Глава 5. Быть ближе
18 сентября 1995 год
— Может, останетесь у нас? — бабушка, словно заезженная пластинка, в который раз уговаривала нас.
— Не, мам, — отец отмахнулся, натягивая ботинки, — соскучился по своему гнезду, хочу глянуть, как там дела.
Он подмигнул мне, усмехнувшись, и подхватил пакет. Я цокнула языком и оттолкнулась плечом от стены.
— Да всё там нормально.
— Смотри, — дед хлопнул отца по плечу, — для вас двери всегда открыты.
— Конечно, бать. Аська-то заезжает?
— Куда она денется, — хмыкнула бабушка, прищурив глаза.
— Молодец, — папа легонько взъерошил мои волосы и притянул к себе. Я засияла от его тепла, прильнув к боку. — Взрослая совсем стала. А помню же, мышкой лопоухой бегала!
— Па-ап, — я шутливо ткнула его в живот, и он зашёлся хриплым смехом.
— Ну, до встречи, — отец отпустил меня, оставил невесомый поцелуй на щеке бабушки и крепко пожал руку деду, обняв его на прощание.
— Пока, — я помахала старикам рукой, одаривая их самой лучезарной улыбкой, и мы вышли.
Спускаясь по лестнице, отец вдруг замер, словно наткнулся на невидимую стену, и резко обернулся ко мне.
— Витька-то чего сорвался?
— Не знаю, — пожала я плечами, пряча руки в карманы куртки. — Сказал, дела какие-то.
Отец понимающе кивнул, на миг склонив голову, но тут же вскинул её, лукаво прищурившись.
— А Карась младший чё тут забыл?
Меня будто ледяной водой окатило. Совсем забыла про Петю, ждущего меня на улице. Витька наверняка тоже его видел.
— Мы с ним со школы дружим, — выпалила я, натянув широкую улыбку. — Он просто пообещал подвезти меня.
Отец недоверчиво сузил глаза, изучая меня взглядом. Я замялась под его пристальным вниманием.
— Ишь как жизнь поворачивается, а? — протянул он наконец. — Никогда бы не подумал, что вас судьба сведёт. Ты хоть знаешь, кто он такой?
— Ну... Да? — почему-то мой ответ прозвучал вопросом, полным неуверенности.
— Ну да, — передразнил он меня. — Только материных ошибок не повторяй, Мышка.
Отец развернулся и продолжил спускаться по лестнице. Я смотрела ему в спину, словно пытаясь прочесть в ней ответ на терзающий меня вопрос. Если моя судьба и впрямь повторит судьбу матери? Неужели и мне предстоит возненавидеть собственного ребёнка, бросить его из-за ошибки отца? Не в силах больше выносить мучительные мысли, я рванулась следом за отцом.
Солнце, расплескав по горизонту багрянец предзакатного зарева, медленно спускалось за многоэтажные здания. Петя, прильнув спиной к боку машины, машинально лузгал семечки. Заметив нас, он вздрогнул, торопливо спрятал шелуху в карман и отпрянул от машины, готовый сорваться с места.
— Чё, все-таки наврал? — прогремел отцовский голос, в котором ледяная усмешка сплеталась с неприкрытой угрозой. Он приближался к Пете, а я следовала за ним сжимая лямку рюкзака.
— В каком смысле, Михаил Валерьевич? – Петя попытался изобразить невинность, но фальшь резала слух.
Мы подошли вплотную. Отец скользнул взглядом по мне, затем испепеляющим взором пронзил Петю. От его дыхания в морозном воздухе вырывались белые клубы пара.
— Дочку пальцем тронешь — живым позавидуешь. Каждый миллиметр выстрадаешь.
Петя судорожно сглотнул, прокашлялся и со страхом посмотрел на меня. Я прижала палец к губам, безмолвно умоляя его не говорить ни слова, не усугублять и без того взрывоопасную ситуацию.
— Да я её, наоборот, защищаю, — голос Пети дрожал, в нём слышалось отчаяние. Я никогда не видела его таким. — И, господи, я не трогаю маленьких девочек.
— Глубоко на это надеюсь, — отец устало вздохнул, протягивая Пете пакет. — Отвези нас домой. По пути сориентирую.
— Да я знаю, — выпалил Петя и осёкся, наткнувшись на подозрительный взгляд отца. — Знаю, что... что Ася тут недалеко живёт, — выкрутился он, с трудом сдерживая выдававший его мандраж. — Улицу только не знаю.
— Ты смотри у меня, Карасик, — отец усмехнулся, обходя машину. — Не испытывай моё терпение. Я нутром чую, когда мне недоговаривают.
Я беззвучно ругалась на Петю, вращая пальцем у виска. Он лишь прижал руку к груди в безмолвной мольбе о прощении и распахнул передо мной дверцу машины. Я рухнула внутрь, и дверь с глухим лязгом захлопнулась.
Всю дорогу до дома я сверлила Петю взглядом, прожигая в его затылке дыру. Он, кажется, чувствовал это кожей, потому что ехал он невероятно медленно, будто специально тянул время. Отец, погружённый в свои мысли, молчал, уставившись в окно. Молчание давило, было почти осязаемым. Я чувствовала, как внутри меня нарастает тревога, предчувствие чего-то нехорошего.
***
— Пока, Ась, — Петя вскинул ладонь, и нервная улыбка тронула его губы. Я помахала в ответ и поспешила к отцу.
Отец уже открыл дверь подъезда, но вдруг замер, обернулся и, не в силах сдержать улыбку, крикнул:
— Карасик, а Карасик, зайдёшь?
Петя, будто поражённый молнией, застыл на месте. Удивление застыло на его лице и он не произнёс ни слова.
— Ну? Чего встал, как на стоп-кадре? Давай живее!
Петя, очнувшись, торопливо захлопнул дверцу машины и, неловко переступая с ноги на ногу, приблизился к нам. Я стояла за спиной отца, в полном недоумении наблюдая за происходящим.
Петя, наконец, решился и переступил порог подъезда. В полумраке его лицо казалось ещё более растерянным. Отец, не говоря ни слова, жестом пригласил его следовать за нами. Мы поднялись на второй этаж, и Петя, не отставая, шёл следом. Остановившись перед дверью, я нервно начала шарить по карманам в поисках ключей. Я слышала, как громко дышит Петя, тоже нервничая.
— Господи, — шёпотом возмущалась я, пытаясь достать ключи, за которые не могла ухватиться из-за мелкой дрожи в руках.
— Чувствуете?
— Что? — в один голос спросили мы, и я машинально обернулась к Пете.
— Карасик в штаны насрал от страха, — хохотнул папа, хлопнув его ладонью по животу. Петя нервно усмехнулся и тут же заметно побледнел. Мне показалось, он вот-вот упадёт в обморок. — Чё вы такие, а?
На его вопрос мы не ответили. Я наконец открыла дверь, и мы вошли. Папа быстро разулся и метнулся в зал, оставив нас с Петей в коридоре.
— Мой родной обитель!
Вытянув шею, чтобы разглядеть, чем занят папа, я удостоверилась, что он не приближается, и резко повернулась к Пете, который как раз стягивал куртку. Схватив его за грудки свитера, я притянула к себе и жадно поцеловала. Петя замер на мгновение, выронив куртку, но потом он ответил на поцелуй с такой же страстью, обнимая меня за талию. Его руки скользнули по моей спине, прижимая ближе, и я почувствовала, как мир вокруг сжимается до этого единственного момента. Я знала, что нужно торопиться — папа мог вернуться в любой миг.
Я резко отпрянула и, спешно наклонившись, стала дёргать замок ботильона. Петя подался ко мне, поднимая с пола куртку, и обжег шепотом:
— Будет продолжение нашего вечера?
— Какое? — пролепетала я, отчаянно борясь с неподатливым замком. Его ухмылка была видна даже за моей спиной.
— Такое, — выпрямился он, и нагло прижался пахом к моему заду. Я резко отпрянула, развернувшись, и с силой ударила его ладонью в грудь, испепеляя взглядом.
— Чего застыли? — пробасил отец, возникнув в дверях комнаты.
Мы отскочили друг от друга, словно ошпаренные. Петя повесил куртку и, делая вид, что ничего не произошло, шагнул к отцу, взъерошивая свои волосы пятернёй.
— У Аськи замок заело на ботинках. Хотел помочь, рыцарь, блин.
— Нервный ты какой-то, — протянул отец, недоверчиво качая головой.
Я, наконец, справилась с проклятым замком и выпрямилась, стараясь не смотреть ни на Петю, ни на отца. Щёки горели предательским румянцем, а сердце колотилось, как у пойманной птицы. «Рыцарь, блин». Наглец. Как вообще можно было так бесстыдно прижаться ко мне в доме отца?
— Всё нормально, пап, — выдавила я, стараясь придать голосу невозмутимость. — Просто замок заело. Спасибо, Петя, я сама справилась.
Отец продолжал сверлить нас взглядом, полным подозрений. Он всегда был проницательным, словно рентген видел насквозь. Я знала, что он не поверил ни единому слову Пети. Но, к счастью, он благоразумно решил не развивать эту тему дальше. Неизвестно, сколько ещё это будет продолжаться.
Я прошла мимо них, толкнув дверь своей комнаты — той самой, куда я захожу лишь за красками или карандашами. Папа последовал за мной и прикрыл дверь.
— Мышка, — он повернул меня к себе, крепко удерживая за плечи, и я округлила глаза от удивления. — Посиди здесь, ладно? Я поговорю с ним о делах, выпровожу его, а потом к тебе приду, поболтаем.
— А... — выдохнула я и улыбнулась, чувствуя, как напряжение спадает. — Да, хорошо.
Он чмокнул меня в лоб и вышел, оставив за собой лёгкий шлейф табака.
Их голоса доносились приглушённо — низкий бас отца, уверенный и властный, и лёгкий, чуть насмешливый тон Пети. Я старалась не вникать в их разговор.
Петя рассказывал, как папа доверял ему, считал его надёжным парнем, "своим". А я знала, что под этой маской скрывается совсем другой Петя — тот, кто шептал мне на ухо в темноте, тот, чьи прикосновения заставляют забыть обо всём. Если бы папа узнал, что было между нами, что я тону в этом запретном чувстве, — мир рухнул бы в один миг.
Сердце сжалось от вины. Папа всегда защищал меня как сокровище. Я представила, как папа смотрит на меня с разочарованием, его глаза, полные боли: "Как ты могла, Мышка? С ним?" Нет, он не простил бы. Ни мне, ни Пете. А Петя? Он рискует больше — предательство в их мире карается сурово. Но эта страсть... она стоит того? Или я просто обманываю себя, чтобы оправдать то, что не могу остановить?
