Сноходец

Все, что я помню – оглушительная тишина, хотя я несомненно что-то кричала. Люди, остановившие машины, недоумевали, как мы очудились среди дороги на скоростной трассе: они не глядели в лицо высокого мужчины в странных одеждах, который бросился к обочине, как и я.

– Не пускайте его к ним! – так вопила я, мне потом сказали. – Пусть он не трогает их!

Несколько мужчин уже подбежали к машине, лежавшей на крыше. Стекла были разбиты, крошево их блестело в фарах, осыпавшись в грязный снег. Незнакомцы пытались помочь и вытащить из чрева разбитого автомобиля пассажиров, но у них не получалось: однако их разметало незримою рукой, и Шорох, подлетев к машине, в которой было объезжено столько дорог, столько было пережито веселых и хороших моментов, а теперь уничтоженной, омертвелой, с коротким, тихим стоном перевернул ее в одиночку, с грохотом опустив на колеса.

Он рывком открыл дверь, отшвырнул ее в сторону. Люди говорили что-то, люди держали меня, не давая подойти. Я только видела что его широкую черную спину, а после он вытащил что-то из машины – кого-то, кого-то маленького по сравнению с ним самим, и в том окровавленном израненном теле я узнала маму.

Подавленный и тихий, он присел с ней в снег, обняв и уложив себе на колено и предплечье. Что-то, верно, видела она в его лице под капюшоном. Что-то, отчего протянула в тот мрак руку – всю красную, красную до кончиков пальцев – а потом уронила навсегда.

Кажется, я визжала и ревела, и дралась так отчаянно, что все же отбилась и высвободилась, бросившись к телам своей семьи, которую любила. Как они оказались здесь ночью? Как мы очутились прямо перед их машиной? Неужели не было у него другого выбора – только такого, чтобы спасти меня? Неужели моя жизнь взаправду стоила для него настолько больше, чем их?!

Меня разрывали ненависть и жалость, и множество вопросов – на которые я не могла и не хотела знать больше ответов. Их смерть была моей виной. Не спутайся я с ним, не полюби, не свяжись с играми божественных сущностей, ничего бы не было! Это я и кричала ему в лицо, пока он сжал плечи, молча, стыдливо глядя на меня в ответ, будто огромный зверь, сделавший нечто страшное потому, что с собой и силой своей не совладал.

Я упала в снег и попыталась забрать у него тело, но он был недвижим – а тело оказалось тяжелым, и я только неуклюже завалилась набок, когда выцарапала его у Шороха. Не помню лиц родителей, искалеченных в той аварии. Не помню почти что их окровавленных, изуродованных порезами, ссадинами, синяками, переломами лиц и тел. Не помню ничего, даже похорон не помню – все прошло как в мороке, словно не со мной, но помню только ненавидящее лицо Евы и боль, разрывавшую меня каждую секунду.

И слова – ему.

– Это ты виноват! – прокричала я яростно. Ветер трепал мои волосы, выл, смеялся, стонал. Огни дороги были где-то далеко, люди казались нереальными. – Это все ты! ТЫ! Не будь тебя, они были бы живы!

Я была несправедлива к нему, знаю это теперь, потому что знаю также, что в смерти их я повинна не меньше него самого. Все, что он сделал – югата, исполнил свою клятву, защитил меня до последнего своего вздоха. Все, что сделала я – предала его у костра, дав ему проглотить прядь Иктинике, оказавшейся совсем не той, за кого себя выдавала. Посудите сами, кто виноват в смерти родителей?

Думаю, Аарон, вы сделали свои выводы.

Нет ни одного дня, когда я не винила бы себя за это. С тех пор моя жизнь обратилась адом на земле. Я боялась, что обретя силы, Шорох изменит мой мир и обернет его в свои владения: случилось худшее – я стала мечтать об этом сама. Он мне отныне стал ненавистен. Нет в нем больше ничего хорошего и светлого. Защищать мне больше некого: все, кого хотела бы, сгинули...

Он был молчалив и нем, и лишь сжимал плечи, становясь до странного меньше, чем всегда. Я распалялась все пуще, я винила его во всем. Я не ненавидела его, но ненавидела то, что он сделал – и во мне говорила боль. Не помня себя от нее, я прокричала страшное:

– Лучше бы я никогда не знала тебя! Я не хочу видеть тебя больше никогда! Я не хочу больше верить в тебя!

