Сноходец

Последний раз я была счастлива, когда мы лежали на том полу, глядя в тот потолок чужого кабинета, а молнии снаружи стегали небо, затихая вдали, все реже, и реже освещая импульсными вспышками наши лица.

— Найдем еще один артефакт, чтобы ты стал собой, – шепнула я, пока водила кончиками пальцев по его груди под расстегнутой рубашкой, – и я лишусь тебя.

— Не лишишься, – кратко ответил он и, положив ладонь мне на щеку, мягко поцеловал в лоб. – Навсегда я твой.

— Не навсегда.

Он тихо рассмеялся, перекатившись на бок, и подставил под щеку кулак, с симпатией, с нежностью глядя мне в лицо:

– Ты хочешь спорить с богом? Едва ли мы расстанемся, Иштима. Даже если ты этого сама захочешь: я тебя не отпущу.

Затем он поцеловал меня в лоб, положил ладонь на живот и тихо спросил:

– Как ты?

Мы оба знали, о чём он: я пожала плечами, сказать было нечего. Снаружи кто-то восклицал над грозой, всё ещё ерошившей снежные тучи. Виновник её, беспечное злое существо, которое я знала как самое заботливое, веселое, любимое создание, беспокойно глядел мне в глаза, пытаясь высмотреть в них тень сожаления – но видел только любовь.

– Ничего особенного не случилось, – солгала я, незаметно сжимая саднящие бедра.

Он медленно покачал головой. Вспышка затухающей молнии озарила его лицо, и мне почудилось, что в пляске теней на нем показалось его настоящее лицо.

– Ты отдала мне все, что имела, – сказал он и сузил глаза. В них дрогнуло что-то. Смягчившая взгляд влага. Мягкая тень, набежавшая на черты. – Все, что в тебе было.

***

Вдали пророкотал гром, и Соня, вздрогнув, оборвала свой рассказ. Побледневший Миша сжал плечи. Она беспокойно, будто озябнув, обняла себя за талию, с мучительной тоской глядя на бесконечный предел ночного неба. В комнате ненадолго повисла тишина.

– Еще днем, кажется, по прогнозу... – начал было Миша.

– Да неужели, – хмыкнул Аарон Блю, с интересом поглядев в его вытянувшееся лицо.

Миша побелел пуще прежнего. С мгновения, показавшиеся долгими, мужчины смотрели друг на друга. Старик индеец знал, о чем думал этот человек: гром в рассказе его жены и гром здесь, в прерии, когда они прячутся в доме, окруженном страшными кокипха – кажется, вещи такие же двуединые и неразрывные, как те любовники, что соединились одной зимней ночью в далекой заснеженной стране.

Соня остекленело пялилась в окно, где над полосой горизонта ветер разгонял красную пыль, поднявшуюся в небо, точно туман. Безмолвные и неподвижные кокипха, озаренные вспышкой молнии, стояли у самых стекол, будто заглядывая, есть ли кто в доме.

Они смотрели. Слушали. Поджидали.

И как тогда, как много лет назад, Соня на грани страха и любопытства подумала, что под ними, под этими саванами, кроме пустоты – что будет, если сдернуть обветшалую ткань и бросить под ноги? Что случится дальше? Знать это порой ей казалось важнее, чем выжить, особенно когда она осталась одна, без него.

Быть может, только так она и сможет перенестись заново в Красный Мир, куда вход ей отныне был заказан.

– Они ведь пришли за ней, – вдруг тихо произнесла Карен, глядя куда и она, на кокипха.

Аарон Блю только вздохнул, откинувшись на спинку кресла.

– Да, – просто ответил он. – За ней и ни за кем другим. Связанная с повелителем кошмаров столькими нитями, ставшими со временем прочнее цепей, она влечет их за собой, притягивает, словно магнит. Они стремятся к точке разрыва между нашим миром и Красным, проколу в ткани между двух вселенных, который он оставил за собой так небрежно – жестокий, безразличный к нуждам человечества Хейока. Только точка эта не в месте, как можно было бы подумать, а в живом существе. В ней.

