Сноходец

В книгах и фильмах с героями поступают так милосердно. Чтобы прикрыть завесой тайны происходящее с ними, чтобы не было так больно, чтобы пощадить зрителя и читателя, в самые трудные минуты, когда герою плохо и страшно, милостивый создатель набрасывает покров на происходящее, и все самое ужасное переживается в забытьи.

«Она окунулась во мрак», «она погрузилась во тьму», «мир стал заткан мглой» — как хорошо это звучит, как я этого хотела бы, но должна была сидеть в полном сознании в гостиной, на мягком продавленном диване, знакомом мне с самого детства, и слушать, как причитает мать и беспомощно мечется отец. Они набрали кипяченой воды в большой таз, чтобы промыть мои раны, принесли бинты, принесли антисептик. Меня тысячу раз спросили, как моя голова, сломала я себе что — руки, ноги, все цело?! Мама кричала, что двигаться и ходить мне нельзя, мало ли, вдруг у меня поврежден позвоночник... А если я даже хожу и шевелюсь, и все кажется нормальным, как знать, быть может, это просто тело не отошло пока от шока, и все плохое случится потом.

С меня осторожно сняли мотоциклетный шлем, и с волос посыпалось стекло. Осколки заблестели на ковре. Я до сих пор не разулась. Шуба сидела криво и была порвана. Дрожали руки, покрытые царапинами, в которых вспыхивали и гасли серебряные точки разбившегося зеркала, это мелкое крошево.

Я хотела сказать — помогите не мне, а ему, но голос не слушался. Я не могла владеть собой, сил не осталось, и я остолбенело глядела вперед, в пустоту, на то, как мечутся родители. Отец схватился за телефон, чтобы вызвать скорую. Потом остановился. Что он им скажет? Что случилось, что произошло? Пока он мешкал, мама вернулась в коридор. Я видела со своего места только лежавшую на полу смуглую руку, безвольную и неподвижную, а потом услышала, как беспокойно мама позвала отца — определенно ей стало ясно, что Шорох истекает кровью. Она вывернула из-за угла, ее руки были красными: губы дрожали, она покачала головой, отец опустил трубку. Оба не знали, как сделать лучше. Им было страшно.

Наконец, решили перенести его потихоньку на мою кровать. Дело это нелегкое, он здоровенный, высокий, тяжелый — и совсем без сознания. Глядеть на Шороха, закрывшего глаза, было странным и противоестественным делом. «Я никогда не сплю» — говорил он мне, и это было правдой. А теперь вот, получается, выключился, и нет его больше здесь. Меня объял ужас. Я попыталась встать, мама рванулась ко мне:

— Сиди! Не вздумай!

Я послушно осталась на месте, наблюдая за тем, как его кладут на мое одеяло, как тяжело дышат, освободившись от своей ноши, как осторожно осматривают. Кое-как его раздели, сняли пальто, рубашку — перевернули на спину. Лопатка была залита кровью, гематома проступила даже на ребрах. Тело, все израненное, в крови и синяках, теперь словно ему и не принадлежало, будто дух его отлетел, оставив только оболочку — но я видела, он дышит, он жив! И не смогла усидеть.

— Соня, Соня! — говорили мне, хватая за руки, осторожно пытаясь оттащить назад, но я сопротивлялась и изворачивалась, как кошка. Рвалась к нему, само собой. — Отойди, ты мешаешь! Ты только хуже делаешь! Да погоди ты, не лезь!

Они не подпускали меня, сил сопротивляться не было. Не помню, что было дальше: я едва стояла сама, вся оцепенелая от страха, стало очень холодно. Я смотрела на его побледневшее лицо, на кровь, вытекавшую из раны. На руки в гематомах, на ссадины, на все...

— Нап-акашпейя! — рявкнула я, сама не помня, что говорю, и развела руками с такой силой, что родители разлетелись в стороны, едва устояв на ногах.

