Мы нарисованы кровью

17 сентября 1995 год

— Ты на сколько заскочила? — поинтересовалась бабушка, отключая взбурливший чайник.

— На часок. Может, меньше, — отозвалась я, доставая из шкафчика две кружки. — У меня пары с двенадцати.

Бабушка разлила кипяток по кружкам, которые я уже поставила на стол, и щедро плеснула заварку. Мы устроились за столом, каждая со своей чашкой. Бабушка с тихим кряхтением опустилась на стул, а я присела напротив.

— Сегодня не работаешь? — спросила я, отпив горячий чай.

— Люська меня подменила. Давление с утра скачет.

— Таблетки-то хоть пьёшь?

— Куда я денусь, — кивнула она. — Дед твой цербер, сам приносит, следит.

Я улыбнулась и, взяв печенье, надкусила его, запивая чаем.

— Это... Витьке-то я вчера звонила, голос какой-то у него поникший, да ещё и злой. Что стряслось? — бабушка встревоженно посмотрела на меня. — Всё от нас скрывает, чтоб не волновались. Может, тебе он что рассказывает?

Губы невольно сжались в тонкую линию. Рассказывать бабушке о нашей ссоре не хотелось. Только лишний раз её расстраивать, а потом выслушивать нотации о том, как надо жить дружно, даже если скажу, что уже всё наладили.

— Да, наверное, на работе устал, — соврала я, подперев подбородок ладонью. — Он и меня не всегда держит в курсе.

— В гости совсем не заглядывает, — в голосе бабушки прозвучала неприкрытая грусть, отразившаяся и в её взгляде. — Соскучились мы по нему.

Я попыталась ободрить её мягкой улыбкой и вздохнула.

— Я ему обязательно скажу, чтобы зашёл. Просто, видимо, закрутился совсем на работе. А вчера почему не позвала?

— Асюнь, да говорю же, сердитый какой-то был, — с досадой махнула рукой бабушка. — Не стала наседать.

Едва заметно нахмурившись, я решила, что сама наведаюсь к нему и приведу за руку к бабуле.

— Ты ему передай, — продолжала она, — мы всегда его ждём.

— Конечно, передам. Сегодня же зайду и передам.

— Мишка мать вашу знакомить привёл, — бабушка хрипло прокаркала, и смех её зазвенел старческим колокольчиком, — а с ними Витька маленький, за ручку держится, глазёнками хлопает. Тут мы сразу его и полюбили, сердцем приняли, как родного. Стеснялся нас сначала, в Лилю с Мишкой вцепился, боялся всего, как воробушек.

Тут вдруг она опустила глаза, словно пытаясь скрыть слёзы, которые готовы были пролиться в любой момент. Сердце у меня сжималось, глядя на это. Бабуля совсем раскисла, когда папу посадили, а мама ушла от нас. Её плечи дрожали, и я видела, как она старается сдержать слёзы, но они всё равно катились по её щекам. В этот момент я почувствовала всю тяжесть её боли и одиночества, и мне стало невыносимо больно видеть её такой.

— Ну бабуль, — я поднялась и обняла её со спины, легонько коснувшись губами макушки. — Что с тобой? Всё ведь хорошо было.

— За вас всех сердце болит, — всхлипнула она. — Маленькие вы для нас ещё.

— Бабуль, — я присела на корточки с тихим вздохом, — ну правда, пора уже привыкнуть, что мы давно не дети.

— Не могу я. Не понять тебе, — она смахнула сухими пальцами слезинку. — Вот будут у тебя свои внуки, дети, тогда поймёшь.

— Ну пожалуйста, не начинай, — я выпрямилась. — Я же когда могу прихожу, рассказываю о себе и о Вите.

— Витька, конечно, уже взрослый парень, а ты? Восемнадцать лет недавно треснуло, ты ещё дитя.

— Ба-а... — проныла я, закатывая глаза. — Ты у нас сама как дитя малое, ей-богу. Глаз да глаз за тобой нужен. Давно тебе пора бросить эту работу, вон, здоровье совсем ни к чёрту стало.

— А деньги кто домой приносить будет? Дед сам уже скоро развалится. Тьфу! Старый как пень трухлявый.

— Да ладно тебе переживать-то так сильно. Деда у нас как мальчишка молодой ещё. А денег вам много надо что ли? — я улыбнулась, стараясь подбодрить её. — Дед нормально зарабатывает. Вот увидишь, скоро у них всё наладится и как раньше получать будет. Витя денег подкидывает вам, я тоже когда могу. Папа выйдет, тоже помогать начнёт. Главное, чтоб мы вместе были, друг друга поддерживали. Так ведь лучше всего и получается справляться с трудностями.

Бабушка с любовью посмотрела на меня, тянув губы в слабой улыбке. Она подозвала рукой меня к себе и заключила в объятиях. Я немного присела, чтобы было удобнее.

— Приходи почаще, Асюнь. Не забывай нас, старых, ладно?

— Обижаешь, бабушка. Я же стараюсь чаще заглядывать, просто жизнь такая закрутила-завертела... — ответила я ей слегка виновато. — Но ты звони сразу, если что, я же рядом живу.

— Моя маленькая, — ласково сказала бабушка, поглаживая меня по спине. — Мы тебя любим, понимаешь? Поэтому и хочется видеть почаще...

— Хоть каждый день?

— Хоть каждый день, милая. Тебе рады всегда будем. Витю тоже бери, пожалуйста.

***

Мы просидели ещё минут двадцать, разговаривали, смеялись. Бабушка рассказывала, как они с дедом поживают, а я про свою жизнь. С учёбой совсем перестала заходить к ним.

Сидели мы в зале и рассматривали старый семейный альбом, листая страницы с теплотой и нежностью, вспоминали прошлое. Там столько счастливых моментов запечатлено: детские праздники, прогулки в парке, семейные торжества... Время пролетело незаметно, наполнив сердце теплом и уютом. Бабушка перелистнула страницу, и мне словно дали под дых.

На фотографии запечатлены двое: я, сияющая широкой улыбкой, сжимаю в руках авоську, полную мандаринов, а рядом — Петя. Холодная зима царит вокруг. Я кутаюсь в мягкий, согревающий шарф и уютное пальто, а голова скрыта тёплым платком. Рядом он стоит свободно и непринуждённо, с расстёгнутой курткой, надетой поверх плотно застёгнутой кофты до подбородка. Его одежда слегка потёртая, свидетельствуя о долгой зиме, проведённой среди друзей на улице. Широко расставив ноги и спрятав руки в карманы, он смотрит прямо на меня... взгляд его полон нежности, будто я была центром всего мира. Губы тронуты лёгкой улыбкой, а глаза блестят задорными огоньками, выдающими тайную волну эмоций, скрывающихся за внешней уверенностью.

— Откуда эта фотография? — спросила я, коснувшись снимка кончиком пальца и взглянув на бабушку, улыбающуюся мне.

— Помнишь, как слегла с простудой, а Петька пришёл тебя проведать? — ласково начала бабушка. — Вот он и принёс эту фотографию, просил не показывать тебе, говорил, что не нравишься ты себе тут.

— Зачем ты её сюда поместила? — я впилась взглядом в фотографию, словно пытаясь выжечь её из альбома. — Он никогда не был частью нашей семьи.

— Для меня Петька с самого начала был частью нашей семьи, — ответила бабушка, и в голосе её звучала тихая, непоколебимая уверенность.

— Но вы же все были против него, — я вскинула голову, удивлённая и немного возмущенная. — Говорили, слишком взрослый для меня, да ещё и хулиган.

Бабушка расхохоталась, сморщив уголки глаз в лучиках морщин.

— Кто это говорил? — прогремела бабушка. — Твоя мать? Не понимала она, что он оберегал тебя. Всегда и везде. По сей день удивляюсь, отчего вы оба не остались вместе.

— Потому что он мерзавец, — фыркнула я, с хлопком закрывая старый альбом. Пыль, поднявшись в воздух, закружилась в луче солнца. — Лучше бы я тогда слушала маму.

— Всё ещё обижена, что он не появился тогда? — бабушка внимательно смотрела, как я поднимаюсь с дивана и прячу альбом обратно в шкаф. Я промолчала. — Глупышка ты, — вздохнула бабушка. — Повелась на сплетни подружек-завистниц. Даже ребятня с улицы, Петькины приятели, прибегали рассказывать, что нигде в гостях у девчонок он тогда не сидел.

— Врали его дружки, покрывали своего Петьку, — зло бросила я. — Как всегда, заставил их подчиняться себе.

— Не будут они врать.

— Бабуль, — я резко обернулась, — умоляю, давай не ворошить прошлое? Он давно вычеркнул меня из сердца, как и я его. Пора поставить точку.

— Врёшь, как дышишь. Знаю я, что до сих пор бегает за тобой, а ты нос воротишь, будто от прокаженного.

Я застыла, будто громом сражённая, в изумлении уставившись на бабушку. Хочется надеятся, что это какая-то шутка и она ляпнула от балды. Но по выражению её лица стало ясно — она говорит абсолютно серьёзно.

— Откуда знаешь?

— Думаешь, за все эти годы он ни разу не заходил? — Уголки её губ поползли вверх в хитрой улыбке. — Пока тебя дома не было, захаживал, мы чайком угощали его.

— Зачем вы пускали его? — вскипела я. — Он же... он ненормальный! Мог натворить чего-нибудь!

