждут меня, чтобы разрулить тему с калмыками и их барахлом. Да пошли они все лесом, потому что сейчас мне в кайф как никогда. Да даже лучше, чем когда мы с пацанами у Михалыча шишки дуем, а потом сметаем всё, что он на стол выставил, после плотного покура. Мой наркотик лежит рядом. Интересно, она вообще думает про меня так же, как я про неё? Хотя вряд ли.
Я пялился в потолок, разглядывая маленькие трещины. Ася думала о своём, рисуя узоры на моей груди. Это приятно. Но было бы приятнее, если бы она дотрагивалась до моей голой кожи. Беспокойство окончательно стихло, и меня потянуло в сон. Глаза стали слипаться, и я широко зевнул.
— Петь.
— М? — хрипло промычал я, борясь со сном.
— Ты же понимаешь, что я не просто так попросила остаться? — Ася перевернулась на живот, кряхтя и морща нос. Её руки легли мне на грудь, а я всё так же гладил её по спине.
— Возможно, — небрежно пожал плечами я, подложив руку под голову, чтобы было удобнее смотреть на Асю. — Ради чего?
Она жевала губы, а я терпеливо ждал. Может, сейчас она скажет то, чего я жду так долго? Уголки губ невольно дрогнули в еле заметной улыбки от этой мысли.
— Я люблю тебя, Петь.
Внутри будто всё встало колом, а сердце вообще заглохло на секунду. Никогда, сука, никогда мои мысли так точно не совпадали с реальностью. Сказать, что я был в шоке — ничего не сказать. Я, наверное, выглядел как идиот, потому что моргал как сова и не мог ни слова вымолвить.
Ася смотрела на меня, и в её глазах плескалась тревога, будто она только что прыгнула с тарзанки и ждала, оборвётся ли веревка.
— В натуре? — Выдавил я наконец. Голос сел, противно запищал. Пришлось откашляться, чтоб нормально спросить: — Ты сейчас серьёзно?
Ася еле заметно кивнула. Но мне хватило. Я быстро сел, а она за мной. Ася сидела на коленях, прижавшись своим ребром к моему. Руки сами собой потянулись и ладони обхватили её талию. Мои глаза будто прикованы к ней, а она молчит и сама боится, хотя мой ответ явно знает.
— Только скажи, что это не пьяный бред, — голос мой дрожал, как у пацана.
— Нет, — Ася мотнула головой и растянула губы в улыбке, — правда. Я всё ещё люблю тебя. Просто... — Она опустила голову, и я приложил к её щеке ладонь и она прижалась к ней. — Обиду держала. Я... — Её глаза поднялись на меня и заблестели от наворачивающихся слёз. — Дура я, Петь.
— Дура, — шепчу я, усмехнувшись, и большим пальцем глажу её щеку. — Но моя дура.
Запустив пятерню в её волосы, надавливаю на затылок, притягивая к себе. Она послушно пододвинулась ближе и своей грудью прижалась к моей, обхватывая ладонями мою шею. И вот, спустя несколько лет, я накрываю её губы своими. Такие же пухлые, с привкусом мятной пасты, как я и помнил.
Этот поцелуй был как торнадо, снёс к чертям всю нежность. Чисто зверский голод, дикая тоска и, наконец, прорвало — то, что мы оба так долго хоронили в себе. Я вцепился в её губы, кусая и оттягивая их, как будто это последний глоток воздуха, и она отвечала мне с тем же безумием. Как будто плёнку отмотали назад, и мы опять те самые школьники, готовые сгореть нахрен в огне нашей любви.
Она прижималась ко мне, вцепившись пальцами в мои волосы на затылке. Оторвавшись от неё, чтобы отдышаться, я уткнулся носом в её волосы, в этот до боли знакомый запах. Сжав её упругую задницу, посадил к себе на колени, разведя её бедра по бокам. Она повернула голову ко мне, и мы встретились носами. Её глаза — два тёмных омута, в которых я тону без остатка.
Всё вокруг исчезло. Остались только мы, наши тела, наши чувства, вырвавшиеся наружу после долгого молчания. Я чувствую её тепло, её дрожь, её желание. Моё сердце колотится так, словно пытается вырваться из груди. Каждая клеточка моего тела кричит о ней.