Отпустите меня, не держите! — так я сказала им, но, конечно, они меня не поняли. Они стояли пораженные, будто их бурей разметало, и не трогали меня, когда я присела рядом с Шорохом на край кровати. Была такая противоестественная тишина, что мне казалось, смолкли не только мы: смолк целый мир. Меня колотила дрожь, я вся озябла, но холодно было не телу — он шел изнутри, из самого моего сердца. Я мягко провела провела ладонями по любимому широкому лицу, по щекам, по шее. Он был недвижим. Его покидала жизнь, и я угасала тоже.

— Тхавичаша, — зашептала я, взывая к нему. — Шни-йо ихпейа, юхича!

Я говорила ему: любовь моя, очнись, очнись, не покидай меня! Открой глаза, накава вичишта, накава! Накава, накава, накава! — снова и снова велела их открыть, но он не отвечал. Страх овладел мной. С той минуты моя жизнь прежней не была, я знаю это точно, не была никогда больше. Издав истошный, сдавленный крик, будто кто-то сжал мне горло рукой, я согнулась пополам от непереносимой боли и едва нашла в себе силы прильнуть к его губам своими, вдувая в него тепло и собственное дыхание. Я же знала, он как всегда меня собой прикрыл и разбился сам, не позволил случиться тому, что случилось с ним. Я же знала, что это мне не Красный Мир, и он не в своем теле, и знала, что он уходит, уходит от меня очень далеко, куда мне дороги нет.

Я не смотрела на свою семью, но чувствовала кожей гнетущее молчание, их тяжелые взгляды. Они многого не понимали... Потом я подняла на мать глаза и увидела, как поражена она моими словами — откуда я взяла их? Откуда знаю этот странный язык, чей он? Ответа не было: это был его родной язык и язык Красного Мира, который отчего-то стал мне вдруг близок и понятен. Я только скривилась от невыплаканных, нарывающих в горле слез, и молча обняла Шороха за голову, положив ладонь под затылок. Вжала его побледневшее лицо себе в грудь, подхватила другой рукой под плечо, неуклюже и неловко приподняла тяжелое тело, баюкая его, как ребенка.

— Шорох, — заплакала я тихо, жмурясь и покачиваясь вместе с ним. Мама судорожно вздохнула сбоку, но я не подняла головы. — Хапа...

Разбитое зеркало, сквозь которое мы пролетели, очутившись дома, оно виновато — почему-то подумалось мне тогда. Теперь меня ждет семь лет несчастий. Я стиснула пальцы на неподвижном мужском теле; по сухим щекам побежали слезы, казавшиеся теплыми. Горячими даже.

— Хапа...

Все тише дышал мой Хапа, все медленнее шевелилась его спина, его грудь, прижатая к моей. Что-то, чем ранили его — хитиновый коготь — как яд выкачивало из него жизнь, не давало проснуться. Можно ли убить бога, спросила я у Шороха однажды. Можно ли? Я не хотела теперь знать ответ.

Тогда же я подняла глаза. Я вспомнила, что прядь волос Иктинике лежала в моем кармане, под рукой, но искомое, за которым охотился Шорох, то, чего он ждал, чем хотел завладеть, было не нужно искать — оно всегда при нем, оно ему даже принадлежало, всецело и безраздельно. В конечном счете, мне предстояло выбирать, доверяю ли я ему — отдам ему то, что сделает его сильнее и спасет, пусть даже он был жутким богом, грозящим погрузить этот мир в хаос и мрак, как того боялась Иктинике. Он собирал токпела, части своего мертвого тела, разорванный богами на куски, чтобы навсегда лишить его силы. Выберу я его или выберу все остальное? Как вы понимаете, мои милые, я сделала то, что не должно было, но иначе поступить вовсе не могла.

Четвертого токпела не было у меня, но была я сама — женщина, которая ему принадлежала, женщина, которая в него очень сильно верила. Я отделила от своих волос локон и тихо попросила:

— Дайте мне нож или ножницы.

Отец возразил, напуганный:

— Это еще зачем? Что за разговоры такие, Соня, что ты хочешь сделать?! Это же не помо...

Но мать остановила его рукой и молча взяла ножницы со стола. Она протянула их мне со странным пониманием на лице, будто знала наперед, что я буду делать. Я отрезала прядь и уронила их на пол. Затем, надавив Шороху на челюсть, заставила его открыть рот.