Его темный палец ткнул в Соню. Она устало повесила голову, опустила взгляд. Словно зная о том, как о своем проклятии, и смирившись с ним, она только кивнула, не подымая глаз, и промолвила:

– Все так, но тому виной не он, а я сама. Не подумайте, Аарон, что он так просто отпустил бы меня, наделив подобной страшной силой. Он не стал рисковать бы мной, и даже если я слишком хорошо думаю о нем – а я надеюсь все же на лучшее – то не стал бы рисковать своей силой, пускай крупицей, но оказавшейся во мне. В моем народе говорят: человек – сам кузнец своего счастья. Я же выковала себе печаль. Наверное, вы поняли уже, что я много чего услышала тогда от Иктинике... но не спешу обвинять и ее. Я сама – источник своих бед.

Без грома небо полоснула вспышка молнии, и в нем лицо Сони было бледным и усталым, особенно измученным. Этот потусторонний электрический свет без прикрас обнажил то, что она пыталась скрывать в себе столько лет: усталость, страх, муку человека, загнанного в угол, нуждающегося в помощи, но так ее и не получившего.

Кокипха стояли снаружи и не шелохнулись, когда ветер поднял с облаками ржавой пыли края их саванов. Да, они просто ждали, когда история кончится – и всё прочее кончится вместе с ней.

***

– Все, что было во мне, – ответила я ему, – твое, и твоим всегда было. Шорох... Сколько лет мы вместе? Всю мою жизнь. Сколько лет ты защищал меня?

– Столько же, – откликнулся он, встал сам и помог встать мне, придержав за руки.

Он теперь был не так говорлив, как прежде, и я подумала, отчего: может, потому что вновь он становится собой больше, чем человеком, которым, строго говоря, никогда не был?

– Ты знаешь меня лучше себя самого. Я не скрыла от тебя ни одной своей тайны, ни единой мысли. Все мои переживания и проблемы ты знал, каждая моя мысль не проходила мимо. – Я усмехнулась, поглядев в его задумчивое лицо. – Помнишь, я влюбилась в мальчишку из лагеря лет в семнадцать?

Он хмыкнул, смуглое его лицо потемнело, глаза вспыхнули. Он взаправду знал обо мне все. Каждый мой вздох, сон, явь, улыбку, взгляд.... Это я долго думала, что он только снится мне. Он же всегда знал, что мы оба — настоящие.

– А помнишь, как я напугал его до смерти, когда он привел тебя в домик вожатых после танцев? — на губах его расползлась широкая улыбка.

Я рассмеялась: куда мне забыть эту огромную тень на стене, явившуюся как в кошмарном сновидении из ниоткуда и нависшую над нами, когда мой незадачливый ухажер потянулся ко мне! Парень сбежал оттуда и никогда ко мне больше не подходил. Мы с Шорохом здорово поссорились. Он, конечно, молчал... выговаривала ему я одна.

– Ты всегда меня любил, – мягко отозвалась я.

Он ласково взъерошил мне волосы на макушке, склонился и поцеловал их, пропустив сквозь пальцы.

– Всегда, но по-разному, — поправил он. — Сперва любить тебя трудно было. Ты, человеческое дитя, доставила мне столько хлопот.

— Вот еще.

— Правда, — сказал он, потерся носом о мой висок. — Сойти с ума с тобой было можно, когда ты, несмышленный ребенок, шла туда, где опасно, или, забившись в угол где-нибудь в закоулке своего кошмара, надрывно рыдала там, привлекая к себе все больше чужого нежелательного внимания. Я много раз желал оставить тебя там, но как? Во мне нет сердца, как ни ищи, раз Великий Дух им не одарил, — он с равнодушием положил мою ладонь себе на грудь. Я все же услышала тихое, но слабое биение. — Это вот — механизм, который стучит, чтобы это тело гнало кровь, жило, как задумано. Но когда я снова стану собой, не забудь прислушаться ко мне тогда. Ты не услышишь ничего. Однако что-то помешало мне, бессердечному, отдать Красному Человеку тебя, беззащитную маленькую девочку.