Я мигом сбросила с себя дневное бремя и рухнула на кровать, ощущая, как усталость медленно растворяется.
Вспомнился наш первый поцелуй. Петя тогда сказал: "Твой отец меня убьёт, когда выйдет". И мы посмеялись, но теперь это было не смешно. Я боюсь не только за нас, но и за него — за то, как папа может отреагировать, если заподозрит. Он уже сегодня смотрел слишком пристально. Нужно быть осторожнее, держать дистанцию. Но как, когда Петя смотрит на меня так, будто я — его единственный шанс на нормальную жизнь?
Я судорожно сжимала подушку, прижимая ее к груди, и веки, отяжелевшие от усталости, медленно сомкнулись.
***
Я проснулась резко от того, что что-то прилетело в окно и стёкла громко задребезжали. На улиице царила густая, обволакивающая тьма, прорезанная лишь янтарными лучами уличных фонарей, робко пробивающимися сквозь незашторенные стёкла. С тихим вздохом я поднялась с кровати, сбросив плед, которым, видимо, укрыл меня отец. Так и не удалось нам сегодня поговорить по душам.
И тут в окно вновь врезался камень. Теперь я отчетливо видела летящий снаряд, но фигура хулигана оставалась невидимой. Из-за того, что громоздкий стол вплотную придвинут к окну, разглядеть что-либо или открыть форточку было непросто. Превозмогая усталость, я взобралась на шаткий стул, затем, балансируя, переступила на стол, опасаясь, что тот вот-вот рухнет. Я вытянула шею и увидела Петю. Он собирал камни, и улыбка сама расцвела на моем лице. Я быстро распахнула форточку, и вот я уже стояла босыми ногами на прохладном подоконнике.
— Петя, — негромко я позвала его и тот резко выпрямился, задрав голову. — Что ты здесь делаешь?
— Как что? — усмехнулся он и бросил камни на землю. — К тебе пришёл.
— А если папа не спит? — я обернулась, тщетно пытаясь разглядеть время на часах в полумраке, и снова повернулась к Пете. — Сколько времени?
Петя, небрежным жестом тряхнув запястьем, глянул на свои наручные часы.
— Без четырёх двенадцать.
Я так долго спала...
— Вдруг папа услышит и выйдёт?
— Ну, я могу попробовать взобраться по трубе, но, боюсь, она сорвётся.
Я хочу, чтобы Петя зашёл, но страх перед отцом сковывал меня. Оставалось надеяться лишь на его богатырский сон.
— Хорошо, заходи.
Я слезла с подоконника и, стараясь не шуметь, прокралась к двери. Отец громогласно храпел в своей комнате, а дверь, к счастью, была плотно закрыта. На цыпочках я подкралась к входной двери, бесшумно щёлкнула замками и замерла, прислушиваясь к отцовскому храпу. Выдохнув, приоткрыла дверь в квартиру.
— Привет, — с усмешкой поздоровался Петя, прислонившись плечом к стене и спрятав руки в карманы.
— Уже виделись, — смущённо улыбнулась я и тут же отвернулась, пряча лицо за прядями волос. Сейчас я наверняка выгляжу как после недельного загула.
— Ты чего? — длинные пальцы потянулись к моему подбородку, но я отшатнулась.
— Заходи, — отступила я в сторону, впуская Петю в квартиру. Он прошёл внутрь, не сводя с меня недоумевающего взгляда. — Только тихо.
Петя разулся, оставив кроссовки на коврике, а я стояла, не двигаясь. В темноте он нащупал мою ладонь и сжал её в своей.
— Пойдём?
— Иди, а я помоюсь.
— Могу помочь, — его лица я не видела, но точно знала, что на нём красуется его фирменная ухмылка.
— Нет. — я подтолкнула Петю вперёд, и он недовольно цокнул языком.
Как я и предполагала: выгляжу отвратительно. Остатки дешевого тонального крема забились в поры, тушь осыпалась, а губа снова треснула и кровоточила. Я быстро помылась, растирая кожу вехоткой до красноты, вытерлась, сняла с веревки постиранную одежду и надела. Взглянув в зеркало, чтобы убедиться, что выгляжу хоть немного лучше, я невольно обратила внимание на грудь, просвечивающую сквозь тонкую ткань футболки. Быстро прикрыв её волосами, я вышла из ванной.
Петя, склонившись над столом, погрузился в лабиринт страниц какой-то книги. Защелкнув замок, я проскользнула к шкафу, распахнула дверцу, словно ища убежища от его взгляда. Схватив первую попавшуюся под руку кофту, я торопливо застегнула ее до самого подбородка. Резко обернувшись на пятках, я вздрогнула — Петя стоял прямо передо мной. Улыбка тронула его губы, когда взгляд скользнул вниз, и, протянув руку, он притянул меня к себе.
— Меня так умиляет, что ты до сих пор хранишь мои вещи, — его дыхание опалило моё ухо, заставляя кожу покрыться мурашками.
Я опустила взгляд на кофту, что хранила тепло его прикосновений с того летнего вечера. Смущенно улыбнувшись я подняла голову. Ему необязательно знать, что этот шкаф — мой личный музей забытых воспоминаний.
— Да, — голос предательски охрип, и я откашлялась, прильнув ухом к его груди.
Петя крепче прижал меня к себе, жадно вдыхая аромат моих волос. Его руки, скользнув под кофту, невесомо коснулись спины. Вроде бы невинно, но внутри все трепетало, а дыхание сбивалось от нетерпения.
Мне нравится в нём всё: от мягких завитков до глупых шуток, над которыми я ворчу, но втайне обожаю. Рядом с ним я вновь чувствую себя той самой робкой и наивной девчонкой.
Его ладонь коснулась моей щеки, и я, повинуясь неясному порыву, подняла голову. В следующее мгновение его губы накрыли мои. В моей голове взорвался фейерверк, и мир вокруг перестал существовать. Остались только его губы, такие знакомые и желанные, и тепло его тела, проникающее в каждую клеточку. Я ответила на поцелуй, отдаваясь чувствам без остатка, словно в последний раз. Время потеряло свой ход, и я тонула в этом океане нежности, забывая обо всём на свете.
Когда поцелуй закончился, я почувствовала, как мои щеки горят. Петя нежно улыбнулся, глядя мне в глаза. В его взгляде читалось столько всего: и нежность, и страсть, и какая-то грусть, которую он, казалось, тщательно скрывал.
Он провел пальцем по моей щеке, и я закрыла глаза от удовольствия. Этот простой жест значил для меня больше, чем любые слова. В этот момент я поняла, что мои чувства к нему никуда не исчезли, они просто ждали своего часа, чтобы вспыхнуть с новой силой.
— Я скучал, — прошептал Петя и кожа вновь покрылась мурашками.
Я прижалась к нему еще сильнее, молчаливо соглашаясь. Я тоже скучала. Безумно скучала по его объятиям, по его шуткам, по его теплу. И теперь, когда он был рядом, я не хотела его отпускать.
Петя отстранился, но объятия его не ослабли, словно не желая выпускать меня из своего плена. Он рылся в кармане, а мое сердце трепетало испуганной птицей, готовой сорваться в панический полет. Наконец, извлек. Предмет вожделения и искушения. Он поднес его к моему лицу, и я опешила, разглядывая туго скрученную самокрутку. Резкий, травянистый запах ударил в нос, заставив невольно поморщиться. Этот аромат дурманил и пугал одновременно.
— И зачем это? — вопрос сорвался глупо и нелепо, ведь мы оба знали ответ.
Петя перевел взгляд на меня, и в уголках его губ заиграла хитрая усмешка. В голове бушевал ураган противоречивых чувств и мыслей. Я чувствовала, как щеки пылают от избытка смущения и нерешительности.
— Хочешь? — его голос звучал спокойно и бархатисто, обволакивая и маня.
Хочу ли я? Разве не нужно попробовать в этой жизни все, от горькой сигареты без фильтра до... этого? До косяка. Но где-то глубоко внутри шептал настороженный голос, предвещающий беду. А вдруг я с непривычки перекурю и увижу мир в кислотных цветах, или как там это называется? Поймаю бледного?
— Сам делал, — гордо заявил Петя, поднес самокрутку к носу и шумно вдохнул терпкий аромат, а после, выдохнув с легкой гримасой, улыбнулся. — Крепкий, зараза.
— Ты уверен, что мне стоит это курить?
— Один раз живем, — прошептал он, и в его глазах мелькнул озорной огонек.
"Один раз живем," – эхом отозвалось в моей голове. Аргумент, достойный юношеского максимализма и бесшабашности. И он звучал чертовски убедительно в этот момент. Желание вырваться за рамки, ощутить запретный плод, перевесило разумные доводы.
— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как внутри поднимается волна адреналина. Петя довольно улыбнулся, словно одержал маленькую победу.
Я захлопнула дверцу шкафа и принялась рыться в ящике стола, подбирая что-нибудь, что могло бы послужить пепельницей. Петя тем временем распахнул форточку. Старая, покрытая въевшимся налетом краска банка — идеальный вариант. Примостившись рядом с Петей на кровать, я поставила блестящую от потертостей банку на край стола. Он ловко чиркнул зажигалкой, и кончик самокрутки вспыхнул оранжевым огоньком. Терпкий дым потянулся вверх, заполняя пространство вокруг нас.
— Держи, — Петя протянул мне дымящуюся самокрутку. Я взяла ее дрожащими пальцами, чувствуя легкую шершавость бумаги. — Как сигарету кури.
И я, следуя его примеру, сделала первую, неуверенную затяжку. Дым обжег горло, вызвав приступ кашля. Слезы невольно брызнули из глаз. Главное, чтобы папа не проснулся.
— Не торопись, — засмеялся Петя, осторожно выхватывая самокрутку из моих рук. Он сделал еще одну затяжку, а затем снова предложил мне. На этот раз дым показался не таким противным, а легкое головокружение даже приятным. Мир вокруг словно немного расплылся, краски стали ярче, звуки — громче.
Я улыбнулась Пете, он ответил тем же. В его глазах я увидела не только озорство, но и что-то еще — тепло и... надежду? На что? На то, что этот вечер станет началом чего-то нового между нами? Возможно. А пока я просто позволила себе расслабиться и довериться моменту.
Петя рассказывал какие-то небылицы о своих приключениях, приукрашивая их щедрой порцией выдумки. Я слушала, завороженно, смеясь над его нелепыми историями. Самокрутка переходила из рук в руки, постепенно опустошаясь.
Ощущение эйфории нарастало. Мир вокруг перестал быть таким серьезным и враждебным. Все казалось простым и понятным. Мысли текли свободно, не встречая препятствий. Я чувствовала себя раскрепощенной, уверенной в себе. Впервые за долгое время я позволила себе быть настоящей, без масок и притворства.