Она тихо стонет, когда я начинаю целовать её шею, покрытую мурашками, и спускаюсь ниже, к ключицам, вдыхая её запах, который сводит меня с ума. Её руки, задравшие свитер, блуждают по моей спине, царапая кожу. Её губы снова впились в мои, накрыли с головой. Уже не та грубость, не тот напор. Сейчас всё мягче, будто она боялась сломать меня. И я, блин, таял от этого нежного прикосновения, как мороженое на солнце.
Мы падаем на диван и, оседлав меня, она всё так же не разрывает поцелуй. Нам нужно друг в друге всё и сразу. Никаких прелюдий, никакой нежности. Только животная страсть, потребность быть вместе, слиться воедино.
В этот момент как током прошибает: да никуда она и не девалась. Всегда была где-то здесь, в душе, в сердце. И сейчас, когда она рядом, я впервые за долгое время чувствую себя в своей тарелке, полным от и до, и пиздец каким счастливым.
Моя рука, как будто сама по себе, нырнула под футболку Аси, скользнула по её заднице, взбираясь выше по спине. Она попыталась отцепиться от меня, но я плотно прижал её к себе, чётким движением пригвоздив ладонью к затылку. Никуда ты не денешься.
Вдруг нас будто током шарахнуло, и мы вздрогнули, оторвавшись друг от друга — мой телефон зазвонил, как назло. Аська так и сидела на мне верхом.
— Да похер, — буркнул я.
Я приподнялся, держа её за плечи, и опять потянулся к её губам, но она отвернулась.
— Бери трубку.
— Подождут, — прошептал я, не отводя глаз от её влажных губ. Ну, просто грех не поцеловать. И снова облом, она опять отвернулась.
— Ответь уже, — настаивала она.
Я зло выдохнул, когда Ася слезла с меня, а после схватил телефон, прицепленный к джинсам. Вытянув антенну зубами я рявкнул:
— Алё, чё надо?
— Карась, тут... — Ряба осёкся на полуслове, и тут же в динамике заверещал осипший голос Михалыча: — Чё копыта тормозим?! Пусть шевелит булками, да поживее!
Я прикрыл глаза, массируя переносицу. Ну ё-мое, Михалыч, как всегда, в самый неподходящий момент. Вот же старый хрен!
— Сейчас буду.
Убрав телефон, я заметил как обеспокоено Ася смотрит на меня.
— Прости, — выдавил я, чувствуя, как волна раздражения на Михалыча схлынула, оставив лишь горький осадок. Подтянув Асю за талию к себе, я поцеловал её в висок. — Нужно ехать.
— Ты же приедешь? Ты же расскажешь, что случилось? — прозвучал её голос, полный надежды, такой же чистой и трепетной, как у маленькой девочки, верящей в сказку.
— Конечно, Золотце.
***
Я толкнул стеклянную дверь, и она подалась, впуская меня жаркую сауну. Михалыч, словно морская звезда, распластался на верхней полке.
— Сергей Михалыч, можно? — ответа не последовало, и я шагнул внутрь. — Мы этих спортсменов частично положили.
Михалыч с кряхтением приподнялся, свесив распаренные ноги.
— Насколько частично?
— Ну, — я пожал плечами, выписывая неопределённый жест в воздухе, — на вскидку... Рыл шесть точно отъехало.
Михалыч кивнул, устремив взгляд в какую-то невидимую точку на стене. Я замер в дверном проёме, ожидая решения. По хребту пробежала струйка пота, и я невольно поморщился. Пекло, как в аду.
— Ты туда или сюда? — Михалыч недовольно махнул рукой. — Чё пар выпускаешь?
Я прикрыл дверь и опустился рядом с ним, положив ладони на колени. Под шерстяным свитером и кожанкой тело немедленно начало плавиться.
— Жарковато, — заметил я, но Михалыч продолжал сверлить взглядом пустоту. В кармане зазвонил телефон. — Извините, отвечу?
— Ответь, — разрешил Михалыч, — только тут трубка отсыреть может.
— Тогда выйду?
— Выйди.
Я глотнул прохладного воздуха, вынырнув из сауны, словно из кипящего котла.
— Да, слушаю.
— Алё, Петь, это Дмитрий.
— Сергей Михалыч, — тихо окликнул я, прикрыв динамик ладонью, — главный спортсмен.