Он задумался, посмотрел перед собой в пустоту и тихо продолжил:

— Не знаю, отчего, но, впервые услышав твой плач, я бросил ему вызов, хотя был слаб — куда слабее, чем сейчас. В то время я блуждал в Красном мире так долго и был так голоден, что не знал уже, кто я, кем был и кем буду, однако при виде тебя, когда взял тебя на руки и унес оттуда... вспомнил.

Я мягко потянулась к нему и обняла за шею, широкую и сильную, и положила ладони на плечи. Несомненно красивый, Лунь был вместилищем моего Шороха, а его тело — прекрасным храмом зловещего бога, но я тосковала по ужасающему лицу, по смуглой тусклой коже, по алым страшным глазам, по неприятному оскалу, тающему под капюшоном. Мне хотелось взяться за его рваные края и опустить, взглянуть в настоящее лицо Шороха. Хотелось обнять его и ощутить весомую тяжесть его рук: она отличалась от человеческих.

— Пройдет еще один день, и к следующему вечеру я буду собой, — вдруг сказал он задумчиво, словно мысли мои читал. Я встрепенулась.

— С чего ты...

Он выразительно на меня взглянул, растер плечо большой теплой ладонью. Вместе мы вышли в липкую ночную тьму гостиной, где танцевали, развлекались и пили гости. Шорох расслаблено посмеивался:

— Ты же тоскуешь, Иштима, неужто думаешь, что я...

Вдруг он осекся и посмотрел по сторонам. Прижатая к телу его, я мгновенно ощутила, как стремительно оно напряглось. Он скользнул глазами вбок, затем в другую сторону и резко приказал:

— Мы уходим. Сейчас.

— Отчего же? — забеспокоилась я.

Шорох молча стиснул мое плечо и привлек к себе, а после уверенно повел вперед, сквозь толпу, и мне отчего-то показалось, что людей натолкалось теперь больше, чем их было.

— Как душно-то, — заметила я, утерев пот со лба.

— Ничего, сейчас выберемся, — обещал Шорох и сурово простер руку перед собой.

— Хейаб!

И я услышала его зов, его приказ, его слово, как и другие, и только вздоргнула от холодного и бехжалостного «прочь!» — но даже дернуться не смогла, хотя покориться приказу его хотелось. Он крепко удерживал меня за плечи у своей груди.

— Иштима, икхайела!

Точно я знала язык его с рождения, сразу поняла, что он велел: Соня, будь рядом! И послушно коснулась его живота ладонью, держась за рубашку. Кругом нас сгустился мрак. Только в музыке, рокочущей кругом, во вспышках света двигались человеческие тела. Здесь, во тьме, во вспышках ставшего красным света, они казались отдельным элементом огромного жуткого организма, червями, копошащимися в полуразложившемся колоссальном теле; едва сдерживая дурноту, я на слабнущих ногах поплелась за своим грозным богом.

«Бог без царства» — послышалось вдруг сбоку, и я покрылась мурашками от этого сиплого шепота, раздавшегося как из могилы мертвеца.

Шорох поджал губы и дернул запястьем. С нашей дороги мигом убрались в разные стороны люди, точно он раздвинул их огромной сильной рукой. Я взглянула туда, откуда шептали, и покрылась мурашками. Среди танцующих были совсем иного рода гости.

Те самые, с кем Шорох расправился близ теткиного дома: они стояли, неотрывно глядя на нас двоих, и не размыкая губ безмолвно говорили.

«Бог без паствы».

«Без молитвы».

«И без силы»...

«Не бог, а посмешище».

«Какой ты противник нашему господину?»

«Что ты такое, ты не знаешь сам, но ты уже не тот, кем был, и еще не бог».

Но он точно не слушал их.