— Кто?! — искренне удивилась бабушка, схватившись за сердце. — Петя? Да что ты такое говоришь! Всегда с гостинцами приходил, сама любезность!

Брови сошлись на переносице, а ноздри раздулись от гнева. Как он посмел осквернять своим присутствием дом моих стариков?

— Хотя бы сказать могли?

— Чтобы ты потом на него гром и молнию метала? — вскинула она брови. — И без того всегда злишься на него.

***

Первая пара пронеслась, словно миг, и Моль всё-таки оценила мой рисунок на "отлично". Гора с плеч долой! Настроение взмыло ввысь, и я молила небеса, чтобы ни единая туча не омрачила этот день.

Мы с Кристиной, словно два утомлённых путника, решили передохнуть в старом туалете училища. Там, где плитка на полу зияла брешами, словно ранами времени, а затхлый запах витал в воздухе. Устроившись на старом подоконнике, мы делили одну сигарету на двоих. В этом забытом богом уголке почти всегда царили тишина и покой, позволяя нам изливать друг другу душу.

Обычно наши дни расцветали смехом и пестрели историями, далёкими от учебной рутины. Но сегодня тишина давила на плечи, как свинцовый плащ. Крис позвала меня в туалет, и как только дверь затворилась, её прорвало — рыдания вырвались наружу. Её отец... он пал от рук бандитов за долги. Они, словно дикие звери, ворвались в их квартиру, превратив её в руины, и поставили чудовищный выбор: либо он, либо дочь с женой. Он выбрал себя. И тут же, хладнокровно, его жизнь оборвалась от пули, выпущенной прямо на глазах у неё и матери. А на следующий день, словно ничего не случилось, мать отправила её, сломленную горем, на учёбу.

От услышанного меня пронзило осознание того, в какое жуткое время мы живём. Все живут в страхе, что их убьют, не успевают похоронить одних, в этот же день убивают других. Кто-то должен кому-то огромную сумму, и если не отдать её в срок — ты труп. Страшно понимать, что любой может оказаться на месте Крис или её отца. Витя говорит, что ещё сферу влияния делят какую-то. Деньги они делят вот и всё.

— Может, тебе лучше домой пойти? — прошептала я, коснувшись её плеча.

— На меня докладную напишут, — в её глазах плескалась лишь бездонная пустота, взгляд был прикован к полу. Она жадно затянулась, выпуская облако дыма, словно пытаясь выпустить вместе с ним часть своей боли.

— Они что, звери? — усмехнулась я и тут же прикусила губу. Я приблизилась к Крис, заглядывая в её глаза, полные отчаяния. — У тебя убили отца, Кристин. Тебе тяжело и больно, они поймут, ещё и дадут время прийти в себя, хотя бы недельку.

— Думаешь? — в её голосе промелькнула робкая надежда.

— Знаю, — я улыбнулась, убирая непослушную прядь волос с её заплаканного лица. — Поэтому иди к Борисычу и расскажи всё начистоту, он у нас мужик понимающий, хоть и ворчит иногда.

Кристина затушила сигарету о шершавую стену, спрятав окурок в горшке с увядшим цветком. Она спрыгнула с подоконника, одёрнув лямку рюкзака.

— Спасибо, что выслушала меня, — она слабо улыбнулась, и в глазах её заблестели слёзы. — Хоть мы и видимся только на учёбе, я тебе доверяю. Ты первая, кому я всё рассказала сразу.

— Нам ничего не мешает общаться ближе, правда ведь? — Я широко улыбнулась, стараясь вложить в свою улыбку всю искренность. — У меня есть близкая подруга, она тоже будет рада с тобой познакомиться.

Кристина тихо рассмеялась сквозь слёзы, шмыгая носом. Капли слёз упали с её щек на свитер, тут же растворяясь в ткани.

— Надо как-нибудь выбраться погулять, да?

— Хоть завтра, — бодро ответила я. — А сейчас беги к Борисычу и отпросись. Вечером позвоню.

Я спрыгнула с подоконника и крепко обняла подругу. Так мы и стояли, пока она сама не отстранилась. Кристина махнула мне рукой и исчезла за дверью.

Я решила сходить в туалет. Сделав свои дела, я подхватила рюкзак с подоконника, подошла к раковине и с отвращением повернула сломанный ржавый кран. Тонкая, дрожащая струйка воды брызнула, и я подставила под неё руки. Внезапно за дверью раздался оглушительный хохот, режущий слух, как скрежет стекла, и дробный стук каблуков, будто кто-то отбивал чечётку на костях. Дверь распахнулась с нарочитой грубостью, и в туалет ворвалась Вавилова Алиса, а за ней, виляя бёдрами, протиснулись две её верные подружки-гиены.

— Ша-ац, — протянула Алиса с приторным отвращением, рыжеволосая стерва. — Давно не виделись.

Конечно, не виделись, я избегала наших встреч, как чумы. Я бросила на неё взгляд, полный яда, и закрыла кран. Я попыталась прошмыгнуть мимо, но Алиса преградила мне путь, словно злобный цербер, а вместе с ней и её две прихвостни.

— Может, поговорим? — она кивнула вглубь туалета, приказывая остаться.

Прикусив губу чуть ли не до крови, я мысленно отправила её в ад. Алиса, гордо вышагивая, прошествовала вглубь туалета и принялась распахивать двери кабинок, убеждаясь, что все они пусты. Дойдя до подоконника, она лениво махнула рукой, призывая меня. Я неохотно приблизилась, а за мной, как тени, последовали две её подружки.

От этой змеи можно ожидать чего угодно: она до сих пор не может простить мне, что в школе я якобы увела у неё Карасёва, а вдобавок ко всему, перетянула на себя всё внимание школы. Не понимаю, чего она так кипятится, ведь он изменил мне именно с ней, с этой тварью. Она получила то чего так жаждала.

— Только в темпе, пожалуйста.

— Ася, ну куда ты так торопишься? — просюсюкала Алиса, словно ядовитая змея, готовящаяся к прыжку.

— На пару.

— Ну, ещё неизвестно, доберёшься ли ты вообще, — она зловеще подмигнула.

Ногти впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы, а сердце бешено заколотилось, словно птица в клетке. Нет, я не боялась её физической силы, она просто выводила меня из себя до зубовного скрежета. Она, словно опытный хищник, учуяла моё напряжение и разразилась хохотом, громким и надрывным.

— Да ладно тебе, расслабься! Шучу! — она махнула рукой и тут же, словно по щелчку пальцев, перестала смеяться, лишь тянула накрашенные вызывающе-красной помадой губы в ехидной улыбке. — А давай забудем все наши старые обиды? Закопаем топор войны?

— Это с чего вдруг? — я с удивлением вскинула брови, сложив руки на груди.

— Да ты девка-то, в общем, ничего, может, и общий язык найдём.

— Вавилова, что тебе нужно от меня?

Облизнув губы, Алиса небрежно откинулась на холодное стекло окна и сложила руки на груди, сверля меня пристальным взглядом. Я стояла, не шелохнувшись, и смотрела в ответ, стараясь не выдать ни единой эмоции. Наконец, Вавилова, словно потеряв терпение, щёлкнула языком и злобно процедила:

— Помнишь, как в школе ты у меня Петю увела?

— Я? — притворно удивилась я, ткнув себя пальцем в грудь. — Я не уводила твоего Петю, он сам за мной ухлёстывать начал.

— Сам? За тобой? — губы Алисы скривила ядовито-ехидная ухмылка. — Ты думаешь, сам он бы стал бегать за серой мышью, занудой-комсомолкой?

— А ты думаешь, зануда-комсомолка стала бы уводить хулигана у такой отпетой стервы, как ты? — парировала я с непроницаемым видом.

— Да она и не была уж такой занудой, — захихикала одна из подружек, но тут же осеклась, словно получив удар под дых, когда Алиса испепелила её гневным взглядом. Вавилова вновь перевела взгляд на меня и растянула губы в хитрой, словно у лисы, улыбке.

— А знаешь, кто пустил слух, что ты отсосала ему в толчке?

— Знаю, — кивнула я с невозмутимым видом, улыбаясь ей в ответ. — Но я же смогла доказать, что ничего подобного не было. Или ты забыла?

— Зато как весело было, а? — Алиса, словно хищница, крадущаяся к жертве, подошла ближе, цокая каблуками по кафельному полу. Она вскинула руки, разводя ими в воздухе, словно дирижёр, готовящийся к кульминации. — Четырнадцатилетняя комсомолка, гордость школы отсосала старшекласснику прямо в школьном туалете! Сенсация на всю школу!

— Алиса, чего ты добиваешься этим? Вот именно сейчас, в данную секунду? — спросила я, ткнув пальцем в воздух и глядя ей прямо в глаза. — Он ведь всё-таки изменил мне с тобой, если ты запамятовала.

— Ну, разумеется, — хмыкнула она. — Ты правда думала, что он тебя любил? Это же Петя. Ему просто захотелось опозорить малолетку перед всей школой и навсегда испортить твою безупречную репутацию.

Сердце болезненно сжалось от её слов, словно кто-то сдавил его ледяной рукой. Правда ли это, или просто очередная порция яда? Не знаю, только почему-то я ей поверила. Но виду не подала. Мне хотелось утереть нос Вавиловой.