— Мясо какое-то, — язык у Пети заплетался, — я вчера вообще ни черта не помню. Это... Было... Слишком... Жестко.
Я тихонько прыснула, прикрыв рот рукой. Но сдавленный смешок перерос в бурлящее кипение, которое я уже не могла остановить. Вцепившись руками в предплечья Пети, я медленно наклонилась вперед и уткнулась лицом в кровать. Бурлящий смех стих, и я жадно глотнула воздух. Интересно, откуда, если я зарылась носом в матрас?
— Ты чё, Матрёшка, — смеялся Петя, пытаясь меня приподнять. Его смех был тише и сдержаннее моего. — Батю разбудишь, Матрёха!
— Ты смешно говоришь! — пробурчала я в ответ.
В ушах пульсировало, все звуки померкли, только громкие отголоски мыслей и голос Пети перебивали друг друга. Петя подхватил меня под руки, крепко держа за плечи. Наши взгляды встретились. Глупые и растерянные. Даже не представляю, как я сейчас выгляжу. Наверное, как и Петя: узкие, покрасневшие глаза, дурацкая улыбка, растянувшаяся во все лицо. И это глупое лицо до жути меня притягивает.
— Знатно тебя штырит, — заметил он, вскинув брови.
— Это плохо? — улыбка тут же сползла с моего лица. Но тут же, расплывшись в широченной улыбке, я заявила: — А я знаю, что это не плохо!
— Ну ты и дура, Матрёшка.
Это не со зла. Нет. Точно не со зла. Ха! Люблю его! Почему раньше я этого не видела? Мой бандит... Он же бандит! Что я творю? Совсем кукухой поехала, встречаться с таким. Интересно, а как бы я назвала свою... Бригаду или группировку?
— Бригада или группировка?
— Ты чё? — Петя всё ещё улыбался, но теперь в его глазах читалось искреннее удивление. Ну конечно! Что за вопросы я вообще задаю? Дура...
— Ой, то есть... — я закрыла лицо ладонью, пытаясь что-то придумать. Петя продолжал держать меня за плечи, словно боялся, что я сбегу. — Ну, короче... Как это... Э-э-э...
— Ася! — Петя слегка встряхнул меня. — Ты чё несёшь?
— Группировка или бригада? — вновь выпалила я свой дурацкий вопрос.
— Блять, — Петя отпустил меня и, опустив голову, принялся массировать пальцами переносицу. — Либо меня так самого плющит, либо тебя накрыло по-чёрному.
Я подалась вперед, к его лицу, и он уставился на меня, не отрывая пальцев от переносицы. Несколько томительных секунд молчания, и я прошептала:
— Бригада или группировка?
Петя медлил с ответом, словно обдумывал мой вопрос. А может, просто игнорировал.
— И так, и так правильно, — наконец произнес он.
— Ты понял меня? — удивилась я, как маленькая девочка, получившая в подарок куклу Барби из Америки. Не дав Пете и слова вставить, я схватила его лицо в ладони и смачно чмокнула в губы. — Только ты меня понимаешь! Это так классно, Петруш!
— «Петруш»? — переспросил он, накрывая мои ладони своими.
Я кивнула. Но чья-то рука коснулась моего плеча, и я обернулась. Мир вокруг словно выключили — все звуки, даже голос Пети, утонули в звенящей тишине. За окном стояла женщина. Её черные, как вороново крыло, волосы плясали в призрачном танце под покровом черной мантии, скрывавшей лицо. Белое платье испещряла зловещая вязь черной грязи и... крови? Её силуэт зыбился, то обретая четкость, то расплываясь в мареве. Мантия и волосы взмывали ввысь, словно повинуясь невидимому ветру, то вновь опадали на плечи. Во рту возник мерзкий привкус металла и земли, будто я рухнула лицом в сырую грязь, разбив губу и наглотавшись этой мерзости. Кто это? Видит ли Петя эту страшную гостью, или это лишь игра моего воспаленного сознания?
Я сглотнула, пытаясь отогнать от себя это видение, но оно лишь уплотнялось, становясь всё реальнее. Женщина за окном, казалось, услышала мои мысли. Она медленно подняла руку, и я увидела, как тонкие, бледные пальцы, словно когти хищной птицы, потянулись к стеклу. Холод, исходящий от неё, проникал сквозь тонкую ткань занавески, заставляя меня съежиться.
«Петя», — хотела позвать я, но слова застряли в горле. Я повернулась к Пете, сидевшему рядом, с затуманенным взглядом, ища в его глазах подтверждение тому, что я не схожу с ума. Он лишь улыбался, глядя куда-то мимо меня, словно погруженный в свои мечты.
Я снова посмотрела в окно. Никого. Лишь звездное ночное небо и голые ветви деревьев, тянущиеся к нему, словно костлявые пальцы. Но что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, а тишина — зловещей. Я почувствовала, как холодный пот стекает по спине. Эту женщину, эту иллюзию, я чувствовала ещё где-то рядом.
На секунду мне показалось, что это было лишь мгновение, сон, который вот-вот развеется. Но привкус металла и земли во рту был слишком реален. Я провела языком по губам, и ногтем провела по тому месту, где была разбита губа. Зуд. Внезапный, острый зуд.
— Ты чё побледнела? — голос Пети вырвал меня из оцепенения. Уже он посмотрел на меня с беспокойством, и я попыталась выдавить улыбку. Теперь мне точно было не до шуток.
Я смогла только неуверенно пожать плечами. Тревога, словно хищник, вцепилась в мое сердце, не желая отпускать. Я старалась дышать ровно, но каждый вдох давался с трудом, будто я глотала пыль. Петя, заметив мое состояние, наклонился ближе, его рука снова коснулась моего плеча, на этот раз с явным беспокойством.
— Тебе плохо? — спросил он, его голос звучал чуть тише, чем обычно. — Голова сильно кружится?
Я отрицательно покачала головой, но мои движения были скованными, будто я не владела своим телом. Взгляд мой вновь непроизвольно метнулся к окну. Там, среди темнеющих деревьев, мне вновь почудилось движение. Черная мантия, мелькнувшая в тени, словно призрак. Сердце заколотилось сильнее, и я почувствовала, как по всему телу пробежала дрожь.
Петя лёг поперёк кровати, облокотившись головой на стену, где висел старый ковёр, и потянул меня к себе. Я медленно опустила голову на его грудь, прикрыв глаза. Его сердце резво стучало, будто вот-вот остановится от такой бешеной скорости — как и моё. В глазах кружилась радужная тьма. Я чувствовала, как изредка дёргаюсь, но не могла это контролировать. Его большая ладонь гладила меня по спине, а вторая лежала на моей щеке, и большим пальцем он нежно поглаживал её.
Петя тихо вздохнул, и его дыхание теплой волной разлилось по моей коже. Я прижалась ближе, вдыхая любимый запах — смесь пота, парфюма и чего-то неуловимо родного. Его пальцы замерли на моей щеке, а потом медленно спустились к подбородку, приподнимая лицо. Глаза, покрасневшие и безумно зелёные, смотрели так, будто видели меня насквозь, без всяких стен и масок.
— Ты дрожишь, — прошептал он хрипловато, и в голосе скользнула забота, смешанная с желанием.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Тело всё ещё трепетало от пережитого, мышцы ныли сладкой усталостью. Он перевернулся, уложив меня на спину, и навис сверху, опираясь на локти. Петя наклонился, коснувшись губами моей шеи — лёгкий поцелуй, за ним ещё один, ниже.
Его губы переместились к ключице, оставляя там серию лёгких, обжигающих поцелуев. Я запрокинула голову, позволяя ему беспрепятственно наслаждаться каждым сантиметром моей кожи. Его дыхание обжигало, а прикосновения лишали воли. Страх растворился, а с ним и остатки мыслей, оставив лишь тягучее желание и потребность быть ближе.
Я запустила пальцы в его густые волосы, слегка оттягивая их, в ответ на что Петя сильнее прижал меня к себе. Его движения становились увереннее, настойчивее. Граница между дозволенным и запретным стиралась, уступая место первобытному инстинкту и жажде обладания.
Футболка оказалась скомканной, лежащей где-то в углу комнаты. Взору была открыта линия живота и грудь, слегка подрагивающую от волнения. Петя оторвался от моей шеи, чтобы окинуть меня взглядом, полным обожания и похоти. В его глазах горел огонь, заставляющий моё тело трепетать. Он медленно провёл рукой по моему животу, останавливаясь на груди.
Нежно коснувшись твёрдого соска, он вызвал новую волну мурашек, прокатившуюся по телу. Едва слышно простонав, я позволила ему полностью завладеть собой. Петя наклонился и, прильнув к моей груди, начал ласкать её губами, в то время как его руки продолжали исследовать каждый изгиб моего тела. Мир сузился до размеров моей комнаты, а время остановилось, оставив лишь нас наедине с нашими желаниями. В этот момент ничто не имело значения, кроме нас и нашей страсти.
Неожиданно, словно искра, он прильнул к моим губам, жадно, исступленно целуя. Язык его, дерзкий и настойчивый, обжигал мои губы, дразня, а зубы покусывали их, заставляя рану ныть, но это была приятная боль. Внутри меня взметнулось пламя, жаркое, неистовое, грозящее испепелить всё вокруг. Хотелось большего, чем просто прикосновения, хотелось раствориться в нем, исчезнуть, стать единым дыханием, единым сердцем. Я отвечала с той же обжигающей страстью, с той же безумной жаждой.
На секунду оторвавшись, он ловко снял свитер, откинув его куда-то назад. Мои руки, ватные и дрожащие, блуждали по упругой спине, ощущая каждый изгиб, каждую линию его тела, стремясь запомнить их навсегда.
Он опустился ниже, оставляя за собой пылающий след горячих поцелуев. Дыхание рвалось из груди прерывистыми стонами, сердце билось в лихорадочном ритме, норовя остановиться в пьяном угаре под напором адреналина. Кровь прилила к щекам, опаляя жаром лицо, а тело дрожало в предвкушении. Он поднял на меня взгляд, полный нетерпения и необузданного желания, и в глубине его глаз я увидела отражение собственной жажды. Я кивнула, безмолвно разрешая ему владеть мной безраздельно.
Он навис надо мной, обжигая каждым сантиметром своего тела. Его рука, уверенная и властная, метко сняла с меня шорты, а я, приподняв ноги, невольно помогла ему. Ладонь скользнула ниже, резко раздвинув мои ноги и коснулась меня сквозь тонкое кружево. Дыхание над ухом стало оглушительным — я слышу скрип его зубов. Его пальцы просто блуждают то вниз, то вверх, но я ощущаю каждое прикосновение, подёргиваясь от них.