Странно стихло все кругом, когда я произнесла это: даже сирены, звучавшие вдали. Это, верно, спешили к нам на помощь дорожный патруль и скорая помощь. Странно застыла люди на дороге, совсем как тогда, в часовне. Странно, очень странно Шорох кашлянул, совершенно по-человечески, и вдруг прислонил ладонь к своей груди, а затем и выше, к горлу, и вдруг встал на колени, напрягшись и впечатав вторую руку в собственную шею, обхватив ее пальцами, будто задыхался.

И еще страннее было то, как смотрела я на все это: убитая изнутри, безразличная, будто из меня вынули душу.

И как если бы взаправду сделали это, я, равнодушная, услышала знакомый серебряный смех, и почуяла запах белого шалфея.

Ни одного чувства не поднялось во мне, когда со стороны трассы, постукивая каблуками, неторопливо вышла тонкая высокая женщина в черной накидке. Я взглянула на асфальт, и ничто не дрогнуло, когда увидела, что вместо человеческой у Иктинике была паучья тень.

– Все, к чему бы Хейока ни прикасался, – произнесла Иктинике тихо, и голос шел из тени ее, – все гибнет в его руках. Я предупреждала, моя дорогая, и ты вняли моим словам. Молодец. Ты сделала то, что должна была...

Шорох бросил на меня короткий взгляд. Будь во мне хоть немного живого сердца, и оно облилось бы кровью, но в ту ночь оно умерло – заживать ему предстояло много лет, и я лишь молча снесла взгляд существа, понявшего, что его предали.

– Ты меня использовала, – сухо произнесла я.

– Не более, чем ты его, – рассмеялась тень Иктинике, пока сама она добродушно улыбалась, обнажив острые зубы – много острее, чем человечьи. – Стоило ему обрести свои силы вновь, как он отнял чьи-то жизни. Занятно, что это были жизни тех, кого ты так любила.

Мне невыносимо было видеть ее. Мне невыносимо было слышать, как тихо хрипит и задыхается уже не Шорох – Хейока. Отвернувшись, я выдавила:

– Делай что должна была. Забери его отсюда. Забери навсегда, чтобы я не видела его, но не делай ему плохо: сдержи свое слово.

Иктинике лишь рассмеялась. Не по себе мне стало от смеха ее.

– Твое пожелание будет сверх меры исполнено, ведь он мне и самой в некоем роде нужен – он крепко поможет мне, чтобы опять же спасти твой маленький ничтожный мир. Поверь мне, дорогая, – и впервые на лице ее проступило сожаление. Она положила руку на плечо Хейоки, и он просел под ее весом, будто Иктинике была много сильнее, чем казалось. – Он поставил тебя перед непростым выбором единожды, а я стою перед ним каждый день. Малое зло нужно творить, чтобы не произошло зло большое. Он и есть то зло.

Вспомнить сложно, что было дальше. Помню лишь тени, отбрасываемые от фар, и туман, исходивший из лесополосы. Помню слезы, застившие взор. Помню, как согнулся пополам Хейока, будто что-то мучает, терзает его изнутри. Помню, как не выдержала, подалась ему навстречу, чтобы хоть единожды коснуться – и протянула руку, желая дотронуться хотя бы до щеки, потому что я любила его всегда, видит Бог, и даже тогда любила, понимая, что он ни в чем не виноват. По крайней мере, вину эту разделили мы надвое.

Но коснуться я не успела, туман унес его и Иктинике – набежал белесой пеленой, а когда рассеялся, я осталась совершенно одна, и мир ожил, и зажил дальше, словно Хейоки и не было, и была только я и мое огромное, нарывающее, как рана, горе.

***

– Много лет после этого я винила себя в произошедшем, – произнесла Соня, помогая Аарону разжечь костер. Она смотрела за языками пламени, оранжевого и веселого, пляшущего по бревнам и веткам. – Много лет думала я, где оступилась, и решила все же, что там, когда дала Шороху проглотить волосы Иктинике.

Аарон Блу понимающе усмехнулся и, отряхнув сухие ладони, устало поднялся.

– Иктоми, – вдруг сказал он. – Ты же узнала после, вот ее настоящее имя.

