Сноходец

Воздух был горек, а ветра – холодны, но Иштима заулыбалась, бешено и дико, когда они растрепали ее волосы и развеяли одежду. В волосах блестели серебряные нити: рано, рано она начала седеть, а в глазах стояли слезы – много их пришлось ей выплакать, покуда она дошла сюда, в эти бесплодные земли, ставшие ей родными.

Подумать только, когда-то она боялась их, теперь же стремилась сюда.

Ветер, обрушившийся на нее подобно буре, вдруг сорвал перо с ее шеи, и она, вздрогнув, побежала за ним, словно ждала этого. Отныне она делала не то, что делал бы обычный человек: не сомневалась и не раздумывала, но шла туда, куда ее звали.

Что-то позади обрушилось: она не оглянулась. В багровой тьме летело и кружилось соколиное перо, так быстро, что ей пришлось бежать быстрее, чем прежде. Багровые реки текли под ногами. Багровое небо смотрела с самой своей высоты... И Красный Человек ворочался вдали, пробужденный незавершенным ритуалом, приманенный к ней, Соне, единственной своей добыче, которую так долго жаждал заполучить.

По обе стороны бесконечно пустого и страшного, одинокого и голодного Красного Мира она увидела кокипха – и, взмахнув рукой, уверовав в силы свои, вдруг крикнула:

– Задержите его!

Тотчас белые саваны ринулись назад, и она услышала рев, похожий на далекий гул. Из земли, скользящей под ее кроссовками, взялись рости древние постройки неведомых никому храмов, и пинакли едва не пронзили ее насквозь, и она вовремя нырнула в арку, задыхаясь — и глядя, как город утопает в песке, откуда и явился. Она бежала дальше, и гулкие взрывы и грохот выстрелов заставил ее сжаться и закричать от страха. Из песков, из черной земли, из пепла появились и выступили воины, сражавшиеся друг с другом: в руках одних были стрелы и томагавки, другие были при штыках и ружьях... Как немые карикататурные фигуры в театре теней, они зло секли, кололи, убивали друг друга, пока не утонули в море крови, и Соня, задохнувшись от ужаса человеческой жестокости, скользнула под их штыками и топорами — и устремилась вперед.

Огромная тень упала на нее, грохнул шаг Красного Человека. Вот-вот он готов был настигнуть ее, и от гулкого этого шага содрогнулся весь кошмарный мир — и земля тоже дрогнула под ногами, и курганы и холмы, как водопады, упали в бесконечную черную пропасть, воздвигнувшуюся прямо перед Соней, как неодолимой препятствие. только клочок земли, по которому бежала она, был здесь тонким, тонким мостиком, и с каждым ее толчком земля эта пропадала из-под ног...

Задыхаясь, она бежала, стремясь уйти из-под тени гиганстской руки. Едва касалась земли эта тень, и земля исчезала. Все, что нужно было Соне, быть быстрее...

Воздуха не хватало, легкие жгло от боли, мышцы ног горели — но ее маленькая тень выскользнула из-под гигантской. На мгновение ее затопило чувство счастья. Вот-вот она справится, вот-вот взлетит на далекий неодолимый курган, где виднеется костер, где они с Хейокой проводили ритуал — вот-вот! Дрогнув, раскололась твердь Красного Мира и пошла огромной трещиной впереди. Соня похолодела от страха. Нет, ей ее не преодолеть. Нет, никогда!

Но, охваченная ужасом, она делала что должно: не сбавляя скорости, оттолкнулась и, пролетев через страшную зияющую бездну, ударилась грудью о раскол, а затем, подтягиваясь, кое-как вползла наверх и на дрожащих ногах, оскальзываясь и падая, помчалась дальше, выше...

— Хейока! — закричала она, и крик тот откликнулся эхом от целого Красного Мира. — Хейока, где ты?

Сердце колотилось как безумное, сердце готовилось разорваться. Красный Человек не останавливался. Все дольше шел он, все тяжелее давалось ему преследование, словно что-то мешало — и, оглянувшись, Соня увидела, как повисли на нем сотни кокипха, теперь из врагов ее ставших верными слугами. Он пытался разметать их, нечеловек под алым покровом, и жалобно взревел, когда кокипха, словно жестокие хищники, впились в его плоть, срывая со своих тел саваны и показавшись Соне во всей своей ужасной красоте. Не люди, не звери, не птицы — нечто деформированное и страшное, невообразимо жестокое, когтистое, клыкастое, они терзали и рвали Красного Человека, и в агонии тот заревел, отвлекшись на них.

— Хейока!

Она упала близ костра на колени, оказавшись наконец наверху, и вскричала, когда костер тот, давно уже потухший, вдруг начал стремительно тонуть в здешних песках.

— Нет, нет! Только не это! — она беспомощно ворошила землю руками, и то, что показалось ей песком, вдруг стало тем, чем было всегда: человеческим прахом.