— Хийю, — надменно сказал он и повел меня следом.

Между людских тел нам открылась узкая алая тропа. Свет расплескался по полу и стенам, точно густая кровь, и залил собою весь воздух, ставшим алым тоже. Между гостей заскользило высокое и белое. Я мигом узнала запах петрикора, окутавший ноздри. Кокипха...

— Иштима, — вдруг с беспокойством бросил Шорох. — Перестань.

— Что перестать? — не поняла я, волнуясь, и заломила брови.

— Перестань призывать их!

Он повел быстрее, а к нам, как хищники среди высокой травы, медленно приближались. Люди, которых я помнила по похоронам, на людей теперь походили слабо: только оболочки, истерзанные чем-то, что обитало внутри, напоминавшие смятых кукол — имитируют людей, людьми не являясь. И движения их, кукольные и неловкие, деревянные, были тоже как у марионеток...

— Шорох, — пролепетала я, слабо за него цепляясь. Он подхватил меня сильной рукой, потащил вперед. — Шорох, как-то много их!

— Потому что ты открыла им дверь, — произнес он, — из их мира в этот.

— Я?! Но как?

— После поговорим, — отрезал он и простер руку вбок. — Акхо!

«Прочь!» — велел он, и двух огромных кокипха, выросших и разогнувшихся до целого потолка ростом, смело в сторону.

Откуда только в нем хватало теперь сил колдовать?

Потом он крепко сжал мою талию в руке, приподнял слегка, и мир ускорился справа и слева, заскользил, как течение бурной реки. Дверь, к которой мы так спешили, отдалялась от нас тем быстрее, чем больше мы торопились. Людские лица, лица гостей, тех, кого я знала и не знала тоже, застлали багровые тени. Никто не обернулся к нам, никто не кинулся помочь, они были что сомнамбулы, застывшие на ходу в полудреме. Толкаясь, между них к нам бросилась вся четверка преследователей — и белые тени... много них.

Глаза Шороха вспыхнули алым. Свет разлился кругом него. Он ослепил меня, я зажмурилась... затем, открыв глаза и заслонив их рукой, пораженно поглядела в лицо его: искаженный лик страшного бога. Из глаз лилось тусклое сияние, и на щеках, на скулах, под одеждой бесшумно открылось множество таких же алых глаз.

— Не дайте им уйти, не дайте!

— Последний артефакт...

Его схватили за плечи, в меня впились грубые сильные руки, но Шорох был сильнее. На нем повисли, его облепили со спины, чтобы удержать, однако свет из глаз его, больше похожий на трепетное горение свечи, бросил резные острые тени на стены и человеческие силуэты, и на комнату кругом и все, что в ней было — и кокипха, ставшие на нашем пути, точно белая стена, отступили.

Шорох очень медленно повернул голову к подельникам Красного Человека, и крик застрял у меня в горле. Тени исказили его лицо. Вместо мужских губ была огромная зубастая, от уха до уха, как механизм жуткого щелкунчика, пасть. Воздух дрожал и колебался кругом него. В алых глазах узкими точками плыли зрачки, и вибрируя, то растягивались в длинные овалы, то схватывались снова, будто стремились разорваться, разделиться надвое.

Он вырос, он стал огромным, словно сам был кокипха — и жутко воззрился на тех, кто облепил его, мешая идти. Дрогнул целый мир... молния снаружи осветила его безмолвной вспышкой... небо стегнули, я поглядела по сторонам — люди кругом нас были не больше чем зыбкими тенями, готовыми вот-вот растаять от сокрушительной мощи разозленного бога. А потом что-то случилось. Один из мужчин-марионеток с трудом поднял руку, в ней что-то блеснуло — и обрушил ее на шорохову темную спину.

Послышался зловещий, резкий вопль, похожий на крик огромной хищной птицы, и в нем я услышала боль. Шорох содрогнулся, как от удара, и враз разметал всех, кто вцепился в него. Он сильно рванулся вперед, сделал шаг, и комната кувыркнулась и опрокинулась. Другой — и мы скользнули в густую коридорную тьму. Третий — и я ощутила падение, а потом стало холодно, и на нас повалил снег.