Я знала, чувствовала каждой клеточкой своего тела, что эта ночь будет незабываемой, что мой первый раз останется в моей памяти ярким, даже будучи не в трезвом состоянии я не забуду её.
— Сука, Шац, — Петя жмётся носом к моей щеке, надавливая пальцами на клитор через ткань, и я чувствую как он пульсирует, — ты вся мокрая.
Его прикосновения были подобны искрам, разлетающимся от костра, осыпающим меня жаром и желанием. Каждый нерв напрягся до предела, каждая клеточка тела трепетала в ожидании. Он играл со мной, дразня и распаляя, не давая утонуть в волнах наслаждения, но и не отпуская на берег. Это была игра, в которой мы оба были победителями и проигравшими одновременно, игра, в которой наградой была страсть.
Его губы вновь накрыли мои, на этот раз более нежно, более чувственно. Он словно хотел испить всю сладость с моих уст, выжать до последней капли наслаждения. Я отвечала, подчиняясь его ритму, сливаясь с ним в единое целое. Мир вокруг перестал существовать, остались лишь мы, наши тела, наши чувства, наша страсть.
Да, всего неделю назад мысль о Пете вызывала во мне лишь отторжение, я отчаянно пыталась убедить себя в отсутствии каких-либо чувств к нему. Но сейчас словно кто-то перевернул мою душу наизнанку. Теперь, его имя всплывает в сознании чаще, чем моё собственное, а лицо стоит перед глазами, когда я закрываю их, чтобы заснуть.
Пальцы почти проникают в меня через трусы и я прогибаюсь в пояснице. Ёрзая под ним, бездумно пытаюсь сильнее насадиться на пальцы, но ткань мешает, и Петя удерживает меня на месте, потому что я задеваю его нервно пульсирующий стояк. Он цедит что-то невнятное себе под нос, выдыхая горячий воздух мне в губы, а затем приспускает джинсы и прижимается твёрдым членом к моей промежности.
Мои пальцы робко обхватили стояк Пети, неумело скользя вверх и вниз по всей длине. Он зашипел, и в следующее мгновение мои трусы были сорваны с меня с яростной поспешностью, ткань жалобно треснула под натиском его нетерпения. И тут же, обжигая, во мне оказались два его пальца, проникнув глубоко и резко. Громкий, невольный стон вырвался из моей груди, разрывая тишину, позабыв о спящем папе в соседней комнате.
— Золотце, ты такая узкая, — хрипло говорит он мне в губы, прикрыв веки. — Больно?
— Нет, — с трудом отвечаю я, — мне... мне хорошо...
Жар распространялся от живота к груди, к лицу. Я чувствовала, как кровь пульсирует в висках, заглушая все остальные звуки. Пальцы Пети двигались внутри меня, то медленно и тягуче, то стремительно и напористо, вызывая новые и новые волны удовольствия. Я судорожно вцепилась в его плечи, не в силах сдержать дрожь, охватившую все тело.
Петя жадно впился в мои губы, его язык проник в мой рот, сливаясь с моим в страстном поцелуе. В его движениях чувствовалась неистовая жажда, голод плоти, который передавался и мне. От этого напора я почувствовала себя еще более возбужденной, готовой отдаться ему целиком и полностью. Но вдруг он отстранился от поцелуя.
— Ты хочешь этого? — севшим голосом спрашивает он.
— Хочу... — шепчу влажными губами.
Его взгляд, тёмный и горящий, буравил меня насквозь. Безумный в своей нарочитости жест заставил меня затаить дыхание. Какое-то первобытное, почти животное желание охватило меня целиком.
— Будет больно — пиздани меня.
Я киваю и, осмелев, закидываю ноги ему на торс. Петя, опустив руку, нежно направляет пульсирующую головку члена к моим раскрытым бёдрам. Ноги мелко дрожат, и я невольно крепче стискиваю их вокруг его талии. Петя толкается вперед, и входит в меня легко, словно по волшебству.
Первый толчок почти безболезненный. Не крик боли, не слезы — лишь сдавленный стон вырывается из груди. Это что-то совершенно новое, непознанное моим телом. Петя двигается медленно, с каждым толчком входя всё глубже и глубже, испытывая терпение. Его руки, касающиеся моего лица, слегка дрожат от сдерживаемого желания — ему хочется войти сразу, до самого конца, но он боится причинить мне боль.
После нескольких робких толчков, первоначальные неприятные ощущения отступают, уступая место новым. Чувство гладкого скольжения, смущение от тихих хлюпающих звуков, и осознание, что Петя внутри меня — это естественно и приятно, волной накрывают меня. Бёдра начинают податливо покачиваться в такт его движениям — мой тихий призыв, моя нежная просьба. Я хочу, чтобы он почувствовал мою готовность, понял, что я открыта для него, что я уже привыкла к нему и жажду большего. Пусть он насладится каждым мгновением, каждым касанием, несмотря на то, что для меня это первое открытие, первый раз, разделённый с ним.
Поднявшись, Петя подхватывает мои обнаженные ягодицы, крепко сжимает и входит до конца. Я издаю громкий стон, схватившись за подушку под головой. Глаза закатываются от внезапной боли, вспыхнувшей всего на мгновение и тут же растворившейся в нахлынувшей волне удовольствия. Петя больше не церемонится — его движения становятся порывистыми, толчки — всё глубже и резче, темп ускоряется, с каждой секундой вознося нас на новую ступень чувственности.
Склонившись, он обжигает языком один сосок, дразняще прикусывая, вызывая сводящее судорогой сжатие, а затем нежно вбирает его в рот, насыщая меня сладостным покалыванием. Он повторяет эту пытку со вторым соском, нежно терзая и умиротворяя одновременно. Его пальцы, играя, касаются меня между ног, скользя по бархатистой коже вблизи его члена, и надавливают на набухший бугорок. Я извиваюсь, и он опять прикусывает сосок, потирая клитор.
— Петя... — имя вырывается тихим, сорванным стоном.
Слышу приглушенный смешок. Петя настойчив, движения его теряют всякую учтивость, перерастая в безудержный напор. Кожа шлёпает в унисон нашим страстям, и каждый толчок — удар в самое нутро, растягивающий меня до предела. Сознание меркнет, реальность тает, остается лишь животное желание, и я, отдавшись ему, качаюсь навстречу, насаживаясь всё глубже.
Петя трахает меня с такой яростью, словно наказывает за долгое томление. В каждом движении — выплеск страсти, и, твою мать, это сводит меня с ума.
Тихие стоны, готовые сорваться на громкие, и бешеное дыхание Пети заполняют комнату вместе с шлепками. Парень то ускоряется, то притормаживает — точно хочет растянуть удовольствие.
Мир сужается до ощущения его тела, его напора, его грубых, но таких желанных прикосновений. Я чувствую, как мои мышцы сжимаются, принимая его, подчиняясь ему. Это буря, водоворот чувств, где нет места мыслям, только инстинктам. Мои пальцы сжимают простынь, ногти впиваются в ткань, пытаясь удержать остатки контроля, но он ускользает, растворяясь в едином порыве.
Он прижимается ко мне всем телом, его губы находят мои, и я отвечаю с такой жадностью, что мы оба теряем дыхание. Языки сплетаются в танце, таком же страстном и отчаянном, как и наши тела. Каждое движение его бедер — это новый толчок, новый удар, который пронзает меня насквозь, заставляя тело дрожать и выгибаться навстречу.
Я чувствую, как приближается пик. Напряжение накаляется, концентрация сгущается в одно лишь стремление – к разрядке. Мои ногти перестают впиваться в простынь, пальцы словно деревянные, неспособные на другие действия, кроме как обхватить его спину. Я слышу его стоны, мое имя, произнесенное с такой страстью, что мурашки бегут по коже.
И вот оно. Волна, которая смывает всё, оставляет лишь дрожащее, опустошенное, но наполненное счастьем тело. Он глухо стонет и прогибается в пояснице, кончая в унисон со мной. В животе взрывается фейерверк, я отчаянно ловлю ртом воздух, и всё тело, от низа живота до головы пронзает сладкая судорога, от которой мои глаза сильно закатываются, увидев кромешную темноту.
Петя падает на меня, тяжелый, но такой родной. Его дыхание успокаивается, касаясь моей шеи. Мы лежим так, сплетенные, слушая биение наших сердец, каждый из нас в своей тихой гавани после бури. Это было сильнее, чем я ожидала, но это было прекрасно.
***
Я проснулась от жарких поцелуев, щекочущих плечо. Едва продрав слипшиеся веки, я повернула голову — и мир поплыл, заставив меня снова уткнуться в подушку. Но лишь на миг. Через секунду я уже приподнялась на локтях.
Петя был одет. Он лежал рядом, опираясь на один локоть. Я окинула его сонным, прищуренным взглядом.
— Ты куда? — прошептала я, проводя кончиками пальцев по его скуле.
— Михалыч ждёт.
Прикрыв грудь пледом, я присела. Петя тут же встал и протянул мне мою футболку, которую я быстро натянула. Где мои шорты — понятия не имею, но, к счастью, футболка была достаточно растянутой и прикрывала всё необходимое. Поднявшись, я аккуратно расправила её край.
Ноги были будто ватные, видимо, последствия сегодняшней ночи ещё давали о себе знать. Петя сразу заметил моё шаткое состояние и крепко приобнял за талию, прижимая к себе.
— Ты как вообще? — спросил он тихо, почти ласково, словно обращаясь к маленькому ребёнку. Нежно проведя рукой по моей щеке, он осторожно убрал прядь волос, прилипшую к губам. — Ничего не болит?
Тревога Пети вызвала у меня улыбку. Я приложила тыльную сторону ладони ко лбу, откинувшись назад с максимально возможным наклоном. Если бы он не держал меня крепко, я бы точно шлепнулась на пол.
— Очень плохо... — притворялась я, наслаждаясь его реакцией. — Мне кажется, ты сейчас уйдешь, и я умру.
Он притянул меня обратно, его губы растянулись в широкой улыбке, а нижнюю губу он слегка прикусил. Со звонким чмоком он поцеловал меня в лоб, а затем трижды перекрестил.
— Господи Боже, не дай этой даме погибнуть без меня, — проговаривал он, и на последнем слове, со шлепком, он сжал мою ягодицу, заставив меня вскрикнуть от неожиданности. — Аминь!
Я не сильно, но ощутимо ударила его кулаком в плечо, тут же вскинув этот кулак перед его лицом.
— Папа проснётся, дурак!