— Петя любил и любит меня, — гордо вскинув подбородок, заявила я. — Думаешь, если бы не любил, до сих пор бы бегал за мной, как собачонка?

Повисла тягостная пауза. Алиса взорвалась оглушительным, истерическим смехом. К ней тут же присоединились и остальные девицы, хохоча, как стая гиен, учуявшая запах крови.

— И если бы он тебя любил, стал бы он изменять тебе со мной? Разве стал бы отвергать тебя?

Гнев клокотал в ушах, как лава в жерле вулкана, а ноздри шумно раздувались, словно паруса. Мне отчаянно захотелось плюнуть в это самодовольное, смазливое личико Вавиловой.

— Это была ошибка, — вдруг заявила я с ледяным спокойствием. — Знаешь, как он потом отзывался о тебе? О-о-о! — наигранно засмеялась я. — Если я тебе расскажу, ты тут же начнёшь рыдать белугой.

Вавилова нахмурилась, как грозовая туча, а глаза её стали наливаться кровью, словно два багровых уголька. Она сделала ещё один угрожающий шаг ко мне, но я не шелохнулась, сохраняя показное спокойствие. Меня обдало запахом клубничной жвачки и приторными, бьющими в нос цветочными духами. Карие глаза, обрамлённые густыми, накрашенными чёрными ресницами, прожигали меня насквозь, словно лазерным лучом.

— Сейчас реветь начнёшь ты, Шац.

И это было последнее, что низким голосом бросила Алиса. Её холёные руки, словно когти хищной птицы, потянулись ко мне, вцепились в мои волосы, резко наклонили мою голову и она с силой вонзила коленом мне прямо в нос. Острая боль пронзила лицо, и в глазах потемнело. Я пошатнулась, но устояла на ногах, чувствуя, как по лицу и горлу потекла тёплая струйка. Кровь. Мерзкая, липкая кровь. Алиса торжествующе ухмыльнулась, словно одержала долгожданную победу. В голове пульсировало, а перед глазами плясали чёрные мушки.

— Ты с-сука... — прохрипела я, захлёбываясь в багровом потоке, хлынувшем из разбитого носа.

Её кулак прилетел в скулу, а следом безжалостный пинок в живот, выбивший остатки воздуха из лёгких. Изо рта вырвался хриплый, невнятный стон, и я, словно тряпичная кукла, осела на ледяной кафель. Алиса, будто воплотившийся кошмар, села на корточки и запустила свои костлявые пальцы в мои волосы. Жестоко намотав их на кулак, она оттянула мою голову назад, словно собиралась сорвать её с плеч. Её лицо, искажённое злобной гримасой, приблизилось вплотную, обнажая ряд хищных зубов. Моё лицо вновь врезалось в твердую коленку, и в глазах вспыхнули ослепительные искры боли. Хватка её ослабла, и моя голова, безвольно обмякнув, рухнула на пол, отозвавшись пульсирующей болью в каждой клетке.

— Он тебя прикончит, гнида... вас прикончит... — просипела я, чувствуя вкус крови на губах.

— Ой, да? — промурлыкала она, с притворным сомнением склонив голову набок. Ядовитая ухмылка искривила её губы, когда она поднялась, возвышаясь надо мной, словно хищник над поверженной добычей. — Он пальцем меня не тронет, куколка.

Садистский удар ногой в живот вышиб остатки воздуха из лёгких, и я, скрючившись, почувствовала, как боль расползается по всему телу, словно яд. В глазах зарябило, тьма подкрадывалась, затягивая в свои липкие объятия. Я проваливалась в беспамятство. Но даже сквозь пелену боли и надвигающейся тьмы я слышала её мерзкий смех. Он звенел в ушах, словно погребальный колокол, отсчитывая последние секунды моей жизни. Я попыталась сфокусировать взгляд, увидеть её лицо, запечатлеть в памяти каждую черту, чтобы даже в аду помнить, кто отправил меня туда. Но всё тщетно. Тьма победила, поглотив меня целиком.

***

Веки разомкнулись с трудом, и каждое движение отзывалось тупой, изматывающей болью. Сознание возвращалось медленно и мучительно, словно продираясь сквозь заросли колючего кустарника. В голове гудело, как в улье, а тело казалось чужим и неподъёмным. Я лежала на холодной и твёрдой плитке, и каждый вдох отзывался болью в рёбрах.

Собрав остатки сил, я перевернулась на спину и открыла глаза. Где я? Что произошло? Отрывочные воспоминания вспыхивали в сознании, словно молнии в ночном небе: удар, боль, смех... она.

Превозмогая слабость, я поднялась на дрожащие ноги и, пошатываясь, опёрлась о холодную дверь кабинки. Взгляд зацепился за тёмные капли на полу. Свежая кровь. Значит, я пробыла здесь не так уж долго. И, как ни странно, никто из студентов или преподавателей не заходил.

С трудом добравшись до раковины, я вцепилась в холодный металл, пытаясь удержаться на ногах. В зеркале отразилось бледное, измученное лицо с расплывшимися тенями под глазами. На губах и под носом засохла кровь, виски пульсировали болью. Я выглядела хуже, чем после недельного запоя. Осторожно коснувшись живота, я поморщилась от боли. Если эта тварь повредила мне органы... Я не знаю, что сделаю с ней.

Нужно было выбираться отсюда. Оставаться здесь означало вновь столкнуться с Вавиловой и её прихвостнями. Собрав остатки сил, я ополоснула лицо ледяной водой, стараясь прийти в себя. Кровь смылась, но синяки и ссадины лишь подчеркнули пережитый ужас.

Выйдя из туалета, я прислушалась. Коридор был пуст, словно все вымерли. Шли занятия. Осторожно ступая, я двинулась к выходу, стараясь держаться в тени. Каждый шаг отдавался болью в животе, но я не останавливалась. Домой. Мне нужно домой.

Добраться до выхода оказалось легче, чем я ожидала. Никто мне не встретился, будто сама судьба расчистила мне путь, даже охранника не было на посту. Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула свежий воздух. Солнце слепило глаза, но даже оно не могло согреть лёд, сковавший моё сердце. Вавилова. Я не прощу ей этого. Никогда. Вавилова, сука, будет молить о смерти, и каждый прожитый день станет для неё пыткой.

Превозмогая боль, я доковыляла до остановки, и словно сама вселенная послала мне хоть какой-то транспорт. Вдалеке показался силуэт нужного мне троллейбуса номер «три». Я знала, кто там за рулём — Флора Борисовна, но выбора не было, идти пешком я не могла. Троллейбус прильнул к тротуару и двери с шипением распахнулись, словно зевая от скуки. Собрав последние силы, я подняла сначала одну, а затем и вторую ногу, цепляясь за холодный металл поручня. Каждое напряжение тела отдавалось вспышками боли.

— Ася? — в голосе Флоры Борисовны прозвучала неподдельная тревога. — Асенька, что с тобой?

Двери сомкнулись за спиной, отрезая от пестрой суеты внешнего мира. Внутри вагона меня встретил хор изумленных вздохов — женщины у выхода, прикрывая рты ладонями, ахали при моём появлении. Дети, словно любопытные воробьи, выглядывали из-за спин взрослых, пытаясь разглядеть, а мужчины, исподволь, бросали на меня косые, изучающие взгляды.

Вместо ответа я лишь выдавила подобие улыбки. Слова застревали в пересохшем горле, словно колючки. Я осела на ближайшее сиденье, стараясь не смотреть в участливое лицо Флоры Борисовны, отражающееся в зеркале заднего вида.

Троллейбус тронулся, плавно ускоряясь. Мимо проплывали серые многоэтажки, сонные деревья и редкие прохожие, закутанные в шарфы от пронизывающего осеннего ветра. Каждый толчок отдавался острой болью в боку, но я стиснула зубы, не желая показывать слабость.

— Девушка, может скорую? — Надо мной нависла женщина лет тридцати, в одной руке судорожно вцепившаяся в сумку, а другой побелевшей от напряжения — в перила.

— Нет, пожалуйста, — я вскинулась, словно от удара. — Пожалуйста!

Я до ужаса боялась больниц, их стерильной белизны, запаха лекарств и ощущения беспомощности. Даже на пороге смерти не позволила бы себе добровольно туда отправиться. Флора Борисовна обеспокоенно изучала меня через зеркало заднего вида.

— Нет... — прошептала я, бессильно откинувшись на сиденье. Мир словно расплывался перед глазами.

В голове прояснилось одно: куртка. Я забыла куртку в раздевалке. Там же ключи и кошелёк. А если куртка там, то бирка с номером у меня в рюкзаке. С трудом приподнявшись я пошатнулась, но чья-то заботливая рука вовремя подхватила меня, не давая рухнуть в бездну слабости. Сделав нетвёрдый шаг к водительскому сиденью, я взглянула на Флору Борисовну.

— Довезите до Вити, прошу вас, — мольба в голосе звучала надрывно.

— Асенька, кто это сделал?

— Прошу, довезите до Вити, — повторила я. Боль сковывала, парализовала волю.

— Я не могу, девочка моя, — Флора, вся как натянутая струна, нервно поглядывала то на меня, то на дорогу, руки судорожно впивались в руль, словно пытаясь вырвать его из креплений. — У меня другой маршрут. Могу остановку сделать, выйду и позвоню Пете, он за тобой приедет.