Сжимая его в горсти, Соня искала костер, опустив руки по локти в песок, словно верила, что креп тот вернет ей любимого.

— Где же ты?!

Она звала и искала, и сердце болело с такой силой, что Соня чувствовала — вот-вот все кончится для нее, вот-вот силы ее покинут. Позади послышались громоподобные шаги. Это Красный Человек неумолимо двигался к ней...

Тень его упала на Соню, окутала ее черным покровом, и Соня, сжавшись в ней, лишь зашептала, ворочая руками в толще праха:

— Где же ты, где... откликнись... Я не уйду отсюда больше. Я не уйду без тебя!

Громадная рука потянулась к ней. Красный Человек расставил пальцы. Страшно, гулко задрожал воздух от его могучего вздоха, и Соня, закрыв глаза, едва не потеряла веру в то, что делает...

Когда вдруг нахмурилась и, дрожа всем телом, нырнул в прах вместе с головой ровно там, где был костер.

Там не было воздуха, одна лишь темнота, и боль — такая страшная, точно все тело сжали в тисках. Боль эта пронзила ее сотнями игл, тысячами жал, но она нащупала плечи и руки, а затем, скользнув пальцами по телу чуть вбок, ухватилась за плечо и талию, широкие и знакомые, тяжелые, родные — и, превозмогая себя, едва найдя в себе силы и понимая, что в ней их много, больше, чем она думала, с рвущимся из груди стоном пробила спиной толщу праха, сомкнувшуюся над ней, хотя и боялась замкнутых пространств больше чего бы то ни было.

Но чего только не сделаешь ради того, кого любишь.

Шелковистой пеленой прах сотен тысяч людей, убитых на земле этой прежде, чем другие люди стали называть ее своей собственностью, соскольнзул с них двоих, и прижав к своей груди Хейоку, бездыханного, неподвижного, спящего, Соня разрыдалась и крепко обняла его за шею, положив ладонь на затылок, опутанный белыми тонкими цветами, кажется, проросшими даже сквозь все тело.

Капюшон соскользнул с него, обнажив лицо, которое она видела впервые — и было оно сколь чудовищно, сколь прекрасно.

Огромная страшная пасть со множеством зубов, пасть от уха до уха. Три пары крепко закрытых глаз. Широкие черные брови, нахмуренные, усталая глубокая складка между ними. Широкие скулы, с горбинкой крупный длинный нос, и уши, украшенные множеством серебряных серег. Черные волосы, гладко убранные назад, в длинную тугую косу. Знакомый и незнакомый. Чужой — и навеки свой.

— Хейока, — придержав его лицо под подбородком, рассмеялась и расплакалась Соня. — Наконец ты со мной. Наконец. Наконец.

Рука опустилась над ними. Красный Человек был тут, и противостоять ему никто не мог. Не собираясь тратить на это последние мгновения жизни своей, Соня Покойных, беспомощно улыбнувшись, лишь крепче обняла того, кого так сильно любила.

Она устала убегать и прятаться. И она очень устала бояться. Закрыв глаза и обняв безжизненное тело, она позволила слезам катиться по щекам и падать Хейоке на плечо – да и какая разница, как она теперь умрет, если она все же смогла его найти?

– Я тут, и я больше никуда не уйду, – прошептала она, крепче сжав его в своих руках и рассмеявшись. Прах все не отпускал их обоих, затягивая в себя, как в зыбучие пески прошедших столетий, горестей и печалей. И только тогда Соня поняла, почему Хейока создал Красный Мир.

Просто где-то должно было статься место, полное болей и скорбей целого огромного народа.

И когда Красный Человек коснулся их обоих, и тень сокрыла их, по небу прокатился гром – и весь багровый свод вспыхнул молнией.

В белой электрическом зареве красный покров слетел с существа. Соня едва успела поднять голову и увидеть над собой огромного, словно из самой тьмы и дыма сотканного Хейоку, и усмехнулась, давно подозревая, что знает, кем же Красный Человек все это время был.

Тень его, тень сокола, которая навсегда была к нему привязана и ему не принадлежала, отлетела и прошла сквозь Хейоку и Иштиму. Иштима лишь крепче сжала его в своих руках, пряча на груди лицо. И когда тень та прошла, как эхо, в них двоих, и громовой рокот стих, а молнии перестали стегать небо, на земле Красного Мира остались лежать двое. Он – наконец обретший силы бога, Повелитель Луней Хейока, ждавший свою возлюбленную в темнице столько лет, но так и не очнувшийся. Она, носившая частицу него в себе, чтобы наконец оживить его.

Он, неспящий, уснул крепким сном, окутанный цветами белого шалфея. Она, уснувшая навеки, мерно дышала на его груди, и им было больше не встретиться.