Шорох простонал:

— Больно...

Он молча толкнул мне в руки шубу, сам, дрожа, сжимал пальто. Я быстро оделась, но меня колотила дрожь — мы стояли перед самым домом в пустом и тихом дворе, только на углу, где поворот, из подъездов вышли некоторые, желавшие посмотреть на зимнюю грозу. Она еще полосовала тучи, так страшно и тихо, что казалось, небо закоротило электрическими импульсами.

— Что больно? Где? — засуетилась я, но все стало ясно, когда увидела под ребром его что-то длинное, узкое и черное.

Меня охватило ужасом. Не хватало еще этого... Он сделал несколько шагов, добрел до кирпичной стены и, раскашлявшись, молча уперся в нее ладонями.

— Вынь это из меня, — попросил он тихо. — Но не голыми руками. Не трогай сама. Возьмись чем-нибудь...

Я вся дрожала, когда оборачивала руку рукавом мохнатой шубы. Мех скользил, мне было неудобно, когда схватилась за лезвие — лезвие, похожее на нечто совершенно другое: скорее, на обломок когтя, вот на что. Я потянула на себя, пальцы сорвались.

— Дай пальто, я...

— Нет, — гулко выдохнул Шорох, изо рта его повалил пар. — Ты что, оно живое. Нельзя.

Он зажмурился и отвернулся, когда я потащила коготь из раны. Он вышел наполовину испачканным в рубиновой крови; тяжело дыша, я не удержалась на ногах, когда коготь оставил тело, и по инерции упала в снег вместе с ним.

— Иштима... не прикасайся к нему.

— Нет, нет, — задыхаясь, выпалила я и кое-как сама встала, оставив на снегу страшное лезвие. — Как ты?

— Ничего, — с облегчением сказал Шорох, держась под грудью, будто его ранили не в спину, а насквозь. — Ничего, сдюжу. Сейчас станет легче, его во мне больше нет.

Я испуганно прильнула к его груди, и он обнял в ответ, положив большую ладонь мне на затылок. В тишине мы постояли меньше минуты: он почти сразу встрепенулся.

— Нельзя тут оставаться. Уходить надо.

— Как они нас нашли?! — покачала я головой. Он усмехнулся и с прищуром указал на грозу.

— Я виноват. Кто же знал, что мы с тобой... такое натворим.

Стало страшно, страшнее прежнего. Вспомнилось, что он сказал там, в квартире: закрой дверь между мирами, не призывай их. Как? — я не знала, только всхлипнула:

— Нет, это все моя вина. Я что-то сделала снова, наверное, как у Зильбера, только нечаянно.

Он как-то странно усмехнулся и поднял мое лицо за подбородок, поглядев очень пристально:

— Не вина, а большая сила, которая в тебе есть потому, что ты — со мной. И ты — моя. — Что-то в глубине глаз его сыто блеснуло.

Хотя он был бледен, но весь будто светился от гордости, ни дать ни взять обрадованный своим чадом папаша. — Ну-ка. Сейчас мы взглянем, чем это меня угостили.

Он отстранил меня и подошел к лезвию, лежавшему на снегу. Черное и длинное, узкое, как нож для колки льда, оно странным образом было не похоже на что-либо созданное руками человека — ни по форме, ни по материалу, напоминавшему мне хитин. Оно казалось частью чужого тела: клыком или когтем, как я в самом начале решила, и Шорох схлынул с лица:

— Все гораздо хуже, чем я думал.

— Что? — встрепенулась я. — О чем ты?

Но объясняться ему было некогда. Он только разбил сугробик над лезвием и, припорошив его снегом, потянул меня за собой. Я опустила глаза нам под ноги. Из его раны с каждым движением падали крупные красные кляксы. Кровь все не прекращалась.