— Вота, Хапа, вота, — зашептала я, свернув прядь и положив ее ему на язык. — Вота хенакехчи, Хапа, вота-ма, хечи я-чинкта!

Съешь, Шорох, велела я. Съешь. Съешь все. Хоть меня всю съешь, если тебе это нужно... Не знаю, понимал ли он меня, слышал ли. Думаю, да — он ведь бог, как-никак. Но вы должны войти в мое положение, даже если осуждаете, что я пробудила его: он спасал меня столько лет, неважно зачем, главное — был рядом в самые тяжкие, в самые страшные минуты. Он единственный, кого я люблю, без кого жизни своей не представляю. И тогда, и потом я натворила много ошибок, но этой стыдиться не буду никогда.

Прядь моя скользнула ему в горло, но он уже не глотал. Из живота поднялся долгий, сдавленный вздох, и больше он не вздохнул вовсе. Не помню, что со мной тогда было, когда я поняла, что это конец: я тихо плакала, поняв – это не сработало. Наверно, моей токпела, токпела, отнятой от себя добровольно, мало сталось для такого как он, чтобы оживить — ведь я же только человек, куда мне оживлять бога. Руки устали его держать, я уронила его на постель и молча упала на мертвую грудь.

Не вспомню, сколько я была неподвижна, сколько лежала так, на цепенеющем теле, которое только недавно ласкала и любила. Это было издевательски больно, как в насмешку: мы столько всего прошли, чтобы так страшно и странно друг друга потерять. Дух покинул его навсегда, дыхания не было, я потеряла его. Никто меня не трогал. Никто ничего не говорил. Похоже, так сильно были все мы поражены случившимся, недоумевая, что же именно произошло, что слов не хватало — а может, отец и мать смотрели, как я плакала, не решаясь ничего сделать. Сжав его рубашку в кулаках, я тихо, сдавленно позвала последним именем, которое могла произнести:

— Хейока.

Я знала: это было его настоящее имя, не то, которым я с легкой руки в насмешку наградила, когда мы блуждали по Красному Миру. Когда я, посмеиваясь, думала, что он мне только лишь снится.

— Хейока...

Мне хотелось ощутить хотя бы раз еще его прикосновение на себе, и я подняла тяжелую ладонь и положила ее на щеку. Только недавно, здесь, я боялась, когда его ранили в зеркальной комнате и радовалась тому, как быстро он исцелился — и теперь здесь же я его потеряла. Почем мне было знать, что сердце мое испытает с тех пор еще больше боли? Я думала, больше вместить ее невозможно. Однако, я очень заблуждалась.

До слуха моего донесся тонкий звук включившегося телевизора. Забормотало несколько переключаемых каналов, затем послышался белый шум. На кухне, шипя и брызгаясь помехами, заговорило само собой радио. Моргнул верхний свет — раз, другой. Затем дрогнуло и вырубилось любое электричество. Я с трудом разомкнула слипшиеся от слез веки, посмотрев в окно. Там, за ним, было темно, свет не горел нигде — перестали работать даже фонари на улице.

— Что это? — напряженно спросил отец.

— Какой-то перебой с электричеством...

Вдруг все мы подскочили, потому что свет вспыхнул так ярко, что в глазах стало белым-бело. Не выдержала лампочка в патроне и, раскалившись, с громким хлопком лопнула. Всюду свет моргнул и снова зажегся, будто ничего не было, но в нашей квартире творился настоящий беспредел. Телевизор постоянно переключался с одного канала на другой и работал так громко, что воздух наполнила какофония звуков. Радио пыталось его перекричать. Сами собой включилась настольная лампа, зашумел электрический чайник, в комнате и коридоре замигал верхний свет.

— Какого чёр...

Порывом невесть откуда взявшегося ветра дверцы моего шкафа распахнулись и хлопнули о стены с такой силой, что сверху попадали коробки. Шкаф был пуст и чёрен, будто в нем никогда ничего не хранилось вовсе. Я выпрямилась, прижимая руку своего неподвижного Хапа к сердцу, и не выпуская ее, почувствовала, как страшный ветер из Красного Мира, ветер из самого черного нутра раззявленного шкафа треплет мои волосы.