— Не очкуй, он ещё в пять уехал. Думаешь, Михалыч только меня одного приплёл?
— Ты во сколько уснул?
— Вообще не ложился, — Петя мягко коснулся затылка, проводя рукой по моим волосам, и снова поцеловал в лоб. Затем прижался щекой к моему виску, и я почувствовала его горячее дыхание у своего уха. — Штырило не по-детски. Я ещё и перевозбудился жёстко, член стоял камнем до самого утра.
Я почувствовала, как мои щёки заливает краска от его слов. К счастью, Петя не видел моего лица.
— Можно было обойтись без таких подробностей, — смущённо пробормотала я, ковыряя ногтём затяжку на его свитере.
Над ухом раздался знакомый, чуть пошловатый смешок.
— Ну, а как иначе, если ты меня так возбуждаешь?
От смущения у меня запульсировали виски. Не в силах больше выносить его слова, я оттолкнула Петю и направилась к выходу из комнаты.
— Пошли уже.
— Недотрога ты моя, — хмыкнул Петя, догоняя меня в два шага и обнимая сзади. Его руки скользнули по моим бёдрам, прижимая ближе, а подбородок удобно устроился на плече. — А ночью-то не жаловалась.
Я фыркнула, пытаясь вывернуться, но он держал крепко, и от этого тепла в животе снова разгорелось. В квартире стоит полумрак — только луна через окно на кухне серебрила стол. Рывок за веревочный выключатель — и коридор залил теплый, медовый свет.
— Приедешь вечером? — Я положила свои ладони поверх его рук, обернув голову. Ссадина на его губе вот-вот лопнет, закровоточит. — Папа, скорее всего, к бабушке с дедом поедет.
— Надеюсь, что приеду, — Петя коснулся моих губ мимолетным, но таким настоящим поцелуем, прижимая еще крепче. — Завтра поминки у одних. Стрелка короче будет.
— По «работе»? — слово «работа» я произнесла совсем другим голосом.
— По работе, — передразнил он, и мягкость сменилась дразнящей усмешкой. — Бесячая ты, но, сука, такая любимая.
Его объятия стали настолько сильными, что до хруста в позвонках — я дышала с трудом. Но от его слов внутри разлилось невероятное тепло, от которого хотелось улыбаться.
— Ты тоже.
Петя ещё раз чмокнул меня и отпустил, принявшись обуваться. Я переступала с ноги на ногу, ещё сильнее стягивая футболку вниз, под которой я была абсолютно обнаженная.
— Бате-то признаваться будем? — не поднимая голову, спрашивает Петя, запихивая пятку в кроссовки. — Если сам узнает, лучше не будет. Тебя поругают, а мне, — он выпрямился и головой указал вниз, на пах, — яйца оторвут и мне же их скормят.
Я скривилась, представив эту ужасающую картину.
— Не будет такого.
— Да ты чё, сама своего батю не знаешь? — хмыкнул Петя, накидывая куртку. — Это ещё самое безобидное.
— Я подумаю над этим вопросом, — я подошла ближе, ухватившись за грудки его куртки, и притянула парня к себе, чтобы поцеловать.
Петя, как всегда, ответил на поцелуй с неожиданной страстью, обхватив меня руками. Его пальцы ощутимо сжали мои бедра, и я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Этот его жест, полный решимости и какой-то мальчишеской бравады, всегда вызывал во мне смешанные чувства — смесь страха и неодолимого влечения.
— Ты чё, — прошептал он, отстраняясь, но не разжимая рук, — теперь опять моя?
Его глаза, обычно такие озорные, сейчас были полны какого-то нового, взрослого огня. Я уткнулась лбом в его грудь, чувствуя, как бьется его сердце. «Да», — прозвучало где-то в глубине души, но вслух я произнесла совсем другое.
— Не знаю, — прошептала я, поднимая взгляд. — Важно, что ты сам хочешь.
Он усмехнулся, его губы коснулись моих.
— Я, наверное, от нехуй делать как школьник бегал за тобой.
— Тогда, — я немного отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, — давай не будем говорить папе. Пока. А там видно будет.
Петя кивнул, а его глаза заблестели. Он снова притянул меня к себе, но на этот раз поцелуй был другим. Без напора, без страсти, а скорее нежным и полным обещания. Его руки мягко легли мне на талию, и я почувствовала, как исчезает напряжение, уступая место новому, пока еще неясному, но такому желанному.
***
Оля, закинув руку за голову и перекинув ногу на ногу, блаженно развалилась, лузгая семечки.
— Я в шоке, подруга, — возмущалась она, отправляя в рот очередную семечку. — Мы два дня не виделись, а у тебя эти два дня прошли хлеще любого НТВшного сериала. Вавилова, конечно, еще та сука ржавая. — Оля наклонила ноги вбок, чтобы увидеть меня. — Вот училась б я с вами, я бы эту стерву на раз-два порешала.
— Так что тебе мешает поступить к нам? Ещё не всё потеряно.
— Не, не, не, — энергично замахала она руками, — сама знаешь, я в ГИТИС мечтаю поступить.
Я медленно кивала, уставясь в одну точку. Из головы всё так же не выходил образ Пети — его голос, сильные руки, губы, глаза... Думает ли он обо мне сейчас? Где он, что делает? Хочу знать о каждом его движении.
Сердце колотилось, как барабан, отдаваясь эхом в груди. А если он сейчас с друзьями, смеётся, пьёт пиво? Или лежит в постели, думает обо мне, как я о нём? Представляю, как он берёт телефон, набирает мой номер... А я не отвечаю, потому что не дома. Надо срочно позвонить ему.
— Я позвоню ?
— Звони, конечно, чё спрашиваешь-то?
Сорвавшись с кровати, я пулей метнулась в коридор к телефону, топая по полу. Сжав трубку до хруста пластика, я лихорадочно набрала номер Пети. Гудки. Тягучие гудки. Ну что за дела, что он там может делать?
— Аллё? — наконец раздался его голос, будто из-под земли.
— Привет, это я, — выпалила я, словно заведенная.
Петя молчал. Всего пара секунд, но они показались мне вечностью. Я уже собралась было раскрыть рот, но он опередил меня.
— Кто "я"?
Я нахмурилась, прислонившись спиной к тумбочке. Неужели он совсем выжил из ума?
— Ася. Ты что, не узнал?
— Чего? — в его голосе прозвучало искреннее изумление, смешанное с усмешкой. — Какая еще Ася?
— То ли он вправду притворяется, то ли... Ладно,сейчас я ему устрою такой взбучку, что он точно всё вспомнит!
— Это твоя девушка, ты что, совсем не понимаешь?! — мой голос дрогнул от возмущения, интонация стала резкой, почти оскорбительной.
— Ася? Девушка моя? Не-е, девочка, ты, кажется, что-то напутала, — он протяжно вздохнул, и на фоне послышался какой-то мужской голос. — Я знаю только Матрёху, но она, видишь ли, не отвечает, потому что где-то шляется. А ты, девочка, случайно такую не встречала?
— Ты Матрёшка, понял? А не отвечаю я потому, что в гостях.
Петя ахнул в трубку, и, представив его лицо в этот момент, я невольно улыбнулась.
— Как же так — прогуливаешь колледж? Негоже так поступать. Давно от бати не доставалось?
В его голосе явственно слышалась шутливая нотка, и это лишь продлило мою улыбку. Как же сильно, до боли сильно, хочется его обнять.
— Я уже вполне взрослая, чтобы самой решать, ходить мне в колледж или нет.
— Взрослая? — Петя громко усмехнулся. — Да когда ты успела‑то, деточка?
— Ах, вот как? — Я нарочито растянула гласные, придав голосу игривую нотку. — А ты, смотрю, возомнил себя моим личным надзирателем?
— Ну, знаешь, — Петя попытался говорить серьёзно, но в голосе явственно слышались сдерживаемые смешки, — кто‑то ведь должен присматривать, чтобы юные леди не слишком увлекались вольной жизнью.
Я тихонько скользнула в совмещённый санузел, прихватив телефон. Сердце колотилось как бешеное — лишь бы Оля ничего не услышала!
— А ночью ты тоже бдительно следил, чтобы юная леди не увлеклась? — не удержалась я от колкости.
— Не‑е‑ет, это совсем другое дело, — в трубке раздался его самодовольный смешок. — И, кстати, я не против повторить.
Я ясно представила, как он там ухмыляется. И, признаться, сама не была против... Но образ неприступной дамы требовал выдержки.
— А вот я — категорически против. Ты что, всерьёз считаешь меня нимфоманкой?
Внезапно дверь распахнулась с такой силой, что я вздрогнула.
— Кто там? — беззвучно прошипела Оля, её лицо освещала лукавая улыбка.
— Оль, — я прижала трубку к груди, отгоняя подругу. — Уйди.
— А, ты с этой своей истеричкой? — громко выпалил Петя. Я даже не успела зажать динамик, как Оля всё услышала. Её улыбка мгновенно сменилась злобной гримасой.
— Ты чё, с этим бандитом разговариваешь? — не менее громко прогремела она. — Шац, ты совсем с катушек слетела?
— Оля! Уйди!
— Ах ты ж, паскуда! — Оля сдернула полотенце с двери и замахнулась.
— Ай! — почувствовала я удар. — Да хватит!
Я прикрывалась руками, крепко сжимая телефон — моя воля, я бы им её и огрела. Выскочив из ванной, я попыталась захлопнуть дверь, но Оля с размаху толкнула её, едва не врезав меня носом в стену.
— Петя, перезвоню дома! — крикнула я, вырываясь.
— Ага, если доживёшь! — донеслось вслед.
— Целую!
— Ты сейчас мой кулак поцелуешь, сучка!
Я бросила трубку, с грохотом обронив телефон на место. По спине прошёлся хлесткий удар полотенцем, заставив меня испустить истошный визг.
— Отстань!
Перепрыгнув через пухлого белого кота, я залетела в комнату Оли, захлопнув дверь прямо перед её носом.
— Дверь открой, бандитка! — её крики сотрясали стены, пока она дергала ручку. — Открой, говорю!
— Ага, ещё чего! — я тянула дверь на себя, судорожно дыша. — Открою — и ты мне это полотенце на шею затянешь!
— Ещё как! Открой, блядь!
Я заперлась в комнате, задвинув шпингалет. Оля так пылает ненавистью к Пете, что готова убить меня, увидев нас вместе. Частично я её понимаю, но лишь отчасти.
— Я не поняла, ты закрылась? — Оля продолжала яростно дергать ручку.
— Потому что боюсь тебя! — ответила я дрожащим голосом, присаживаясь на край кровати.