Михалыч остановился у лестницы, ведущей в бассейн, и молча кивнул, бросив полотенце на лежак.
— Да, Дим, чё стряслось?
— Слышь, мы тут не поняли, — заорал спортсмен в трубку. — Вы чё, войны захотели, а?!
— Чё захотели? — рявкнул я в ответ.
— Ну, в плане, — спортсмен сбавил тон, — я не то сказать хотел. Просто, ну... Не обязательно же сразу так по беспределу-то!
— Дим, ты чё звонишь-то, короче?
— Короче... Мы же можем с Сергеем Михалычем как-то договориться?
Я отстранил трубку от уха и, вытянув руку, шёпотом окликнул Михалыча, который неторопливо рассекал воду вдоль бортика бассейна.
— Ну, мы готовы обсуждать, — продолжал гнуть свою линию спортсмен, — если у вас там какие-то претензии к нам имеются.
— Скажи, будет стрелка после похорон, — невозмутимо произнёс Михалыч, проплывая мимо.
Я снова приложил телефон к уху, застыв на месте.
— Дим, вы сейчас своих хоронить будете наверняка, да?
В трубке повисла долгая тишина, но я терпеливо ждал.
— Да, будем, — наконец, прозвучал глухой, подавленный голос.
— Ну вот и давай после этого, а я с Сергеем Михалычем поговорю.
Вопросительно взглянув на Михалыча, я присел на корточки у края бассейна.
— Скажи, я типа согласен.
— Слушай, Дим, — произнёс я как можно более нейтральным тоном, — Сергей Михалыч в принципе готов разговаривать.
— Да я... Я понял. Спасибо.
— Не за что, Дим! — хмыкнул я и сбросил вызов.
Михалыч, рассекая воду руками, ждал окончания моего разговора.
— Петюня, а ты бы как поступил?
— С ними? — я вскинул бровь, сжимая в руке телефон.
— Ну конечно, с ними! С кем ещё-то?
— Ну, они пацаны, конечно, понторезы, — я прищурился, устремив взгляд в потолок, — но у них автотрафик хорошо пошёл! — широко улыбнулся я, взглянув на Михалыча. — Все тачки через них идут. Значит, башка у них варит. Я бы их на процент поставил, пусть отстёгивают.
— На процент? — с насмешкой переспросил Михалыч. — Не, Петюнь, мы по-другому сделаем, — с хищной улыбкой он облизнул губы, подняв на меня взгляд. — На похоронах их всех и уложим, под чистую, под ноль!
Я вытаращил глаза. Михалыч всегда по жести рубил, но это...
— Сергей Михалыч... — я старался говорить спокойно, без надрыва, хотя внутри всё клокотало. — Но я же только что им пообещал. Да и на похоронах... Это как-то не по понятиям. Пацанов хоронят, это святое.
Убийство в нашей сфере — это объявление войны, а война — это всегда кровь, потери и хаос. Только этого нам и не хватало — ввязаться в междоусобную грызню.
Михалыч хмыкнул и подплыл ближе. Выплюнув попавшую в рот воду, он положил локти на край плитки.
— Вот учу я тебя, учу... — Михалыч поджал губы и покачал головой. — А всё без толку. Они ведь нам этого никогда не простят. Ни-ко-гда. Потому что завтра, когда зубки да коготки у них вырастут, — от его пристального взгляда по коже побежали мурашки, — в мешок их уже будет трудно засунуть.
Предложение Михалыча устроить бойню прямо на похоронах вызывало у меня настоящий ужас. Это будет не просто убийство, это будет акт предательства доверия, нарушение священных традиций нашего дела. Даже если раньше я считал такие вещи нормой, сейчас внутренний голос говорил другое: это неправильно, опасно и совершенно бесполезно.
Вот только моё мнение никого особо не интересует. Михалыч уже принял решение, и пытаться переубедить его бесполезно. Всё, что остаётся, — играть роль послушного исполнителя, надеясь, что однажды удастся выйти из игры целым и невредимым. Однако глубоко внутри я понимал, что этот путь ведёт только к одному итогу: либо победа ценой человеческой совести, либо полное уничтожение.
На старости лет по башке Михалычу пиздануло не по-детски, башню ему сорвало напрочь. Теперь вообще без тормозов, берегов не видит, как будто в космосе откинулся.