— Нет, — я отчаянно замотала головой. — Я позвоню Вите, Флора Борисовна, пожалуйста... умоляю.

— Господи, маленькая ты моя! Что же это делается?

Я снова опустилась на сиденье с помощью той же женщины, что всё время держала меня. Я закрыла глаза, стараясь унять тошноту и головокружение. Отчаянно хотелось пить, но даже глотать не получалось — во рту плотностью пересохло.

Ненависть Вавиловой преследовала меня с самой школы. Ещё задолго до Пети, в стенах школы её ядовитые насмешки терзали меня. Я старалась не замечать, отмахивалась, ведь она не переходила черту — не трогала меня. Но с появлением Пети кошмар обрёл плоть. Подлости, ловушки, заталкивания в кабинки школьного туалета или тёмные углы после уроков. Лишь страх перед возмездием Пети заставлял её отступать, обрывая пытку у самого края.

Я пыталась рассказать Пете, но каждый раз, глядя в его суровое, сосредоточенное лицо, я теряла дар речи. Боялась, что он сорвётся, что его гнев обрушится на Вавилову и тогда всё станет только хуже. Вавилова лишь этого и ждала — чтобы выставить меня слабой, жалкой, ищущей защиты.

Однажды, во время осеннего кросса, когда у нас был совместный урок с одиннадцатым классом, она незаметно толкнула меня в грязную и огромную лужу. Я упала, вымазавшись с головы до пят в холодной грязи. Смех Вавиловой и её подружек преследовал меня, пока я, дрожа от холода и унижения, пыталась подняться. В тот момент я поняла, что больше не могу молчать.

Собрав всю свою волю в кулак, я дождалась Петю после уроков и, запинаясь от волнения, рассказала ему обо всем. О каждой подлости, о каждой унизительной выходке Вавиловой. Он слушал молча, его лицо становилось всё темнее и темнее. Я видела, как в его глазах разгорается ярость, но в этот раз я не испугалась. Я знала, что он защитит меня. Тогда он повёл меня за руку к ней. Вавилова кипела от ярости. Она попыталась что-то сказать, оправдаться, но её голос дрожал. Петя не дал ей закончить. Он сказал, что если это повторится хоть раз, он лично утопит её в той луже, куда я упала. Тогда она и отстала от меня, лишь пустив напоследок тот подлый слух. Но отстала не на долгий срок.

— Приехали, Асенька, — прозвучал голос Флоры, словно издалека.

Я обвела мутным взглядом покосившиеся стены депо. В троллейбусе были только мы вдвоём. Когда я упустила этот момент?

— Флора, у тебя рабочий день до семи, — проворчал низкий, прокуренный мужской голос. — Чего раньше времени припёрлась?

— Степаныч, фильтруй базар, — огрызнулась Флора в ответ. — У меня невесту сына старшего чуть не убили, я должна была её там бросить, по-твоему?

Сердце болезненно сжалось. Невеста сына... но возражать не было сил. Из депо выплыла долговязая фигура с сальными усиками и нелепой шляпой на макушке.

— Свои семейные дрязги решай после работы.

— Ты совсем очумел? — выпалила Флора, уперев руки в бока. — Неизвестно кто мою кровиночку изувечил, а ты мне про дрязги заливаешь?

— Вычту из зарплаты, ясно? — Степаныч погрозил ей скрюченным пальцем. Флора отмахнулась, что-то пробормотав себе под нос, и бросилась ко мне.

Она ощупала меня быстрыми, цепкими руками, подхватила под руку и перекинула мою руку себе через плечо.

— Ну чего встал, как истукан? — рявкнула она на Степаныча. — Помогай давай!

Степаныч вздохнул, закатил глаза, но все же подошёл и, кряхтя, поддержал меня с другой стороны. Вместе они потащили меня к покосившемуся зданию депо. Каждый шаг отдавался гулкой болью в голове, заставляя меня болезненно морщиться. Я чувствовала вкус крови на губах и с трудом удерживала в себе рвущиеся наружу стоны.

Внутри депо пахло креозотом, машинным маслом и пылью. Полумрак густился в углах, изредка прорезаясь тусклыми лучами света, пробивавшимися сквозь запылённые окна. Вдоль стен стояли старые, списанные троллейбусы, покрытые слоем грязи и ржавчины. Рядом, контрастируя с ними, высились их более новые собратья.

Меня усадили на продавленный диванчик в маленькой комнатке, служившей, видимо, чем-то вроде кабинета. Флора забегала вокруг, суетливо доставая из шкафчика какие-то баночки и склянки. Степаныч, буркнув что-то неразборчивое, исчез за дверью.

Флора смочила вату какой-то пахучей жидкостью и принялась осторожно обрабатывать мои раны. Жжение пронзило кожу, но я терпела, стараясь не выдать ни звука. Её лицо было искажено тревогой, в глазах плескалась неподдельная забота.

— Сейчас, Асенька, сейчас, — приговаривала Флора, словно заклинание. — Всё будет хорошо.

Степаныч вернулся с кружкой чая и куском пирога. Поставив всё это на покосившийся столик передо мной, он хмуро взглянул на меня.

— Ешь, — буркнул он, не дожидаясь ответа. Слова его прозвучали грубо, но в глубине души я чувствовала его заботу.

Я сделала глоток чая. Сладкий, горячий, он обжёг горло, но тут же разлился теплом по всему телу. От пирога откусить сил не было, но запах корицы и яблок наполнил комнатку уютом.

Флора тем временем убирала использованные бинты и склянки. Закончив, она села рядом со мной на диванчик и взяла мою руку в свою.

— Ну же, выкладывай, кто это сотворил?

Я молчала, от нестерпимой пульсации саднивших ранок аж брови сводило. Осушив до дна чай, я поставила кружку на стол. Звенящая тишина давила на перепонки.

— Но обещайте, это останется между нами, — Флора кивнула. — Алиса.

— Эта... — Флора прикрыла глаза, словно ныряя в омут воспоминаний, и несколько раз щёлкнула пальцами в воздухе. — Та самая, что с Петькой в школе якшалась? — я едва заметно кивнула. — Ах, эта змея... И что она на сей раз выкинула? За что она тебя так?

Ответом ей была лишь тишина. Флора прекрасно знала, что именно из-за этой чертовки мы с Петей оборвали всё. Словно опомнившись, она осеклась и прижала пальцы к губам.

— Неужели всё ещё из-за Петьки?

Флора тяжело вздохнула, откинувшись на спинку дивана. Её взгляд, обычно искрящийся и живой, сейчас был полон сочувствия и какой-то усталой грусти

— Ну, не молчи, как рыба об лёд, — тихо произнесла она, чуть смягчив тон. — Рассказывай. Понимаю, говорить об этом тяжело, но поверь, станет легче. Я не судья, я — друг. И если эта гадюка до тебя добралась, мы что-нибудь придумаем. Она не должна остаться безнаказанной.

Молчание затягивалось, словно тугая петля. Я смотрела на гущу заварки на дне кружки, пытаясь разглядеть там ответ. Почему Алиса не оставила меня в покое? Почему эта ненависть преследовала её сквозь годы? Разве недостаточно было моей сломанной юности и разбитого сердца?

— Мне нужно Вите позвонить, — перевела я тему разговора и взглянула на Флору.

Флора мгновенно вскочила, схватила с соседнего столика телефон и протянула мне:

— Конечно, милая, держи!

Телефон тяжело лёг в мою руку. Пальцы слегка дрожали, пока я медленно вращала диск цифрового набора, набирая номер участка, где работал Витя. Наконец, приложив трубку к уху, услышала приятный женский голос:

— Добрый день, участковый пункт полиции номер шесть, оператор Тарасова Мария, внимательно вас слушаю.

— Э... добрый день... — замявшись, произнесла я. — Можно поговорить с Самохиным Виктором?

— Простите, скажите ваше имя, пожалуйста, — вежливо попросила девушка.

— Я его сестра. Ася. То есть, — я встряхнула головой, — Шац Ася.

— Извините, Ася, но Виктор сейчас на вызове, — мягко сообщила Мария. — Может быть, записать ваш звонок и передать позже?

И вдруг резко прозвучал раздражённый, грубый голос мужчины на заднем плане:

— Что там ещё у тебя, Тарасова?! Лясы точишь?!

Раздался резкий щелчок, связь оборвалась. Я опустила трубку, словно она была раскалённым углём. Сердце бешено колотилось, а в голове гудел противный звон.

— Что там, милая? — проворковала Флора, принимая из моих рук телефон.

— На вызове он.

— Ключей нет, я правильно поняла? — в ответ я лишь кивнула. — Горе ты моё, — с тяжким вздохом она притянула меня к себе, укладывая мою голову на мягкую грудь и нежно заглаживая волосы. — До вечера у нас перекантуешься, а там Юра с Витей придут. В гости он сегодня к нам.

— Флора Борисовна, — я подняла покалеченное лицо, и Флора опустила голову, чтобы заглянуть мне в глаза, — Петя же не придёт?

— Не знаю, Ась, правда не знаю. Он то дома ночует, то пропадает где-то. Чёрт его разберёт. А чего ты так волнуешься?

— Он же увидит меня в таком виде... Начнёт расспрашивать, кто это сделал, — я снова уткнулась в её грудь. — Если честно, насколько бы это грубо не звучало, но я не хочу видеть вашего сына.