— Ты мне, значит, недоговорила, что у вас с Карасёвым было потом, да? — Оля тяжело дышала. — А мне напела, что он Вавилову припугнул, и всё, разошлись пути! Пиздаболка!
Злость вспыхнула во мне, и я, вскочив с кровати, ударила по двери со всей силы, так что рука загудела.
— Слышь! Это моё дело, понятно?!
— Дело твоё, но зачем ты мне на него жаловалась, а? «Карасёв это, Карасёв то», — Оля передразнила меня тонким голоском. — Постоянно его грязью поливала, а в итоге что? Трахнулась с ним!
— Я так говорила потому что... — слова застряли в горле, ведь признаться в причине такого поведения оказалось до боли сложно. Я бродила по комнате, наворачивая круги, обхватив голову руками. — Да потому что я любила его и продолжаю любить, но не хотела признаваться в этом даже самой себе! — выпалила я громко и тут же подлетела к двери, прижавшись к ней лбом. — Оля, мне так тяжело далось это расставание, эта ситуация... Но я не могла его забыть, потому что... Потому что я не такой человек. Он первый парень, который так полюбил меня, с ним я впервые всё попробовала: полюбила, впервые поцеловалась, всё! Всё впервые! — я смахивала пальцами слёзы, катившиеся по щекам, а Оля молчала. — Но меня так подкосил его поступок... Мне, пятнадцатилетней девчонке, было невыносимо больно. Обида на него засела так глубоко, что я не могла отпустить, решила наигранно ненавидеть его, чтобы разлюбить... На какое-то время я даже сама поверила в это, но когда он снова ждал меня под домом, после колледжа, говорил свои дурацкие шуточки, я понимала, что не смогу его отпустить.
Слезы хлынули градом, обжигая разгоряченные щеки. Я призналась. Призналась себе. Оля молчала, а я, уткнувшись лбом в дверь, тихо всхлипывала.
— Открой, — голос подруги, спокойный и тихий, прозвучал рядом. Я отодвинула задвижку, и дверь поддалась. Оля тут же обняла меня, крепко прижимая к себе. Я уткнулась ей в грудь, захлебываясь рыданиями. — Дурёха ты моя.
Подруга ласково поглаживала меня по голове, слегка покачиваясь, будто укачивая ребенка. Я сжимала ткань ее футболки, не в силах остановить слезы.
Страшно от мысли, что я никогда не смогу полюбить другого, что лишь Карасёв навсегда останется тем единственным. Страшно осознавать свою зависимость от человека.
— Я всегда знала, что ты его любишь, — тихо произнесла Оля и легонько коснулась губами моего виска. — Видела это невооружённым глазом. Но понимала: если скажу тебе об этом вслух, ты начнёшь горячиться, отпираться, кричать... Любишь — и люби. Только... — она бережно взяла моё лицо в ладони, — я переживаю за тебя, за твою безопасность. Ты моя самая близкая подруга, и мне страшно даже представить, что с тобой что‑то может случиться. Петя — человек из криминального мира. Если он рискует своей жизнью, то и твоя оказывается под угрозой.
— Нет! — я отчаянно замотала головой, шмыгая заложенным носом. — Нет, Оля, ты не понимаешь! Он защитит меня, правда!
Оля смотрела на меня с бесконечной жалостью, её губы тронула слабая, печальная улыбка.
— Испортит он жизнь твою, Ася.
Я снова уткнулась в её грудь, не в силах говорить, лишь отрывисто дышала. Боль от воспоминаний, от боли, которую причинил мне Карасёв, от осознания собственных чувств — всё это смешалось в один невыносимый клубок.
— Он не сможет тебя защитить, как бы не старался, — Оля продолжала говорить, её голос звучал как далёкий звон. — Он сам в опасности. Ты не понимаешь, насколько всё серьёзно. Бандиты не защищают, они втягивают в свою игру. И ты уже втянута.
Я подняла голову, с трудом пытаясь сфокусировать взгляд. Перед моими глазами стояла пелена слез, но я видела её — Олю, мою спасительницу.
— Я не знаю, что мне делать... — мой голос был хриплым и слабым.
— Уже ничего. — она снова обняла меня, ещё крепче.
***
Я выплакала все слёзы и излила Оле всю душу, а она отнеслась ко мне с искренним пониманием. Друзей ближе Оли у меня никогда не было — я даже не считаю её просто подругой: она для меня настоящая сестра. В школе мы частенько шутили, уверяя всех, что мы двоюродные сёстры. И хоть у моих родителей никогда не было братьев или сестёр, нам почему‑то все верили.
Моя семья обожает Олю, а её родные тепло принимают меня. Даже младший брат Оли уже несколько лет влюблён в меня. Он замечательный парень, но моё сердце давно занято.
И даже если однажды наши пути с Олей разойдутся, я никогда не забуду эту удивительную дружбу, которая длится уже десять лет. Каждый день, проведённый вместе, оставил в памяти яркий след. Мы прошли через многое, видели друг друга в самых разных состояниях — и в моменты слабости, и в минуты триумфа. Мы наблюдали, как взрослеем, меняемся, и знаем обо всех трудностях, с которыми сталкивались. Если бы передо мной встали все мои знакомые подруги, я без малейших раздумий выбрала бы Олю. И я уверена: она выбрала бы меня.
Моя уверенность в ней абсолютна. Я всегда знала: между нами невозможна никакая конкуренция — только искренняя поддержка и чистая, бескорыстная дружба.
Оля нежно гладила меня по голове, а я лежала рядом, уютно устроив голову у неё на груди. В комнате царила тёплая, доверительная атмосфера.
— С Вадимом собираетесь что‑то начинать? — тихо спросила я.
— Я хочу, — ответила Оля, чуть помедлив. — И мне кажется, он тоже.
— Тогда что вам мешает?
— Не знаю... — Я почувствовала, как Оля слегка пожала плечами. — Наверное, просто неуверенность.
Я приподнялась, оперлась на локти и подпёрла кулаком подбородок, внимательно глядя на подругу.
— Хочешь, я помогу вам?
— Как? — Она усмехнулась, неспешно накручивая на палец прядку моих волос. — Вы ведь почти не знакомы.
— И что с того? — Я выразительно вскинула бровь и склонила голову набок. — Разве это помешает мне подтолкнуть его, чтобы он наконец решился предложить тебе отношения?
— А вдруг он просто не хочет?
— Что значит «не хочет»? — Я села прямо, а Оля приподнялась на локтях, внимательно слушая. — Получается, за ручку ходить он хочет, заигрывать хочет, целовать на прощание хочет — а серьёзных отношений с тобой не хочет? Оль, — я посмотрела на подругу с наигранным осуждением, не сдерживая улыбки, — тебе самой это не кажется странным?
— Ну... — Она качнула головой и села рядом. — Давай попробуем.
— Где я могу его найти?
— На вещевом рынке. Он там джинсы продаёт.
— Вообще классно! Мне как раз сегодня нужно туда, — я притянула подругу к себе и крепко обняла. — Будет тебе личная жизнь, не переживай!
— Спасибо, моя кошечка.
***
На удивление, на улице потеплело. Солнцеп ригревало, а ветер был лёгкий, почти не ощутимый. Я крепко сжимала сумку, чтобы никто не смог сдёрнуть её с плеча, и шаг за шагом погружалась в пёструю стихию рыночного дня.
Рынок жил своей бурной жизнью: гул голосов сливался с разномастной музыкой, доносившейся из приоткрытых дверей ларьков и с переносных магнитофонов . Где‑то гремела попса, чуть дальше — шансон, а вдалеке пробивались ритмы зарубежного диско. Воздух был насыщен запахами: свежей ткани, дешёвого парфюма, резины от новых кроссовок и едва уловимой пылью, поднятой сотнями ног.
Люди толкались, приценивались, переговаривались:
— А подешевле нельзя?
— Так бери две — скину!
— Дермантин?
— Ну ты что, оригинал!
Заглядевшись на чёрные ботфорты на тонком каблуке — лакированные, с едва заметной строчкой по бокам, — я не заметила человека прямо перед собой.
— Ой! — вскрикнула я, едва удержав сумку. — Извините!
Когда «пострадавший» обернулся, я сразу узнала Лёшу. Неловкая улыбка тут же сползла с моего лица. Нет, только не он. Но он, напротив, явно обрадовался.
— Привет! — Он порывисто обнял меня, но я резко отстранилась. Парень уставился на меня с недоумением: — Ты чего?
— Ничего, — процедила я, окидывая его взглядом, полным отвращения, и поправляя съехавшую с плеча сумку. — Просто у меня теперь есть парень.
Лёша издевательски вскинул брови, растягивая губы в едкой улыбке. Как я могла когда‑то считать его симпатичным?
— Значит, Карасёв не соврал.
— В смысле? — Я нахмурилась, но тут же махнула рукой. — Да неважно.
Я решительно шагнула вперёд, надеясь, что он отстанет. Но Лёша мгновенно пристроился рядом, словно и не собирался отпускать.
— То, что было в клубе, — фальшь? — спросил он с насмешливой интонацией.
— Да, — ответила я равнодушно. — Минутная слабость. Я была пьяна.
Он усмехнулся, и я демонстративно закатила глаза, всем видом показывая, насколько он мне неприятен.
— А возле клуба ты орала, что ненавидишь Карасёва, — не унимался Лёша, не отрывая от меня пристального взгляда. От этого становилось не по себе. — Ты странная, Шац.
— Ты тоже, Зайцев, — резко повернулась я к нему, с нарочитым презрением выговаривая его фамилию. — Отвали от меня. Раз и навсегда.
— А то что? — бросил он с вызовом, всё так же противно улыбаясь. — Твой любезный Петя пристрелит меня?
Я натянуто улыбнулась, медленно похлопав ресницами:
— А то папе расскажу. А он, знаешь ли, с тобой церемониться не станет — в отличие от Пети.
— Слушай... — начал он, но договорить не успел.
Из отдела джинсов вышел Евсей. Слава богу! Заметив меня, он искренне обрадовался, расплывшись в тёплой улыбке.
— Аська, ты чего тут? — Его взгляд скользнул на Лёшу. — А этот чё тут делает?
— Увязался за мной, — поспешно шагнула я к Евсею и, тяжело вздохнув, подняла на него жалобный взгляд. — Пристаёт.
Евсей шагнул вперёд, закрывая меня собой, и смерил Лёшу холодным, не предвещающим ничего хорошего взглядом.
— Слушай, парень, — произнёс он ровно, но в голосе зазвучали стальные нотки, — тебе тут не рады. Иди‑ка ты своей дорогой.
Лёша на мгновение замер, явно оценивая обстановку. Он перевёл взгляд с Евсея на меня, будто надеялся, что я вмешаюсь, но я лишь скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась.