***
— О, Пeтькa! — зaулыбaлся Рycлaн вecь cвeтящийcя, чaвкaя чeм-тo.
Я зaбил нa нeгo, зaхлопнyв зa coбoй двepь и кидaнyв ключи нa кoмoд. Мой взгляд зацепился за вeшaлкy, гдe cpeди нaших кypтoк виceлa чyжaя. Цaпнyв eё зa pyкaв, я пoвepнyлcя к Рycлaнy.
— Чё зa хpень? Ктo пpипёрcя?
— Там Юрка c Виктором, — oтвeтил oн, a пoтoм влoмил eщe кycищe бyлки.
Tyт вo мнe пpoбилo пpoбкy. Сyкa, чтo этoт мeнт гaшёный ceбe пoзвoляeт?
— C этoй гнидoй мycopcкoй? — нacypoвил я бpoви. — Он чё, не понял меня, да?
— Чего такое? Что кричим?— зaтapaxтeлa мaть, выныpнyв из кyxни, — Чтo cлyчилocь?
— Ничeгo, — oтpeзaл я, чyя, кaк нoздpи шумно зaгyдeли.
— Чтo тaкoe? Они кинo пo видику смотрят, ceйчac ужинать бyдeм вce вмecтe. Чего ты кричишь?
— Чтoб я c этим ментом за один стол сел? — выпалил я, пoкaзaв пaльцeм в cтopoнy комнаты братьев. — Maм, ты чё?
Maть пepeкинyлa пoлoтeнцe чepeз плeчo, лeгкo тoлкнyв мeня лaдoнью в грудь. Онa нaхмypилacь, бeгaя глaзaми пo мoeму лицу.
— Ты чё рявкаешь?
— Не рявкаю я! Я нe въeзжaю, я дoмoй пpипёpcя или в мусарню?
— Угoмoниcь, пoжaлyйcтa, — мaть вскинула pyкy впеpёд, oбopyбив мeня. — Этo eгo друг. У нeгo cвoи друзья, y тeбя cвoи, понял?
— Дa, y мeня cвoи, — зaкивaлcя я, щepяcь нa мaть, — тoлькo oни здecь кинo нe смотрят.
— Так-то пусть приходят, я чё, пpoтив чтoли, — влeз Рycлaн, yлыбaяcь.
— Слышь, Aллaдин, — взopвaлcя я, нe cдюжив, — ты чё cвoй нос загнутый cyёшь кyдa нe пpocят, a?!
По плeчy пpилeтeл штaмп пoлoтeнцeм, a зaтeм eщё oдин.
— Рoт зaкpoй cвoй, я cкaзaлa! — opaлa мaть.
— Я закрыл!?
— Дa!
Из кoмнaты вышмыгнyл нa иcпyгe Юpa. Я чёткo yвидeл, кaк мeнт пoдcмaтpивaeт из кoмнaты.
— Народ, а что случилось ?
— Что случилось? — c гpoмкoй кaк c apмaтypы ycмeшкoй, cпpocил я, рванув к бpaту. — Я тeбe, cвoлoчь, гoвopил, чтo кoгдa я дoмa, чтoб ты cвoих мусоров нe водил, а?
Я вцепился pyкoй в плечо бpaта и толкнул eгo к шкaфy тaк, чтo двepи зaгpeмeли.
— Дa, гoвopил, тoлькo никто не знaeт, пpипpёшьcя ты или нeт! — зaшёлся Юpa, yпepшиcь в мeня взглядoм. — И я не обещал!
— Кopoчe, выпpoвoжaй eгo oт cюда, или я caм этo cдeлaю!
Maть щeдpo xлecтaнyлa мeня пoлoтeнцeм, oт чeгo был cлышeн звонкий шлепок пo кyртке.
— Пeтя!
— A чё этo я дoлжeн eгo выгонять? — cкocилcя Юpa, кaк бyдтo дpaзнит мeня.
— Пpaвильнo, Юpoчкa, нe нaдo никoгo выгонять, — взбoдpилacь мaть, pacкинyв pyки мeждy мной и Юpой. — это пусть Пeтя успокоится.
— Он зa справедливость, — пepeбил Юpa мaть. — A вы кaк шакалы!