— Нужно перевязать тебя, пока не стало хуже!

— Потом, — бросил он и заложил за поворот очень вовремя: едва мы исчезли, из подъезда высыпали наши преследователи, все четверо.

Я только и сумела разглядеть их злые, растерянные лица. Они понимали, что упустили нас, но в том, что быстро нагонят, я не сомневалась.

Шорох прихрамывал при каждом шаге, тянул меня за собой. Как нарочно, ноги почти не слушались, и я просто волоклась за ним, будто оглушенная. Мы вышли на улицу. Людей было немного, но кто-то курил в сторонке, ожидая от неба еще какого-нибудь светопредставления, другие шли себе по домам, по делам, торопились скрыться от ночи подальше. Шорох беспомощно заозирался.

— Они ведь не люди уже?

Он только покачал головой, выискивая глазами что-то на улице.

— Чего хотят от нас?

— Чего хотели и раньше, — пробормотал он, крепче сжав мою руку в своей. — Забрать тебя. Отнять. Чтобы я больше никогда не мог... пойдём-ка.

Я увидела, что к обочине подкатил мужчина на большом черном мотоцикле: он встал с седла в мотоциклетной куртке и шлеме, хотел дойти до сигаретного киоска. Шорох преградил ему путь и, поглядев исподлобья, угрожающе велел:

– Анагичигопта!

Он сказал подчиниться, я ясно поняла это, недоумевая, откуда – язык мне стал странно знаком... Мотоциклист, молодой мужчина, кудрявый и черноволосый, молча снял шлем, поглядел на нас как завороженный и пробормотал что-то. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Затем Шорох всучил шлем мне.

– Надень-ка.

Он морщась натянул пальто, затем быстро оседлал мотоцикл и посмотрел на меня. Я стремительно села сзади и дрожащими руками нацепила шлем, пытаясь застегнуть его под подбородком. Пальцы не слушались, зябли, в расстегнутую шубу задувал ледяной ветер. Из-за угла вывернула наша четверка и бегом устремилась к нам. Странно, за ними я видела кое-кого из гостей. Мою Свету, других ребят, будто осоловело плетущихся следом, и даже Мишу...

– Как заставить его ехать? – тихо пробормотал Шорох, положив руки на руль, на низкие хромированные ручки-драгбары.

– Ты не знаешь...

Четверка почти добежала до нас. Скорее! Скорее!

– Я знаю, как управлять! Теперь знаю.Так вот что это был за зрительный контакт с настоящим владельцем байка.

– Но как завести его? – он растерялся. Один из подручных Красного Человека уже почти схватил меня за плечо... И Шорох рявкнул, глядя на черного хромированного зверя у себя между ног. – Ийянка!

Он приказал заработать, и байк взрыкнул. Ну конечно! В уме моем все прояснялось. Он вызвал грозу, он бил молниями, он говорил через радиоэфир и белый шум – он повелевал электричеством!

– Крепче держись!

Чужие руки едва схватили меня за воротник шубы, дернули – но мы рванули с места по скользкой дороге, и Шорох ловко встроился в общий поток автомобилей, пока еще недостаточный, чтобы нас задержать. Он добавил скорости, скользя между машин и обгоняя их. Впереди загорелся желтым светофор. Мы успели проехать, пока движение не встало.

Боже, Боже... Мое сердце колотилось как сумасшедшее, я крепко вжалась в шорохову раненую спину и чувствовала, как мокнет его пальто от крови. Я чувствовала даже, как с каждым движением, будто пульсируя, кровь эта выходит из раны.

— Нужно скорее укрыться где-то! — прокричала я, но ветер снес мои слова. Я впервые ездила верхом на байке. Когда Шорох круто заложил за поворот, в какой-то переулок, стиснула его талию крепче, сведя руки на животе.

— Что? — он притормозил, остановился.

Я поправила упавший на лоб шлем и вскричала:

— Ты ранен, тебя нужно перевязать!

Сначала тот монстр из лабиринта, теперь это...