— Да ладно тебе, просто разговаривали, — попытался отшутиться он, но улыбка вышла натянутой.
— Разговор окончен, — отрезал Евсей, делая ещё шаг навстречу. — Понял?
В воздухе повисла напряжённая пауза. Я видела, как Лёша сжимает и разжимает кулаки, словно решает, стоит ли продолжать. Но, встретившись глазами с Евсеем, явно передумал.
— Ладно, — бросил он наконец, поднимая руки в примирительном жесте. — Как скажешь.
Он медленно попятился, бросив на меня последний взгляд — то ли обиженный, то ли злобный. Но ничего не сказал. Развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в толпе покупателей.
Я выдохнула с облегчением и расслабила плечи.
— Спасибо, — тихо сказала я, глядя вслед удаляющемуся Лёше.
Евсей повернулся ко мне, и его лицо тут же смягчилось.
— Что он вообще от тебя хотел? — спросил он уже мягче, но в глазах ещё читалась настороженность.
— Да так... — я пожала плечами, стараясь не показывать, как сильно меня задел этот разговор. — Бред всякий несёт.
Евсей кивнул, будто что‑то для себя решив, и положил руку мне на плечо.
— Пете скажи, чтоб он порешал его.
Я улыбнулась — на этот раз искренне — и кивнула. В груди понемногу теплело от ощущения, что за моей спиной действительно есть защита.
— А... — спохватилась я, вспомнив изначальную цель визита, — я за джинсами пришла. Только продавца нигде не вижу.
— Сейчас подойдёт, не ссы, — отмахнулся Евсей,обводя взглядом ряды вешалок с джинсовой тканью.— Выбирай пока. Для тебя сегодня всё даром.
Он подмигнул, и я невольно вздрогнула от неожиданности.
— Почему? — переспросила, всматриваясь в его лицо,пытаясь уловить подвох.
— Под крышу берём отдельчик, — пояснил Евсей, доставая из кармана пачку сигарет. Он щёлкнул зажигалкой, поднёс огонь к сигарете. — Нам — доля, а мы, значит, помогаем, если чё.
Дым поплыл в воздухе, слегка затуманивая очертания вещей. Я невольно отстранилась.
— Тут же пацан с клуба работает, — продолжил Евсей, выпуская струю дыма в сторону. — Ну, тот, который с Петром огрызался.
— Да, — кивнула я. — Я и к нему пришла. Поговорить.
— Нахуя? — резко спросил он, повернувшись ко мне.Дым снова дёрнулся в мою сторону, и я заморгала,отгоняя едкий запах.
— По поводу подруги, — повторила я, стараясь говорить ровно. — Хочу с ним про неё поговорить.
Евсей затянулся, прищурился, будто взвешивал каждое слово. Рынок шумел вокруг: где‑то громко зазывали, где‑то спорили из‑за цены, а где‑то смеялись над чьей‑то шуткой. Но здесь, между рядами с джинсами, время будто сгустилось.
Занавеска за спиной Евсея колыхнулась и распахнулась. Вадим вышел из‑за прилавка, окинул взглядом торговый ряд — и, заметив меня, расплылся в широкой улыбке.
— Привет, ты без Оли? — спросил он, слегка приподняв брови.
— Привет, — я шагнула ближе. — Можно с тобой по поводу неё как раз перетереть?
— Перетереть, — вдруг фыркнул Евсей, не сдержав смеха. Он небрежно бросил окурок в сторону урны и покосился на меня. — От Пети набралась?
Я сморщила нос, изобразив шутливую гримасу:
— А что, не круто звучит?
В этот момент в кармане у Евсея зазвонил телефон. Он достал аппарат и вытянул антенну.
— О, Карась! — хохотнул он, кивнув на Вадима. — Подгони ей что‑нибудь. Бабло не проси.
С этими словами он отошёл в сторону, прижимая трубку к уху.
Я повернулась к Вадиму. Тот уже не улыбался — взгляд стал внимательным, почти настороженным.
— А что с Олей? — спросил он тихо, чуть наклонившись ко мне. В голосе прозвучала неподдельная тревога. — Что случилось?
— Нет, нет, — замотала я головой. — Всё хорошо. Можно вот эти посмотреть? — Я ткнула пальцем в чёрные «мальвины». — И заодно расскажу, в чём дело.
— Да, секунду, — отозвался Вадим, быстро снимая джинсы с вешалки.
Я зашла за прилавок и поставила сумку на стул.
— Размер какой? — спросил он. — Сорок восьмой остался и сорок четвёртый.
— Давай сорок восьмой.
Он протянул мне джинсы. Я взяла их и направилась в примерочную, задернув за собой занавеску.
— Ну что там с Олей? — не утерпел Вадим.
Я стянула юбку и начала надевать джинсы.
— Давай будем честны: она тебе ведь нравится? — спросила я, застёгивая молнию.
— Ну... — протянул он неопределённо.
Я приоткрыла занавеску и взглянула на него. Вадим нервно кусал губы, избегая моего взгляда.
— Не мни писю, — усмехнулась я. — Я знаю, что да. Так ведь?
Он помолчал ещё пару секунд, потом уверенно произнёс:
— Очень.
— Ну вот! — Я вышла из примерочной, сложив руки на груди. — Тогда чего тормозишь?
— Может, я ей не нравлюсь? — с сомнением проговорил он.
Я тяжело вздохнула:
— Вы оба такие тугодумы! Да вы друг другу явно нравитесь, понимаешь? — Я сделала шаг ближе и посмотрела ему прямо в глаза. — Просто скажи ей об этом. Честно, без выкрутасов.
Вадим опустил взгляд, переминаясь с ноги на ногу. Такой здоровяк, но такой стесняшка. Я легонько толкнула его в плечо.
— К тому же... — Я понизила голос. — Она плакала. Говорила, что боится, что ты никогда не сделаешь первый шаг.
Он резко поднял глаза, в них мелькнуло удивление и что‑то ещё — робкая надежда.
— Правда?
— Абсолютно, — кивнула я. — Так что хватит тянуть. Сегодня же сходи к ней и всё скажи. Ясно?
Вадим медленно выдохнул, будто принимая решение, и наконец кивнул:
— Ладно. Сегодня.
— Вот и молодец, — улыбнулась я, возвращаясь в примерочную. — Идут?
— Идут, — кивнул Вадим, слегка прищурившись. — Бандиту твоему понравится.
Я закатила глаза и раздражённо щёлкнула языком:
— Ещё один... — протянула я, покачав головой. — Его Петя зовут.
— Ну Пете, — усмехнулся Вадим. — А Лёха‑то тебе что,не нравится?
Я помедлила, подбирая слова.
— Честно? — взглянула я на Вадима.
— Давай честно, — кивнул он, глядя прямо.
Я выдохнула:
— Он странный. И ведёт себя... непонятно. То липнет,то язвит. А я... — я запнулась, но всё же договорила: — Я Петю люблю. Ой, — спохватилась вдруг, — вы же с Лешей друзья, а я тебе про него так говорю...
— Он меня напрягает, если честно, — сказал он не громко. — Раньше нормальным чуваком был. А Сейчас... Словно два разных человека. То ли кукуха поехала, то ли связался с кем-то.
— Чё выбрала? — раздался голос Евсея.
— Выбрала, — коротко ответила я, показывая на джинсы.
Евсей небрежно обернулся, и его взгляд скользнул по соседнему прилавку, где красовалось женское нижнее бельё — яркие комплекты, кружевные вставки, атласные ленты.
— Хочешь? — спросил он, снова повернувшись.
Я невольно покосилась на Вадима, потом снова на Евсея.
— Ну, Петя сказал подогнать тебе что‑то такое, — пояснил он, уловив моё замешательство. — Так хочешь — нет?
Внутри всё сжалось — от неожиданности, смущения и странного чувства. Но вслух лишь тихо произнесла:
— Ну давай.
— Тогда быстрее чикчиры свои меряй, и пошли, — бросил он, уже разворачиваясь к выходу.
— Выбери на свой вкус, — выпалила я, прежде чем успела себя остановить. — Ну... Ты как мужчина лучше знаешь, что вам нравится.
Евсей резко вскинул брови, в его взгляде промелькнуло удивление, а потом — едва сдерживаемая усмешка. Я тут же почувствовала, как жар приливает к щекам. Осмелела, что ли? Дура!
Я покрутилась перед зеркалом, приподняла куртку, чтобы получше рассмотреть, как сидят джинсы на фигуре. Поправила пояс, чуть натянула ткань на бёдрах — да, точно мой фасон. Я решительно сорвала бирку.
— Не снимаю, так и пойду, — объявила я, выходя из примерочной с юбкой в руках.
Вадим уже ждал с пакетом. Я аккуратно сложила юбку и убрала её внутрь.
— Держи, — он протянул мне пакет. — Давай, пока.
— Пока, — я улыбнулась и махнула рукой. — Помнишь, о чём говорили?
— Помню, — кивнул он серьёзно. — Сегодня пойду к Оле.
— Молоток! — я одобрительно вскинула большой палец.
Я направилась к Евсею. Он стоял у прилавка с нижним бельём, внимательно разглядывая ассортимент. Я невольно засмотрелась на комплект: красный прозрачный кружевной бюстгальтер и трусики-стринги с изящной отделкой.
— Ну... давай это, — я не уверенно ткнула пальцем в сторону комплекта. — Этот же размер.
Рефлекторно потянулась к сумке за деньгами, но Евсей остановил меня лёгким движением руки.
— За Петькин счёт. Я оплачу со своего кармана, он потом вернёт.
— Ой, какая красивая пара! — восторженно воскликнула продавщица‑армянка, подмигивая нам.
Щёки мгновенно вспыхнули.
— Мы не пара, — поспешила я уточнить, чувствуя, как жар приливает к лицу.
***
Евсей довёз меня до дома. Всю дорогу мы молчали. В салоне висела неловкая тишина, и меня не отпускало дурацкое чувство стыда — будто я купила то красное кружевное бельё не для себя, а для Евсея. Я то и дело косилась на пакет у своих ног, словно он обличал меня в какой‑то тайной вине.
Дома было тихо. Папы не оказалось — видимо, и правда уехал к бабушке с дедом. Не разуваясь, я бросилась к телефону и торопливо набрала Петю. Через два два гудка трубку подняли.
— Неужели, — раздался в трубке его насмешливый голос, и я невольно улыбнулась. — Не убила тебя истеричка твоя?
— Она не истеричка, — мягко возразила я. — Мы всё обсудили. Я не отвлекаю?
— Матрёшка, для тебя я всегда свободен, — его тон тут же потеплел.
— Приедешь? — спросила я, затаив дыхание.