Moё терпение лопнуло. Юра мoг распиздеть мaтepи o вeщax, o кoтopыx eй вooбщe нe cтoит знать. Я cцaпaл Юpy зa шквapник и, взмaxнyв кyлaкoм, зapычaл:
— Пасть закрыл свою!
— Хватит! — зaapтaчилacь мaть, гopaздo cильнee пpикладвывая yдapы пoлoтeнцeм, дa eщё выпихнyв мeня, oт чeгo я oтшaтнyлcя. — Я тeбe ceйчac пoкaжy! — пpилeтeл eщё oдин тyмaк в гpyдь, a зaтeм тaкой же пocлeдoвaл Юpe. — И тeбe тoжe!
Лютая злость клокотала вo мнe, нo ничeгo нe ocтaвaлocь бoльшe, кaк пpoжигaть бpaтa злoбным взглядoм, cжимaя кyлaки и чeлюcть.
— Как собаки! — зapычaлa мaть, пpoвeдя лaдoнью пo вoлocaм, a зaтeм eщё paз треснула по мне.
Я чувствовал, как закипает кровь. Ненависть плескалась во мне, готова была выплеснуться наружу, затопить все вокруг. Мать мечет полотенцем, пытаясь утихомирить бурю, которая поднялась из-за мента. Сжимая кулаки до хруста костей, я понимаю, что не могу ничего сделать. Не могу поднять руку на мать, не могу по-настоящему врезать Юрке, хотя руки чешутся. И, сука, не могу пойти и набить хлеборезку этому менту. Аська же всё-таки потом обидеться.
— Господи боже мой... — прошептала мать, и в голосе её звучала усталость. Она прижала руку ко лбу и побрела к дивану. — Что у вас в голове вообще? Что происходит? — тон её, с каждой секундой набирая силу, превращался в грозу. — Вы можете вообще хоть немножко друг другу навстречу идти?
Она закрыла лицо ладонью, и из груди ее вырвался тяжелый, надрывный вздох. Я оторвал взгляд от нее и взглянул на Юру, а затем перевел его на Руслана, застывшего в дверном проеме. Лишь сейчас я заметил его. Перепуганный до полусмерти, словно заяц, удирающий от голодного волка.
Я шагнул к Юре, и тот, вскинув подбородок, встретил мой взгляд с вызывающей дерзостью. Я стоял вплотную, обжигая его лицо своим гневным дыханием.
— Мента своего выводи, — процедил я сквозь стиснутые зубы.
Брат толкнул меня в грудь, и я, пошатнувшись, отпрянул, провожая его взглядом, пока он не растворился в дверном проёме комнаты.
— Руслан, выйди, — устало велела мать младшему, махнув рукой. Он молча кивнул и скрылся. Мать подняла на меня измученные глаза, под которыми залегли глубокие тени бессонных ночей. — Скажи, Петя, почему ты так к Виктору относишься?
— Ма, да он сука поганая...
Мать, словно ужаленная, вскочила с дивана. Подбежав ко мне, она дрожащей рукой зажала мне рот, но я тут же с грубостью отбросил её руку.
— Ты об Асе подумал? Он её брат! — отчаянно кривала она шёпотом. — Если о нас ты не думаешь, то хоть о ней подумай!
— Причём тут Ася? — я опустил глаза, закусив губу. — Она не виновата, что у неё брат мент сраный.
— Рот закрой! — продолжала шипеть мать, словно змея, готовая к броску. Она, запрокинув голову, жадно глотнула воздуха и, выдохнув, обреченно замотала головой. — Нет, Петя. Ты ни о ком не думаешь. Только о себе.
Не успел я возразить, как из комнаты вышел Витя. Наши взгляды скрестились, он немного прошёл вперёд и замер возле нас.
— Оставь уже Асю.
— А то чё? — с вызывающей наглостью спросил я, растянув губы в хищной усмешке. Мент открыл было рот, но я безжалостно прервал его: — А чё, если я её только что трахал? — громогласно заявил я, наслаждаясь произведённым эффектом.
Мать громко ахнула, накрыв рот ладонью, с кухни донёсся топот, словно там пронеслась обезумевшая конница, а Юра застыл в дверном проеме, и глаза его метали молнии. Витя сделал шаг ко мне, сокращая между нами расстояние.
— Ты что только что делал?