— Я слабею, мое тело становится более уязвимым, Иштима, — устало сказал он. — Мне пора возвращаться в другую свою форму, пока не случилось чего нехорошего. И тогда я смогу защитить тебя.

— От них? - выпалила я, стараясь унять беспокойную дрожь в голосе.

Он накрыл мою руку у себя на животе — накрыл ее своей, большой и сильной, и тихо, уверенно поправил:

— Ото всех.

Тогда я вздрогнула и молча прижалась его щекой к спине, чувствуя, как он дышит, какой он по-человечески теплый сейчас, как я его люблю. Он тронулся, мотоцикл неторопливо проехал переулок насквозь, мы нырнули на широкое шоссе, по которому и сейчас ехало немало транспорта. В основном в такое время суток — большие фуры и грузовики и несколько быстрых легковушек.

Куда мы теперь? Домой? Но вдруг домой ко мне нельзя. Вдруг они уже знают — сомнений у меня не оставалось почему-то — где я живу. Вдруг они уже там. Но мои родители, все ли хорошо с ними? Я забеспокоилась, поерзала в седле. Мимо проплывал ночной город, оставшийся по две стороны от широкой дороги, разделенной дорожным ограждением, одна полоса от другой; он был черен и мерцал круглыми желтыми огнями, похожими на блестки. Снег сыпал и сыпал. Вдруг Шорох добавил скорости, молча и совершенно внезапно, и меня охватило дурное предчувствие. Под моими руками напряглись мышцы в его животе, под щекой — спина; я крепче обхватила коленями его поджавшиеся бедра и вздрогнула, взглянув, как быстро замелькала под колесами дорога.

Шлем не позволял увидеть все как следует, но я вполсилы обернулась и оцепенела. Да, за нами определенно ехали — на двух машинах, на двух черных иномарках. В темноте, в суете я не заметила ни марок, ни номеров. Машины неотрывно следовали за нами с обеих сторон, и Шорох, ловко лавируя между большегрузов, ушел вперед.

— Боже, — прошептала я и выдохнула ему в спину. — Помоги нам.

Удивительно, что при этом я цеплялась за самого настоящего бога. Ветер трепал его пальто и волосы, раздувая черные полы, как крылья у птицы. Шорох громко выругался — даже я услышала при таком-то движении — когда черная машина зашла слева и начала поджимать нас. Позади громко, гулко посигналила фура. Звук ее клаксона был похож на китовий рев. Он означал, мол, что вы мельтешите передо мной, что творите, мелочевка?! Разве вы не знаете, как опасно на заснеженной дороге в метель, тем более когда едете так быстро?! На спидометре было за сотню. Мы неслись так, что уши закладывало, куда — не знаю: в темноту, и по ощущениям, дальше, дальше от города. Но Шорох был ранен, нам нужно было домой — или в больницу какую, я даже не знала, однако определенно не по дороге, ведущей на большую обводную трассу. Я занернвичала, стиснула пальцы на его боках.

— Шорох, нам нужно назад, домой! — отчаянно воскликнула я, но он ничего не ответил.

Мы начали жуткую, нехорошую игру в пятнашки с двумя преследователями. Они поджимали нас, пытаясь взять с двух сторон как в капкан. В какой-то момент они поравнялись с нами, и я увидела, что в машинах сидело что-то, на людей похожее лишь очень отдаленно. Вспомнилась несчастная дочь моей тетки. Как там она... По плечам пробежали мурашки, потому что я и Зильбера вспомнила тоже, и тетку саму. Не люди, а так, живые куклы, игрушки Красного Человека, пустые оболочки с выеденными душами — а может, и не только, кто знает, вон как с Шорохом. Ему нужна только телесная форма и минимум органов, чтобы поместиться внутри самому. Хороший костюм.

Меня вдруг замутило, в глазах потемнело, я занервничала. Страшное предчувствие охватило все мое естество — и не случайно: справа один из мужчин со смятым, пустым лицом открыл окно и высунул руку. В ней хромированно блеснуло что-то черное и стальное.