— Асенька, я так скажу: — Флора вздохнула, перебирая мои волосы, — хочешь верь, хочешь нет, а ни на какую Алису он тебя не променял. Причины у него были, говорить правду тебе не хочет. Но любит он тебя, ой как любит... Приходит домой, словно солнцем озарён, весь сияет, а я спрашиваю: «Чего такой радостный?», а он мне говорит: «Аська опять отшила меня». Я ему: «Дурак ты, Петя, чему тут радоваться?». — Флора тихо засмеялась, и её грудь задрожала от смеха. — А он в ответ: «Мама, тебе не понять. Сегодня она мне улыбнулась. Мама, какая она красивая, как я её люблю!»

Флора Борисовна всегда умела подобрать нужные слова. Её голос, мягкий и успокаивающий, как прикосновение пухового платка, проникал в самое сердце, разгоняя мрак сомнений. Я подняла голову, ища в её глазах хоть тень лукавства, но видела лишь искреннюю заботу и материнскую любовь. Петя... неужели он действительно так ко мне относится? Мне казалось, я вижу его насквозь. Но Флора Борисовна... она ведь его мать, она лучше знает. Кажется, он говорил мне правду о своих чувствах, а я, дура, сомневалась.

— Флора Борисовна, а почему же тогда он не пришёл? — В моём голосе звенела обида. — Точно из-за девочки какой-нибудь. Я же была для него слишком мелкая! — с губ сорвался слабый крик, тут же заглушенный собственным испугом, когда живот скрутила резкая судорога.

— Асенька, милая, Петя — парень видный, девки к нему липнут, как мухи на мёд. Он может и не против внимания, но сердце у него одно, и оно твоё. Поверь хотя бы мне. У него была причина и, возможно, он посвятит тебя в это когда-нибудь, — она вздохнула, поглаживая меня по макушке. — Дай ему шанс, котёнок.

Я слушала её, и в душе робко прорастала надежда. Я слишком строга к Пете. Может быть я зря пряталась за стеной обид?

Я потёрла глаза и впервые за долгое время улыбнулась. Флора Борисовна взяла мою руку в свою, её сухие, натруженные пальцы согревали теплом.

— Не дури, Асенька, — прошептала она. — Не слушай злые языки. Запомни, счастье — как хрупкий цветок, его нужно беречь от ветра и зноя. Доверься Пете, дай ему шанс, и он тебя не разочарует.

Её слова были словно бальзам на израненную душу. Я вдруг вспомнила, как Петя смотрел на меня, когда мы впервые встретились — с восхищением и нежностью. Как он заботился обо мне, когда я болела, не отходя ни на шаг. Неужели всё это было ложью, что тогда мне сказала одна из её подружек? Неужели я готова была перечеркнуть всё хорошее, что было между нами, из-за злых языков?

***

— Чай будешь? — спросила Флора, сбрасывая сапоги, словно тяжкое бремя минувшего дня.

— Можно, — отозвалась я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала боль.

Я последовала за ней на кухню, скинув обувь у порога, а рюкзак поставив на обувницу. Живот отзывался тупой болью на каждый вдох и выдох, напоминая о недавнем кошмаре. Я сдерживала гримасу, пряча страдание от чуткого взгляда Флоры.

Она, хлопоча, извлекла из шкафа кружки, наполнила старенький чайник водой. Я опустилась на стул, тщетно пытаясь вдохнуть полной грудью, но грудную клетку словно сковало невидимыми тисками.

— Вам помочь? — прозвучал мой слабый вопрос.

— Да что ты, милая, — Флора обернулась, одарив меня тёплой улыбкой. Чиркнув спичкой, она повернула ручку плиты, и конфорка ожила, выпустив синее пламя. Поставив чайник на огонь, добавила: — Тебе сейчас отдыхать нужно, даже не думай напрягаться.

Мы без приключений добрались до дома на такси. Степаныч, Флорин директор, вошёл в положение, заменив её другим водителем. Теперь этому человеку нужно нагонять, ведь люди ждут нужный троллейбус.

Меня грызло чувство вины. Я буквально свалилась на голову Флоре со своей бедой, словно снег в июле. Эта женщина всегда относилась ко мне с такой теплотой и заботой, не скрывая своей привязанности. Она давно стала для меня второй мамой. Столь многое нас связывало — с самой первой встречи Флора приняла меня, как родную, не отвернулась даже после моего разрыва с Карасёвым. С этой семьёй меня объединяли крепкие узы, и даже младшие Петины братья всегда искренне радовались моему появлению.

Тихий свист закипающего чайника нарушил молчание. Флора ловко сняла его с плиты, заварила чай в большом керамическом чайнике, который, как она мне когда-то рассказывала, достался ей еще от бабушки. Аромат душистых трав наполнил кухню, немного успокаивая израненную душу. Она поставила передо мной кружку, наполнив её янтарным напитком, и села напротив. Её взгляд, полный сочувствия, обжигал сильнее любого пламени.

— Пей, пей, дорогая. Тебе сейчас это необходимо, — проговорила она мягко, словно боясь вспугнуть хрупкое равновесие.

Я сделала глоток. Горячий чай приятно согрел изнутри, немного притупив боль. Я опустила глаза, не в силах выдержать её пристальный взгляд. Как же мне было стыдно за свою слабость. Я чувствовала себя обузой, незваным гостем в её размеренной жизни.

— Не кори себя, милая, — словно прочитав мои мысли, произнесла Флора. — Всё будет хорошо. Ты сильная, ты справишься. А я всегда буду рядом.

Щека дрогнула невольно, и я бросила на неё взгляд. Молчание сгустилось в комнате, лишь размеренный ход часов отсчитывал секунды, да вдалеке, с улицы, доносились крики играющих детей.

— Как бабушка поживает? — спросила Флора, нарушив тишину, словно хрупкий лёд. — А дедушка?

— Всё хорошо, — отозвалась я, сдержанно кивнув. — Сегодня утром заглянула к бабушке перед занятиями.

— Не болеют?

— У бабушки давление опять, а у дедушки руки ноют. Но ничего, справляются. Лечат друг друга.

— Ну и слава богу, — Флора подперла кулачком подбородок. — Обязательно передавай им мой привет.

Я кивнула.

***

Мы болтали обо всём и ни о чём. Она делилась историями, которые произошли за время, пока мы не виделись. В её рассказах мелькали смешные истории. Она умела подать любую ситуацию с юмором, даже если в ней было мало поводов для смеха. Я слушала, затаив дыхание, чувствуя, как между нами восстанавливается невидимая связь, которую время, казалось, не смогло стереть.

Прошёл час, а может, и больше — я потеряла счёт времени. Рядом с Флорой было удивительно спокойно и хорошо. В ней сочеталась какая-то властная строгость хозяйки, материнская доброта и простая человечность. Время с ней летело незаметно, как будто растворялось в её тёплом и располагающем присутствии.

Мы сидели в её просторной гостиной, залитой мягким светом заходящего солнца. Безмятежную тишину разорвал трезвон телефона, эхом прокатившийся по квартире. Пока Флора оживлённо щебетала в трубку, чай начал проситься наружу.

Я проскользнула в туалет и захлопнула за собой дверь, машинально задвинув старую, скрипучую щеколду. Встретившись взглядом со своим отражением, я похолодела: на переносице багровела ссадина, разбитая губа неприглядно распухла, а на скуле проступал синяк. Как Вавилова умудрилась и губу мне разбить? Лёгкое прикосновение к синяку отозвалось тупой, ноющей болью. Я медленно провела пальцами по ссадине на губе, ощущая пульсирующую боль.

Внезапно сквозь дверь просочился приглушенный диалог:

— Ты чего так рано?

— Пораньше решил сегодня, — басовитый голос Пети. — А что, дома уже не встречают? — громкий, бесцеремонный хохот резанул по ушам, и входная дверь с хлопком закрылась.

Паника сдавила горло удушающей хваткой. Как предстать перед ним в таком виде? В памяти всплыло: сегодня к ним должен был прийти Витя. Ужас ледяной волной окатил меня с головы до ног.

— Кто у нас? — кажется, Петя увидел мою обувь и рюкзак.

Мне хотелось, чтобы пол провалился под ногами, забирая меня в спасительную бездну, лишь бы не показываться. Инстинктивно прикоснулась пальцами к губам и тут же отдернула руку: предательская ссадина отозвалась острой болью. Собрав остатки воли, я отворила щеколду и толкнула дверь. Флора и Петя обернулись, словно по команде.

— Да тут... — Флора прикоснулась кончиками пальцев ко лбу, в её жесте читалась встревоженность. — Ася пришла.

Петя нахмурил брови, взгляд его мгновенно переменился. Он вскинул голову в мою сторону:

— Чё с тобой?

От волнения грудь сдавило и я попыталась не показывать искажённое лицо.

— Упала, — голос предательски дрогнул. — На лестнице.

Лицо Пети оставалось суровым. Он бросил мимолетный взгляд на Флору, в её глазах плескался испуг. Петя двинулся ко мне, и сердце бешено заколотилось в груди.

— Ты лицом тормозила? — Петя, не унимаясь, развернулся к Флоре. — Ма, надеюсь, ты её своим троллейбусом не переехала?

— Петя, хватит, — в голосе Флоры засквозила неприкрытая злость.

— Тебя кто так разукрасил, я спрашиваю? — Он надвинулся, словно грозовая туча, возвышаясь надо мной, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо.