– Да, – медленно произнесла Соня. – Узнала. Мне много пришлось узнавать спустя время, когда раны перестали так сильно болеть. Когда я схоронила семью, а Ева отказалась после похорон общаться со мной, будто чувствовала – я всему случившемуся виной. Узнала после того, как вышла замуж за Мишу: он был со мной, он поддержал меня после погребения. Он был рядом, ни то ни сё, не любивший, не любимый – но хотя бы не бросивший меня, и выеденная изнутри, как пустое яйцо под полой скорлупой, я просто смирилась со всем, что произошло. Потерявшая семью, потерявшая любимого. Мой свет. Мое счастье. И даже если не мое будущее... мое прошлое, которое вспоминать тоже было больно. Время шло. Миша хотел, чтобы рядом с ним была обычная женщина, хотя выбрал он ту, о которой знал много всего странного. Время шло. Жизнь угасала во мне. Время шло. Я стала искать способы вернуть Хейоку...

Помявшись, Соня тихо призналась:

– Год за годом сердце мое, которое исцелить было нельзя, как и сердце любого, кого тронуло хоть раз горе утраты, все же надеялось увидеть Шороха хотя бы раз. Тогда же поняла я, что шанса оказаться в Красном Мире больше нет. Правда, монстры оттуда отныне навещали меня... Возможно, из-за моих сил, которые остались во мне неиспользованными им, нерастраченными.

– Полагаю, так и есть, – спокойно ответил Аарон Блу. – Ты готова к ритуалу теперь, Иштима?

Ответить было страшно. Но, не сомневаясь, она кивнула и встала тоже, стряхнув песок и золу с ладоней о джинсы.

– Я готова, чего бы мне это ни стоило, – твердо сказала она.

Курился дым, и в небо чадил костер. Как много лет назад в потустороннем мире, в нашем, окунувшемся в красный цвет, Соня Покойных замерла перед человеком, запевшим на языке лакота, давнюю песню, песню бога о воскресении, тьме, свете, ночи и утре, которое неизменно приходит, как пробуждение от кошмара.

На небе не было звезд, небо не было собой. Ветра из прерий шептали свое; только старческий, певучий голос Аарона Блу раскалывал зловещую тишину, и единственными свидетелями были Карен, ставшая у костра, как в оцепенении – и неподвижная, уверенно ждавшая развязки Соня.

Ветра были флейтами, тяжелые удары сердца – барабанами, шелест песка – телом песни, голос Аарона – ее кровью.

Возроди меня, пел он, возроди меня своей верою, возроди меня своей силою. Будь со мной во дни радостей, будь со мной во дни слабостей – и я пребуду.

– Хашилкикта, – вспомнила вдруг Соня давно забытые слова Шороха, сказанные им в Красном Мире перед тем, как ступить в огонь, – это песня бога. Никто, кроме бога, ритуал провести не сможет, моя Иштима, потому есть у нас с тобой только этот шанс. Только он...

И вдруг почудилось ей, что в отсветах пламени скользнула вместо пританцовывавшего, старого Аарона Блу чья-то сильная быстрая тень. И костре брызнул в воздух серебряными искрами и зачадил, и стало так холодно кругом него, что от земли побежали во все стороны ледяные дорожки.

С коротким выдохом глядела во все глаза Карен, и кокипха, как тогда, сгрудились близ них тесным узким кругом, словно волки на далеком злом севере, наблюдающие за смертным боем сородичей своих. За полосой дыма скользила и извивалась, и легко подпрыгивала, плясала тень, и играючи уже пел сильный, совсем не скрипучий голос Аарона Блу.

Он плясал и скользил, и показался Иштиме – смуглый мужчина, Аарон, один в один, но только молодой, и на голове его – узкая морда койота, и шкура, покрывшая сильные плечи. Она взглянула на землю и увидела тень его, и то была тень койота же, скользящая в своей же пляске.

Она вспомнила ту ночь, и снег, и рассказ Хейоки, и улыбка коснулась ее губ. Он нашел ее сам, Аарон Блу, этот не человек и не бог, великий плут, бессмертный Койот, и найдя, приманил сюда, чтобы помочь! Соня с благодарностью глядела на его танец и вдруг увидела, что он подмигнул ей и смолк, а тень продолжила петь вместо него, и костер озарился серебряными новыми брызгами.

– Отдаю долг старому другу, – произнес Койот радостно.