Это был пистолет. Я шумно вдохнула воздуха в грудь. Время словно замедлилось. Палец нажал на курок. Грянул выстрел.

Шорох за пару мгновений до него молниеносно сбавил скорость, и какое-то время машины проехались друг против друга по инерции. Выстрел пришелся по своим. Вся прильнув к шорохову черному телу, я, вся ледяная от ужаса, наблюдала, как он стремительно развернулся и поехал навстречу машинам, нарушая все правила. Снег бил теперь нам в спины, мы скользнули вправо от одной фуры, затем влево от грузовика. Перед глазами мелькал свет. Снопами его брызгали и светили их мощные круглые фары.

— Шорох, что ты делаешь?! — вскричала я.

Но он не отвечал. Более того, я ощутила, как в руках моих он обмякнул и ослаб. Нет-нет-нет! — вот что тогда я тоненько зачастила, впившись пальцами ему в живот, но он не почувствовал и из последних сил упал на руль. Я помнила ледяной холод, долгий, протяжный гудок. Свет, такой ослепительный, что мир стал белым.

Не помню, кричала ли я, и если да, что именно — но он изловчился из последних сил, развернулся в седле и стиснул меня за талию, свезя себе на бедро. Руки его дрожали, голову вело; он сбавил скорость и уложил мотоцикл на бок, чтобы уйти хоть немного в сторону, и тот тяжело скользнул к асфальту, прикрытому снегом. Я закрыла руками лицо, закрыла его крест-накрест, сжавшись у Шороха на груди. Вот-вот мы должны были столкнуться с фурой. Это был бы конец. Нас раздавило бы, искромсало бы кости, подмяло тяжелыми колесами...

Странный ветер, ветер, донесший запах дождя и озона, напитавшего воздух после грозы, дохнул мне в лицо. По плечам пробежали мурашки, от загривка до кончиков пальцев, по всему телу и по хребту проскочил короткий электрический импульс, похожий на слабый удар током — и в ушах стоном, беспомощным выкриком остался звучать гудок фуры. Дальше был удар... но не такой сильный, как я ожидала. Послышался звон, стон, грохот. Я ощутила, как Шорох крепко обнял меня и вжал в себя, накрыв ладонью затылок, и потому, возможно, удар, пришедшийся по мне, был не таким сильным. Я задохнулась, раскашлялась. Грудь больно сдавило. Казалось, мое тело со всей силы швырнули в стену — и я пробила им ее. Сверху что-то посыпалось; больно закололо лицо и руки; потом все смолкло, только стало очень тяжело — я поняла, что кто-то меня придавил собой.

Послышался крик.

Очень, очень знакомый голос, один, затем второй. Осоловело вслушиваясь в этой странной суетной темноте, похожей на вспышки света перед крепко зажмуренными глазами, я недоумевала — мама, папа? Откуда они здесь, на трассе? Как нас нашли? А может, нас переехала машина и я умерла, и теперь мне все только кажется?

Но с меня стащили тяжелое неподвижное тело, затем дрожащими руками подняли. Послышался звон осколков, будто разбили огромный кусок стекла, и я услышала — Боже, Боже, что происходит?! Как они здесь оказались, что это?!

Я попыталась открыть глаза. Видела я смутно, в них кололо, лицо щипало. Я недоуменно поглядела вправо и влево.

Это была моя квартира, мой небольшой коридор, весь усеянный сверканием и блеском по полу — разбитое зеркало, догадалась я и похолодела, заметив ничком лежавшее темное тело, покрытое этим сверканием как росой. В глазах все плыло. Я проваливалась в обморок, но меня держали с двух сторон.

Тогда я поняла, что кто-то из нас двоих — он или я — сумели в последний момент открыть дверь в Красный Мир и перенестись домой. Мы пробили своими телами огромное зеркало в прихожей, пролетев насквозь... и выжили.