Я безмолвствовала. Тишина звенела в ушах. Его взгляд прожигал меня насквозь. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки, а в животе всё сжимается в тугой узел. Он ждал ответа, и в его молчании сквозила угроза, намного более пугающая, чем его крик. Я по-прежнему молчала, не в силах выдавить из себя ни слова.

— Ну? — рявкнул он, хватая меня за плечо. Его хватка была слабой, не такая как вчера. — Говори.

Вспышка ярости в его глазах заставила меня невольно вздрогнуть. Я попыталась высвободиться, но его пальцы впились уже мёртвой хваткой.

— Петя, я говорю прекрати, — к нам подошла Флора, пытаясь оттащить Петю.

— Я же сказала, упала, — я изо всех сил старалась придать голосу ровность и убедительность. Но страх сковал меня ледяными объятиями, и ладони похолодели до озноба. — Просто не заметила ступеньку.

Петя не отпускал плечо, но его хватка заметно ослабла. Его взгляд смягчился, словно шторм вдруг уступил место тихому, ласковому бризу. Он внимательно осмотрел моё лицо, затем перевел взгляд на Флору.

— Ты же знаешь, да? — он спросил у испуганной Флоры, понизив голос.

Я умоляюще смотрела на неё, едва заметно качая головой, моля о молчании. Её взгляд смягчился, губы сжались в тонкую линию.

— Асенька, прости, — она отвела взгляд и, собравшись с духом, посмотрела на Петю. — Это... Девица та рыжая, с которой ещё в школе ты водился.

Флора смотрела на меня глазами, полными предательского сожаления, словно в них отражалась вся боль. Лицо Пети исказилось от ярости и он выпустил моё плечо, словно обжёгшись, и несколько раз яростно провёл рукой по волосам.

— Вот шваль... — прорычал он сквозь зубы, и в его голосе слышалась неприкрытая ненависть. — Я ей, нахуй, покажу, как руки распускать.

Он сделал шаг в сторону двери, но Флора преградила ему путь, раскинув руки.

— Петя, не делай глупостей! — в её голосе звучала мольба. — Ты девочку избить собираешься?

— Ма, ты чё, за неё заступаешься?! — взревел Петя, в голосе плескались ярость и непонимание. — Она, сука, Асю отмудохала!

Флора молчала, взгляд прикован к Пете. Тишина в квартире давила, словно бетонная плита, лишь прерывистое звериное дыхание Пети резало её. Меня же словно переехал каток, оставив лишь раздавленную оболочку.

— Я сама разберусь, — прошептала я, не отводя взгляд от Пети.

— Сама?! — рявкнул он, бросаясь ко мне как разъяренный зверь. — Ты, блядь, уже разобралась! — он схватил меня за подбородок, обжигая пальцами, и я инстинктивно отпрянула, чувствуя, как внутри всё сжалось в ледяной комок. Он увидел, как я напугалась, и смягчил тон: — Поехали, я просто поговорю.

Страх и жажда мести, словно змеи, сплелись в клубок и терзали душу, отравляя каждый миг. Вавилова, словно наваждение, преследовала меня, и месть представлялась единственным бальзамом, способным исцелить эту зияющую рану в сердце. Но страх, словно невидимые цепи, сковывал мою волю, не позволяя переступить черту.

— Просто? — прошептала я.

— Обещаю.

Отказ бился испуганной пташкой на самом кончике языка, готовый сорваться в любой миг, но в последний момент я стиснула зубы. Что-то властно остановило меня.

— Хорошо, — в глазах плескалось безмятежное согласие. — Хорошо. Не представляю, как ты собираешься это всё провернуть, но поехали.

Флора пропустила Петю вперёд, и я последовала за ним к двери. В её взгляде читалась тревога, и я одарила её мягкой улыбкой. Казалось, она боялась, что я держу обиду из-за её оплошности.

— Петя, без глупостей, слышишь? — В голосе Флоры звучала неприкрытая тревога. Петя, словно нехотя, едва заметно кивнул, наспех натягивая куртку.

Я застегнула ботильоны, ощущая, как предвкушение щекочет нервы, и небрежно закинула рюкзак на плечи. Петя с тихим щелчком провернул замки и распахнул дверь. Его взгляд скользнул по осиротевшей вешалке и тут же обрушился на меня, а бровь взметнулась вверх.

— Куртка где? — Прозвучала в его голосе строгость. — Лето давно закончилось, ты чё раздетая шляешься?

— Потом, — пробормотала я, пытаясь вытолкнуть его из квартиры.

— Асенька, ты помнишь, о чём я говорила! — донеслось в спину напутствие Флоры, прежде чем дверь с глухим стуком захлопнулась, отрезая нас друг от друга.

Петя буравил меня взглядом, полным невысказанных вопросов, но я лишь отмахнулась и, прибавив шаг, ринулась к лестнице, уносясь навстречу неизведанному.

На улице меня обдало свежим осенним воздухом, пропитанным запахом прелых листьев, и я поёжилась от холода. Петя не отставал, его тяжелые шаги гулко отдавались эхом на ступенях. Он выскочил из подъезда, и я, не дожидаясь, пошла к припаркованной у дома машине.

— Стой, — он нагнал меня, срывая с плеч куртку и протягивая её. — Твоя где?

— Не надо, — я попыталась вернуть куртку, но он лишь развернул её и бесцеремонно накинул мне на плечи. Неловко нахмурившись, я просунула руки в рукава, утопая в чужом тепле. — Я же сказала, не надо.

Меня тут же обдало терпким запахом сигарет и его, Петиных, духов. Обычно на кожаных куртках запахи не задерживаются, но эта, казалось, пропиталась им насквозь, стала его продолжением.

Я обошла машину, чувствуя, как Петя следует за мной. Щёлкнул замок. Он распахнул дверь и, словно высматривая кого-то, повторил свой вопрос:

— Где куртка?

— Забыла в раздевалке, — пробормотала я, устраиваясь на сиденье машины и стараясь отвести взгляд куда угодно.

Он резко захлопнул мою дверь, обогнул машину и, усевшись за руль, с силой дёрнул дверь на себя, словно ставя точку в этом коротком диалоге. Как мне показалось.

Машина завелась, мотор взревел, и мы двинулись с места, оставив позади пустой двор. В салоне повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим рёвом мотора. Я чувствовала на себе его взгляд, сверлящий и требовательный, но продолжала смотреть в окно, стараясь не выдать волнения.

Петя молчал, и это молчание давило сильнее любых упрёков. Я знала, что он ждёт объяснений, требует их самим своим присутствием. Он всегда был прямолинейным и честным, не терпящим недосказанности. И сейчас я чувствовала себя виноватой, словно совершила что-то непростительное. На светофоре он затормозил, поворачиваясь ко мне всем корпусом.

— Как всё произошло?

Я глубоко вздохнула, собираясь с духом. Слова казались застрявшими в горле, словно ком, который невозможно проглотить. За окном мокрый асфальт отражал огни фар, создавая причудливые узоры.

— Всё произошло очень быстро, Петя. Слишком быстро, чтобы я успела что-то понять.

— Ну, не томи, — подгонял он, барабаня пальцами по рулю. — Выкладывай всё в подробностях, Ась.

— Я в туалете была, уже собиралась идти на пару, как вдруг зашла Алиса, — я повернулась к нему. — Я с ней бы разговаривать не стала, просто мимо прошмыгнуть хотела. Она и её шавки дорогу мне перегородили. Нам, говорит, поговорить надо. Я, дура, пошла. Думала, всё, она отпустила обиду...

Я запнулась, словно наткнулась на невидимую стену — Петя смотрел не отрываясь, ни словом не перебивая. Он надавил на газ, и машина рванула вперёд, а взгляд его вернулся к дороге.

— Пыталась под кожу словно залезть, не знаю. Но я на эту удочку не клюнула, сразу сказала: «Давай ближе к делу». Или как-то так, уже не вспомню, — я мотнула головой, словно отгоняя наваждение, и на миг зажмурилась. — Припомнила, как я отбила тебя у неё, а дальше... Будто память отшибло. Кажется, я ещё что-то говорила после этого, но что именно — убей, не помню. Обрывки какие-то. Наплела она мне что-то, это точно, а что — правда, хоть убей, не вспомню...

— Что потом? — резко оборвал он меня. — Потом избила? Как?

— Я и понять ничего не успела, как она вцепилась мне в волосы и коленом прямо в нос. Потом как-то дошла до остановки, а дальше не помню опять, — я невольно перевела взгляд на руки Пети, стиснувшие руль до побелевших костяшек. Желваки на его скулах ходили ходуном.

— Рыжая сука, — прошипел Петя, процеживая слова сквозь зубы. Уголки его губ дернулись в злой усмешке. — Блядь, я готов вырывать клок за клоком эти рыжие патлы, каждую волосинку, а потом всадить пулю прямо в эту пустую башку.

— За что? — мой вопрос прозвучал жалко и глупо.

— Ася, блядь, как за что? — взревел он, вскинув пальцы, судорожно сжимающие руль. — Эта свинья границ не видит. Тебе самой плевать, что ли? Не понимаю. Я злюсь на неё больше, чем ты. Сука-а, я землю рыть готов, лишь бы эта тварь ответила.