— Приеду. Через часок где-то, нормас?
— Да, — выдохнула я с облегчением.
— Давай, Матрёха. Бельишко не забудь надеть, — в его голосе зазвучали игривые нотки.
— Забуду, — соврала я, чувствуя, как теплеют щёки.
Я медленно положила трубку, ещё сжимая в руке прохладную пластмассу аппарата. Взгляд невольно упал на пакет с бельём. Может, и не стоит забывать?..
Переодевшись, я приняла душ — тёплая вода смыла остатки напряжения, оставив лишь лёгкое волнение где‑то под рёбрами. Высушив волосы, надела то самое бельё: кружево мягко легло на кожу.
Я медленно повернулась, приглядываясь к силуэту в зеркале. Линии кружева подчёркивали то, что обычно оставалось скрытым, а красный оттенок придал коже тёплое, почти таинственное сияние. Надеюсь, Пете понравится.
Пальцы коснулись кружевной отделки, провели по изящному узорчатому краю. Странно, но сейчас это казалось не просто вещью — словно маленький секрет, который я собиралась кому‑то показать. Кому‑то, чьё мнение вдруг стало неожиданно важным.
Задержав дыхание, я ещё раз окинула себя взглядом. Не для Евсея. Не для продавщицы. Для него. И, кажется, впервые за долгое время, я почувствовала, что делаю что‑то не потому, что «надо», а потому, что хочется.
Сверху я накинула тончайший атласный халатик, распылила духи за ушами и на запястьях: аромат окутал меня полупрозрачной дымкой.
Всё оставшееся время я посвятила рисованию. Перед внутренним взором стоял он — Петя. Я взяла карандаш и позволила линиям выплыть на бумаге, словно они жили своей жизнью.
Сначала появилась линия подбородка — чёткая, с лёгкой угловатостью, как у человека, привыкшего принимать решения. Затем — упрямый изгиб губ. Я добавила тень под скулой — ту самую, что появлялась, когда он задумчиво смотрел в окно, будто искал ответы в отражении облаков.
Его глаза... Их было сложнее всего передать. Холодные, но не без тепла; проницательные, но с ноткой усталости. Волосы получились чуть растрёпанными, как будто он только что провёл по ним рукой в задумчивости.
Портрет оживал на бумаге. Каждая деталь была как кусочек пазла, складывающегося в образ человека, который занимал все мои мысли.
Когда последний штрих лёг на бумагу, я склонила голову, разглядывая результат. Это был не просто рисунок — это было признание в том, как сильно он засел в моей голове. И в этот момент я поняла: я не просто рисовала Петю. Я рисовала свои чувства к нему.
Вдруг раздался дверной звонок. Я даже не заметила, как время пролетело: минуты слились в единое целое, пока я погружалась в свои мысли и линии на бумаге. Торопливо перевернув блокнот, я метнулась к двери — сердце колотилось в такт с эхом собственных шагов. Провернув замки, рывком открыла дверь.
Петя замер на пороге, и в его глазах мелькнула искра веселья, стоило ему окинуть меня взглядом — с атласным халатиком, небрежно растрёпанными волосами и лёгким румянцем от волнения на щеках. Он улыбнулся — той самой полуулыбкой, от которой у меня всегда замирало дыхание.
Парень шагнул внутрь, аккуратно закрыл за собой дверь и бросил куртку на крючок.
— Батя точно не придёт? — спросил он, чуть приподняв бровь, пока снимал кроссовки.
— Вроде нет, — пожала я плечами, всё ещё не в силах отвести от него взгляд.
Петя сделал пару шагов ко мне и остановился так близко, что я почувствовала тепло его тела. Его пальцы мягко обхватили мою талию, а другой рукой он провёл по моим волосам, пропуская пряди между пальцами, а взгляд... Его взгляд блуждал по моему лицу, будто он заново открывал для себя каждую линию, каждый изгиб, которые, казалось, знал наизусть.
Я не выдержала первой: привстала на цыпочки, обвив руками его шею, притягивая ближе. Наши взгляды встретились на долю секунды — и этого хватило, чтобы мир вокруг растворился. Его губы накрыли мои в нежном, но уверенном прикосновении, и время остановилось.
Его поцелуй становился всё глубже, а пальцы крепче сжимали мою талию. Я почувствовала, как внутри разгорается пламя — то самое, что тлело где‑то глубоко с нашей первой встречи. Время потеряло смысл; остались только его губы, его дыхание, его руки, изучающие каждый сантиметр моей кожи сквозь тонкий шёлк халатика.
Я приоткрыла глаза — он смотрел на меня. В его взгляде читалось что‑то новое, почти трепетное, будто он боялся спугнуть этот момент. Я провела пальцами по его щеке, ощущая лёгкую щетину, и он на мгновение прикрыл глаза, словно впитывая каждое прикосновение.
— Ты такая... — прошептал он, но не закончил фразу, вместо этого снова прижался губами к моей шее, оставляя дорожку из лёгких поцелуев.
Моё дыхание участилось. Я потянула его за футболку, пытаясь притянуть ещё ближе, будто расстояние даже в сантиметр было невыносимым. Его руки скользнули под халатик, и я вздрогнула от контраста между прохладой ткани и теплом его ладоней.
Он отстранился на миг, глядя мне в глаза, словно искал там ответ на невысказанный вопрос. Я кивнула — не словами, а всем своим существом. И тогда он поднял меня на руки, прижимая к себе так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце — в унисон с моим.
Мы двигались куда‑то сквозь полумрак комнаты, но я не замечала ничего вокруг. Только его руки, его запах, его шёпот у моего уха:
— Я весь день о тебе думал...
И в этот момент весь мир сузился до нас двоих — до тепла его кожи, до сбивчивого дыхания, до той невероятной близости, которую невозможно описать словами. Всё остальное перестало существовать.
Он опустил меня на кровать, не разрывая поцелуя — будто боялся отпустить даже на миг. Его пальцы скользнули по моей шее, задержались на ключицах, затем медленно потянули края халатика в стороны. Я затаила дыхание, чувствуя, как по коже бегут мурашки от каждого прикосновения.
Когда футболка упала на пол, он снова придвинулся ближе, накрыв меня своим телом. Я обхватила его плечи, прижимаясь всем существом, словно пытаясь слиться воедино. Его губы нашли мою шею, ключицы, — каждый поцелуй оставлял за собой след из искр, растекавшихся по всему телу.
Его руки исследовали меня с благоговейной неторопливостью, будто он впервые открывал для себя каждую линию моего тела. Я выгнулась навстречу его прикосновениям, задыхаясь от нахлынувших ощущений. Время потеряло смысл — остались только мы, только этот миг, только биение наших сердец, сливающихся в едином ритме.
Он медленно снял с меня халат, и тот бесшумно скользнул на пол. На мгновение он замер, разглядывая меня — его взгляд, словно прикосновение, скользил по контурам кружев, по изящной отделке, по тем местам, где ткань мягко облегала кожу.
В его глазах вспыхнуло что‑то неуловимое — смесь восхищения и трепетного удивления, будто он впервые видел меня по‑настоящему. Губы чуть приоткрылись, а пальцы дрогнули, будто ему требовалось усилие, чтобы не коснуться тут же, немедленно.
— Ты... — начал он и оборвал себя, сглотнув. Вместо слов его ладони осторожно легли на мои бёдра, словно он всё ещё не верил, что это не сон. — Сука, ты невероятная.
Я почувствовала, как жар приливает к щекам, но не отвела взгляда. Его глаза продолжали изучать каждый изгиб, каждую деталь — то задерживаясь на ажурном крае бюстгальтера, то скользя ниже, к тонким лентам трусиков.
Он наклонился, касаясь губами моей ключицы, и я вздрогнула от контраста его тёплого дыхания и прохладного кружева. Его руки медленно поднялись выше, обводя линии белья, будто запоминая их на ощупь.
— Будешь надевать его для меня? — прошептал он, поднимая глаза.
Я кивнула, не находя слов. Его рука забралась под спину и пальцы на мгновение замерли на застёжке бюстгальтера, а потом он снова прижался ко мне, на этот раз крепче, словно пытаясь впитать каждое мгновение.
— Спасибо, — выдохнул он мне в шею. — Ты даже не представляешь, как это красиво.
— Мышка, кто у нас? — раздался из коридора голос папы.
Сердце провалилось в пропасть. Петя резко вскочил с кровати, а я метнулась к шкафу, лихорадочно выхватывая первые попавшиеся вещи. Рваные спортивные штаны, застиранная футболка в пятнах — неважно, лишь бы скрыть то, что было под халатом. Дрожащими пальцами стянула волосы в небрежную «шишку», попутно пытаясь унять бешеный стук сердца.
Петя уже натянул футболку, но его взгляд метался по комнате в поисках спасения. Я схватила со стола старую книжку по черчению, резко раскрыла её на середине, а из ящика выхватила рабочую тетрадь из колледжа.
— Ты учишь меня чертить, понял? — прошипела я, стараясь говорить как можно тише.
Петя коротко кивнул, сглотнув. Я выдохнула, поправила одежду и вышла в коридор — прямо в объятия папиных недоверчивых глаз.
— Петя. У нас Петя, — пролепетала я, пытаясь изобразить невинную улыбку.
Папа вскинул бровь, и я поспешно чмокнула его в гладко выбритую щёку.
— Чё он тут забыл? — в голосе отца звучало неприкрытое подозрение.
— А у меня по черчению затруднения, а у Пети в школе была круглая пятёрка. Вот, попросила помочь.
Папа медленно перевёл взгляд с меня на приоткрытую дверь комнаты, где сидел Петя — с подушкой, неловко притиснутой к паху, будто это могло что‑то скрыть.
— Здрасьте ещё раз, — выдавил Петя, выдавив из себя нервную улыбку. Его голос дрогнул, но он тут же попытался взять себя в руки.
— Петюнь, а ты чё меня не предупредил? — папа скрестил руки на груди, и я почувствовала, как холодный пот стекает по спине.
— Да я... — Петя запнулся, но тут же собрался. — Я сам только сейчас вспомнил. Она меня неделю пилит уже, а я забываю.
Я энергично закивала, поддерживая его версию. Папа медленно переводил взгляд с меня на Петю, будто сканировал нас на детекторе лжи.
— Ну‑ну, — протянул он наконец. — Черчение, значит.
— Ага, — я сжала кулаки так, что пальцы побелели. — Очень важно. Экзаменационная работа.
Папа ещё секунду изучал нас, потом вздохнул и махнул рукой:
— Ладно. Только чтоб без фокусов. И дверь не закрывайте.
Он развернулся и пошёл на кухню, но я знала — это ещё не конец.