Дочерна прогорели первые ветки, ветер поднял золу и пепел, и в черном дыму, поднявшемся в небо столбом, Соня разглядела вдруг силуэт – черный же и высокий, такой ей близкий и родной, что в глазах защипало не то от пламени, не то от слез. Койот взял из огня ветвь и окурил ею девушку, дивясь на то, что чужеземка впрямь не отстранилась и не дрогнула, лишь подставив лицо пламени.

Соня открыла глаза и взглянула на Койота-плута, и на волчицу, сидевшую теперь близ огня и молча глядящую на кокипха за ее спиной. Круг их стал теснее, и Соня слышала их замогильное дыхание на затылке своем, но не оборачивалась. Ей было нельзя, чтобы вытащить Шороха оттуда, куда она сама его изгнала.

– Не отвергай его! – прокричал Койот. – Не разрывай с ним танца, если решишься! Не отпускай!

Силуэт из дыма протянул ей руку, и она бесстрашно шагнула в огонь. Языки его скользили по ее ногам, вздыбливаясь до бедер, но она не смотрела туда, где страшно: достаточно нагляделась она этого за целую жизнь, и если уж суждено было сгореть, так хотя бы сгорит с надеждой увидеть хоть раз своего техила.

Прикосновение невесомой почти руки показалось ей знакомым; впервые за столько лет она вновь по-настоящему чувствовала его. Он повел ее вправо, и они закружились в знакомом уже Иштиме танце, тесно прижавшись друг к другу. Все плотнее он ощущался, все более плотским был. Все ближе льнули они друг к другу. Обняв его за талию, она уложила голову ему на грудь – и с души словно спал огромный камень, и промелькнуло в мыслях единственное, к чему она так долго стремилась.

"Отныне снова ты со мной. Отныне снова я твоя"...

– Никогда не отпущу, – произнесла она. – Никогда больше.

Вдруг отовсюду послышалось шипение, затем костер зачадил, и Хейока, воплотившийся в руках ее из дома, с гулким стоном растаял в воздухе. Зарычала волчица, оборвалась песня. Соня развеяла руками пар тающего костра, с холодным сердцем поглядев на Мишу, бледного, державшего в руке чан, с края которого капала вода. Костер так погасить полностью было нельзя, но огонь едва тлел, а силуэт из дыма пропал вовсе. Недвижимо стал на своем месте бог-Койот, только внучка его, рыжая волчица, вся ощетинилась, готовая вот-вот броситься на человека.

Не веря своим глазам, Иштима смотрела на своего мужа, который мужем и близким человеком ей никогда не был – и, недоверчиво покачав головой, не вымолвила ни слова.

Она хотела послушать, что скажет он.

– Никогда, – выдохнул он, отбросив металлический чан в сторону, и тот с грохотом упал на землю. – Никогда этому не бывать! Единожды ты сделала что должно – а теперь даешь попятную?

Все стало вмиг ей понятно, но он должен был признаться, признаться – и она упрямо молчала, сжав зубы, наблюдая, как тлеет, почти угасая, огонь.

– Иштима! – прогремел Койот. – Пока чадит дым, попробуй сделать это и войти в Красный Мир. Верни его сама!

– Не вздумай! – ощетинился Миша, и не хуже него ощетинилась рыжая волчица. – Разве ты не понимаешь, что она стоит на защите всех нас, и что он нужен ей, чтобы мир этот жил и существовал? Неужели ты не понимаешь, что мы с тобой можем жить долго, до конца дней наших, в покое и достатке? Она позаботится обо всем, если я верну тебя назад.

Ей больше не хотелось чего-либо знать. Она больше не желала кого-либо слушать. Устало поглядев в небо, а затем – на человеческую Мишину тень, слабую и беспомощную, обратила взор на Койота, и тот лишь кивнул ей.

– Тогда, – промолвила она, – получай сразу то, чем твоя хозяйка так стремится нас одарить.

Страшная сила поднялась в ней, заполнив всю ее до последней жилы в теле, и кокипха мгновенно повернули головы, ответив на силу эту. Миша дрогнул, попятился от костра и, почуяв движение позади себя, сделал единственную ошибку.

Он обернулся.

Существа в белых саванах бросились на него, и Соня не стала смотреть. Она слышала сдавленный крик – мольбу о помощи, но сделала свой выбор. И, пока дым исходил в ничто, сделала шаг в его черный столб, молясь единственному богу, который, она надеялась, услышит ее и поможет, и повторяя его имя.

Хейока. Хейока. Хейока. Хейока.