Я молчала, глядя в окно на проплывающие мимо серые многоэтажки. Петя прав, конечно. Алиса перешла все границы. Но его злость обжигала сильнее моего собственного возмущения. В его глазах плескалась такая ярость, такая жажда мести, что становилось жутко. Даже моё желание отомстить отпало.

— Петя, не надо, — тихо сказала я, отворачиваясь от окна и глядя ему в лицо. — Не делай ничего. Просто поговорим и забудем.

Он резко затормозил, машина взвизгнула, чуть не врезавшись в бордюр. Петя повернулся ко мне, его лицо исказила гримаса отвращения.

— Забыть? Ебать, в натуре? Ты вообще себя уважаешь? Или тебе нравится быть половой тряпкой, о которую вытирают ноги?

— Хватит орать, — медленно произнесла я, сокращая расстояние между нашими лицами. — Мы поговорим. А дальше я сама решу, что мне делать.

Петя смотрел на меня в упор. Ярость в его глазах постепенно сменялась растерянностью, как будто он не понимал, откуда во мне взялась эта внезапная твёрдость. Наверняка он ожидал от меня слёз, истерики, но никак не спокойного отпора.

Он отвернулся и, не говоря ни слова, продолжил путь. В салоне повисла давящая тишина, разрываемая лишь монотонным шумом шин по асфальту. Каждый из нас был погружён в свои мысли, отделённый друг от друга невидимой стеной. Я чувствовала, как во мне нарастает какое-то новое, незнакомое ощущение. Это была не ненависть, не злоба, не желание мести. Что это — сама не могу понять.

— Спасибо, что ты рядом, — слова эти, словно хрупкий мостик, перекинулись через пропасть нашего молчания. — Но дальше я сама решу, что мне делать с ней.

— Что? — он резко дёрнулся, словно от удара током. — Чё ты сейчас сказала?

— Я сама решу, что мне дальше делать с ней, — повторила я, стараясь придать голосу твёрдость.

— Нет, нет, — он замотал головой, на миг оторвав взгляд от дороги. В его глазах плескалось невероятное изумление. — Мне не послышалось? «Спасибо, что ты рядом»?

Кажется, Петя был удивлён и обрадован одновременно, как ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку. Да, я давно разучилась говорить ему тёплые слова, забыла, как это — благодарить. Только упрёки, ледяным дождём обрушивающиеся на него.

Я наблюдала за его реакцией, словно сторонний наблюдатель, и чувствовала укол вины. Сколько времени прошло с тех пор, как я искренне благодарила его? Месяцы? Годы? Слова благодарности застряли где-то глубоко внутри, погребённые под горой обид и разочарований.

Петя припарковался у обочины, рядом с многоэтажками, заглушил двигатель и повернулся ко мне всем корпусом. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. В его взгляде читалась надежда, робкая и неуверенная.

— За что? — тихо спросил он, словно боялся спугнуть это хрупкое мгновение. — За что спасибо?

Я отвела взгляд, не в силах выдержать его испытующий взгляд.

— Просто спасибо за всё, — пробормотала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слова давались с трудом, словно я разучилась говорить с ним на языке любви и признательности.

Он молчал, продолжая смотреть на меня с нежностью. Затем протянул руку и коснулся моей щеки. Его прикосновение было таким теплым и нежным, что я даже не стала сопротивляться.

— Я всегда буду рядом, — прошептал он, и я впервые за долгое время почувствовала, как оттаивает моё сердце. Быть может, всё еще можно исправить. Быть может, между нами ещё не всё потеряно и Флора говорила правду.

***

Я прислонилась спиной к шершавой стене дома, скрестив ноги в щиколотках и спрятав руки в карманы, чтобы хоть немного согреться. Петя отошёл в сторону, что-то оживлённо выкрикивая в свой телефон.

Это был дом Алисы. Я даже не поинтересовалась у Пети, куда мы едем, просто доверилась ему. Или, скорее, забыла спросить, увлечённая разговором.

— Короче, — крикнул он, подбегая ко мне. — Её хахаль сейчас там, с ней. Бля, — он хрипло засмеялся, — прикинь, когда он Алису туда привёл, все решили, что к ним шлюха по вызову приехала.

— Куда «туда»? — переспросила я, не понимая.

— Ну, — Петя закрепил телефон на поясе, — к Советским.

— Кто это?

— Ты чё, не знала? — искренне удивился Петя, вскинув брови. — Алиса года два уже мутит с одним из них. Ну, это контора такая.

Желание мстить Алисе испарилось до конца. Я почувствовала, как широко раскрылись мои глаза. Нет, я не смогу. Меня саму убьют, пристрелят как собаку. Я уже тысячу раз пожалела, что мы вообще сюда приехали. Тысячу, мать её, раз!

— Ты чего? — он слегка потряс меня за руку, обеспокоенно вглядываясь в моё лицо. — Плохо?

— Пе-еть, — жалобно протянула я, — может, не надо? Ну, они же наверняка опасные...

Петя расхохотался, смотря на меня как на умалишённую.

— Ася! Да мы таких, как они, в бараний рог сгибаем! — Он ослепительно улыбнулся, не отрывая от меня взгляда. — Расслабься, поговорим с ней и всё. Ща её хахалю передадут привет, он спустится, откроет нам. Как раз ему пару слов скажу.

Я судорожно вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Нужно было что-то делать, действовать, но мысли путались, а в голове набатом стучало одно: бежать, бежать, бежать! Но куда? И как оставить Петю одного? Он ведь полезет на рожон, ввяжется в драку, и тогда... лучше даже не думать об этом.

— Петя, — я схватила его за руку, вцепившись мертвой хваткой, — давай просто уедем. Забудем про эту Алису! У нас же есть своя жизнь, свои планы... Зачем нам это? Тем более я зла на тебя больше не держу... — Последние слова вырвались из груди, не поддаваясь контролю.

— Ася, — голос его звучал приглушённо, словно бархат, — я знаю, тебе страшно. Но бежать как трус — не выход. Клянусь, блядь, твою честь я буду отстаивать до последнего вздоха, — его шаг навстречу, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. — Не переживай, прошу, — в его голосе звучала такая непоколебимая уверенность, что сомнения отступили.

Я поверила ему безоговорочно. Рядом с ним я тонула в ощущении незыблемой безопасности, словно за каменной стеной. Его слова обволакивали теплом, и я цеплялась за них, как за спасительную соломинку. Возможно, всё действительно будет хорошо? Эта хрупкая надежда, словно росток, пробивалась сквозь толщу отчаяния.

Но как же страшно было поверить до конца. Как же сложно было отпустить этот клубок тревог, который уже казался частью меня. Ведь жизнь так часто обжигала меня, оставляя кровоточащие раны на самой душе. И каждый раз, когда появлялась надежда, за ней неотступно следовал страх — страх потерять это новое, хрупкое счастье, страх вновь оказаться в бездне отчаяния.

Петя сделал ещё один шаг, и я, словно загнанный зверёк, вжалась спиной в шершавую стену, судорожно шарясь руками сзади. Дыхание его опалило моё лицо — прерывистое, горячее, выдающее бурю, клокочущую внутри. Казалось, он стоял на пороге чего-то важного, возможно, непоправимого. Его ладонь, словно случайно, коснулась моей талии, и лёгкий озноб пробежал по коже. Но прикосновение тут же исчезло, словно его спугнул скрип открывающейся подъездной двери. На пороге возник парень.

— Здорова, — Петя нарочито прокашлялся. — Глыба?

Глупое прозвище.

— Глыба. — выдохнул тот, окинув меня тяжёлым, оценивающим взглядом с головы до ног. Инстинктивно я взглянула на Петю, в чьих глазах сверкали молнии, готовые испепелить парня. — Заходите.

Мы двинулись следом за ним вглубь мрачного подъезда. Подниматься долго не пришлось — квартира оказалась на первом этаже. Едва дверь распахнулась, в нос ударил густой смрад табачного дыма и застарелой мочи. Войдя, я невольно поморщилась: стены, покрытые жёлтым налетом, словно пропитанные грязью и безысходностью, лишь усиливали отвратительное зловоние.

Из одной из комнат вырвалась огромная чёрная тень — пёс, неизвестной породы, больше похожий на дикого зверя. Его глаза горели зловещим красным огнём, а из-под вздёрнутой губы хищно скалились зубы, рождая рычание. Инстинктивно я спряталась за спину Пети, судорожно вцепившись в его рукав. Он прикрыл меня рукой, ограждая от опасности.

— Пошла вон! — рявкнул Глыба на пса, топнув ногой. Тот, испуганно взвизгнув, юркнул обратно в тёмную комнату. Глыба шумно шмыгнул носом и, кивнув в сторону, буркнул: — Туда. Можете не разуваться.

Я крепче сжала предплечье Пети, моляще глядя на него. В его глазах плескалась суровая решимость, а брови были сердито сдвинуты к переносице. Ему тоже не нравилось здесь.

— Может, не надо? — прошептала я, еле слышно.

— Пошли, — он переплёл мои пальцы со своими, словно вверяя мне защиту, и потянул за собой. В самую глубь этого кошмарного жилища.

Под ногами жалобно стонали половицы, с каждым шагом вселяя ужас: казалось, вот-вот рухнем в затхлый подвал. Впереди, из-за двери, доносились приглушённые голоса, среди которых я узнала Алисин. Кухня. Такая же обшарпанная и убогая, как и всё вокруг. Мы вошли. Алиса взметнулась со стула, словно потревоженная птица. Среди царящего хаоса она казалась нелепой королевой: неестественные кудри водопадом ниспадали на плечи, а алый бархатный халатик и розовые тапочки во весь голос кричали о показной роскоши. Живёт в клоповнике, а воображает себя небожительницей.

— Чё они тут забыли? — злобно шикнула она на Глыбу, тыча в нас длинным накрашенным ногтём. Тот лишь пожал плечами, равнодушно.

— Поговорить хотят о чём-то.

— Сядь, — вальяжно указал Петя. — Не кипишуй. Есть чё обсудить.

— Егор, на хрена ты их впустил? — не унималась Алиса, метая гневные взгляды в своего парня, который будто ей назло, сохранял спокойствие. — Зачем его пустил? Он же псих!

— Успокойся, — ровным голосом произнес он. — Сядь. — затем перевёл взгляд на нас: — И вы присаживайтесь.

Петя шагнул вперед, а я, словно привязанная, последовала за ним. Он отодвинул два стула, и мы опустились на них. Алиса тяжело дышала, прожигая меня взглядом, полным ненависти.

— Всё-таки пропизделась, сука, — прошипела она злобно.

— За языком следи, — отрезал Глыба уже грубее, устраиваясь рядом с ней. Они сидели напротив нас. — Чё за разговор?

Петя повернул голову ко мне, спокойно спросив:

— Расскажешь сама?— но я лишь испуганно покачала головой, не в силах произнести ни слова. Он понимающе кивнул и заговорил, глядя прямо в глаза Глыбе: — Короче, я так понимаю, у вас тут любовь-морковь?

— А тебе какое дело? — взвизгнула Алиса, но Глыба тут же осадил её, шикнув.

— Разговор пойдёт спокойный, без воплей и истерик. По школьной дурости у нас, — Петя кивнул в сторону нервно дергающейся Алисы, — был короткий романчик. Даже и романом не назовешь, так, мутка. А потом у меня с ней кое-что посерьезнее завязалось, — он указал на меня. — Но, видимо, Алису жаба душила, вот и начала пакостить, из-за чего мы и расстались на время с Асей. Три года были врозь из-за пиздежа Алиски. Дальше сама расскажешь, или мне продолжить?

Петя опустил под стол ледяную ладонь на моё колено, и меня пронзил короткий озноб. Глыба, словно высеченный из камня, всё это время внимательно слушал Петю, не обронив ни слова.

— Мы с Алисой учимся в одном училище, — голос предательски дрожал, и я отчаянно пыталась это скрыть. С шумом сглотнув, продолжила: — Я не трогала её, избегала даже мимолётных взглядов. И только сегодня она загнала меня в туалет. Я пыталась избежать конфликта, хотела побыстрее закончить разговор. Но она, казалось, хотела обратного.

— Прости, — Глыба прервал меня с неожиданной мягкостью. Его взгляд, казалось, видел мой испуг насквозь. — О каком разговоре идёт речь?

— Ах да, — я неловко спохватилась, — про Петю. Алиса, видимо, вообразила, что сможет втереться ко мне в доверие, только я не настолько дура, чтобы не понять этого. Честно говоря, я почти не помню её слов, только обрывки фраз: я якобы увела у неё Петю, а дальше... бессвязный бред. Всё как в тумане... я правда не помню.

— Ничё, ничё, — Глыба сохранял спокойствие и даже какую-то бережную аккуратность в голосе, словно разговаривал с хрупким сосудом. — Это на неё похоже. Верю. Ну, и что дальше?

Дальше я пересказала всё, как Пете, не упустив ни единого слова. Глыба слушал, склонив голову, и время от времени поглаживал подбородок. В его взгляде читалась серьёзность, но никаких эмоций он не выказывал. Лишь его брови слегка приподнялись, когда я рассказала, как Алиса обошлась со мной. Когда я закончила, он молчал какое-то время, словно переваривая услышанное.

Алиса, словно сдерживая бурю, плотно сжала губы, а желваки заходили под кожей, выдавая её внутреннее напряжение. Глыба же бросил на неё взгляд, в котором клокотала ярость, но лицо его оставалось непроницаемым.

— Хотелось бы, чтобы ты следил за своей дамой, — прозвучал голос Пети.

— Я понял, услышал, — Глыба ответил с поразительным спокойствием. — Приношу свои извинения, Петя и, — его взгляд потеплел, коснувшись меня, — Ася. Она больше не подойдёт к тебе, беру это на себя.

Я хотела поблагодарить его, но Петя перебил, едва я приоткрыла рот.

— Алис, — обратился он к девушке с насупленными бровями. — Отпусти уже прошлое. У тебя вон, — Петя усмехнулся, кивнув в сторону Глыбы, — паренёк какой понимающий. Ровный пацан.

Но она словно окаменела, лишь в глазах задрожали слёзы, готовые вот-вот хлынуть потоком. Алиса резко поднялась и, не говоря ни слова, вышла из кухни, оставив нас провожать её взглядом. Петя продолжил, словно оправдываясь:

— Глыба, ты не думай ничего. Я ей вреда не причинял, расстались мирно, и я сразу оборвал все концы. — Петя бросил взгляд на меня. — Я её люблю уже сколько лет, а Алиса натравила подружку свою, чтоб та наговорила тогда всякого дерьма, и Ася поверила.

— Понимаю, — тихо усмехнулся тот, задержав на мне взгляд. — Вижу, девушка хорошая, зла никому не причинит, да?

— Да, — я смущённо улыбнулась.

***

— Пиздец, — процедил Петя сквозь зубы, в которых дымилась сигарета.

— Что такое? — переспросила я, пиная валявшиеся под ногами камушки.

— Ты видела, как этот хмырь на тебя пялился? Меня, блядь, чуть не стошнило. Хотел их обоих, и её, и его, рожами об стол размазать.

Я удивлённо вскинула брови.

— За что? Нормальный парень, вроде, спокойный.

— И чё? — Петя пожал плечами, выдыхая едкий дым. — Ему теперь ноги целовать за это? Видно же, как он угашенный сидел.

Я промолчала, разглядывая асфальт. На улице уже было темно, лишь фонари жёлтым светом освещали двор. Мы стояли у его машины, напротив дома Алисы. Едва переступив порог, Петя вспыхнул, как спичка, поливая и Алису, и этого Глыбу отборным матом. Не понимаю, с чего вдруг столько злости? Казалось, всё уладилось. Я-то думала, будет хуже: Алиса вцепится мне в волосы, а Глыба полезет в драку с Петей. А вышло всё на удивление мирно.

Камни под ногами иссякли, стало тоскливо. Я глянула на Петю: он буравит землю взглядом, от которого, казалось, асфальт вот-вот треснет. Я робко коснулась его плеча, и он резко обернулся, вопросительно вскинув голову.

— Отвези меня в колледж.

— Зачем? — Петя нахмурился.

— Куртку забрать.

— Да на хрена она тебе сейчас? В моей походишь, попозже заберёшь свою.

Я обречённо вздохнула и опустила голову. Между нами повисло молчание, но не долгое.

— Слышишь.

Петя, вновь опустив взгляд к земле, докурил сигарету и бросил окурок под ноги, словно ставя последнюю точку в неведомом мне предложении. Я жадно ловила каждое его движение, словно стремясь запечатлеть этот миг в каждой клеточке памяти. В свете уличных фонарей лицо его казалось высеченным из мрамора: чуть вздернутый нос, большие губы и глаза — бездонные омуты, в которых не утонуть было невозможно. Ну вот почему такой красивый, но такой ненормальный?

— Ну? — его пальцы, словно искры, вспыхнули перед моим лицом, вырывая из оцепенения, и я моргнула, словно очнулась от наваждения. — Да или нет?

— Да, — прошептала я, кивнув бездумно, как глупая девчонка, трепеща ресницами. — А что да?

Уголки его губ дрогнули в усмешке, веки прикрылись. От одного его смешка по коже пробежала дрожь, словно от прикосновения ледяного шёлка. Я вновь почувствовала себя той наивной Асей, что до безумия влюблена в старшеклассника Карасёва Петра из одиннадцатого «Б».

— В кафешку хочешь? — спросил он, и в улыбке его плескалась какая-то насмешка, а взгляд приковывал к себе, словно цепями.

Сердце бешено заколотилось, словно птица в клетке, готовая вырваться на свободу. Кафе? После стольких лет? После всего, что произошло между нами? Мой разум лихорадочно искал подвох, но надежда, эта назойливая бабочка, уже трепетала в груди, заставляя забыть об осторожности.

— Не знаю, — пробормотала я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Зачем тебе это?

Он пожал плечами, и взгляд его заскользил по моему лицу, словно впервые увидев, будто заново постигая каждый его изгиб, каждую черту.

— Тебе настроение поднять хочу, — небрежно бросил Петя. — Или ты боишься?

Боюсь? Конечно, боюсь. Боюсь, что вновь утону в этих глазах, боюсь, что вновь стану той наивной Асей, готовой отдать ему всё. Хотя я почти и осталась такой. Но вслух я произнесла лишь одно:

— Хорошо. Поехали.

И, повинуясь его лёгкому кивку, я шагнула навстречу неизвестности, в которой отчетливо угадывались тени прошлого, манящие и пугающие одновременно.