— Иштима-а-а, — точно эхо, пророкотал голос из динамиков телевизора. Точно кровь, полился из старого пластикового радио. Свет брызнул в стороны, искры полетели на ковер. — Иштима.

— Хейока! — беспокойно воскликнула я, отстранив от себя мертвое тело, но не отпуская его.

Он звал меня, звал из глубин Красного Мира, звал по ту сторону старого шкафа, ставшего дверью между нашими мирами. Я встала. Все стало неважным. Ни на миг я не подумала о своей бедной семье, не понимавшей, что происходило — и без единого колебания, оставив Шороха, его тело, позади себя, пошла навстречу ветру и голосу. Где-то там, вдали, в нутре самой тьмы, с громыханьем далекого грома самое сердце мрака стегнула молния.

Он вышел ко мне, выскользнул тенью, страшный и большой, пугающий — мой, мой, мой! Меня охватило облегчение, когда я увидела его лицо, скрытое в тени капюшона, и беспокойное множество алых глаз — взгляды скользят под рваной, старой, выцветшей одеждой — и кошмарную улыбку. Он протянул ко мне руки, я не раздумывая коснулась его ладоней и крепко прижалась к телу. Сердце его не билось, но теперь это меня не пугало.

— Нахапа, чонала, — прошелестел он, и голос его донесся отовсюду, проник сквозь меня. Зажмурившись, с улыбкой я уткнулась лбом ему в грудь и закивала. Напугалась, маленькая, сказал он.

— Нахапа, Хейока, — ответила я, и он положил ладонь мне на макушку.

— Это же только мой человечий костюм, — сказал он, и я обняла его крепче, стиснув в своих руках. – Ничего, ничего. Я с тобой.

Мы наконец оторвались друг от друга и заглянули в лица. Я — в бесконечную пустоту под капюшон, он — мне в глаза, придержав рукой за подбородок.

— Значит, теперь ты в него не вселишься больше? — горько спросила я и обернулась на искалеченное тело Луня.

Шорох медленно опустил взгляд, усмехнулся.

— Немного труда, тут и там поправить, — зашептал он десятками голосов, не размыкая губ, и в выражении его глаз, в самом взгляде я заметила нежную, печальную улыбку. – И если он нравится тебе...

– Нравится, очень! Я к нему тоже... привыкла.

Из широкой груди его вырвался низкий смех, похожий на птичий клекот. Алый свет разлился по комнате; свет тот исходил из его глаз и озарял все кругом. Шорох сомкнул ладони на моем лице. Я не видела, каким израненным оно было, но чувствовала – все царапины, все ссадины. Он медленно провел по нему вверх, и по волосам тоже, гладко зачесав их назад, и стряхнул ладони, как от воды. Боль стала тише. Боль взялась угасать...

Я чувствовала: отныне он был не просто моим бессменным защитником, но нечто большим. Он словно стал выше и крупнее, глаза его сияли ярче, из страшной пасти вырывался слабый пар. Весь, весь он дышал холодом таким сильным, что руки мне жгло, а кости ломило – но я не отпустила бы его ни за какие сокровища мира. Он был моим сокровищем. Вдруг он задумчиво сощурился.

– Хейока, – шепот его донесся отовсюду. – Хейока. Это имя, которым ты пробудила меня.

Он не называл мне его, и я опустила взгляд. Это значило, нужно объясниться и все рассказать, но как?

Сказать об Иктинике — значит, признаться во многих вещах, в первую очередь в том, что я солгала ему и знала, кто он на самом деле такой, еще давно. А где одна ложь, там и другая. Он не был со мной откровенен, но и я, выходит, тоже. Покраснев, я шепнула:

— Немногим позже, тхавичаша, я тебе сознаюсь. Это долгая история. Мы...

Вдруг я поняла, что он смотрит поверх моей головы, пристально и внимательно — мне за спину. Ветер из Красного Мира, тот, что раздувал его одежду и слабо колебал рваные края капюшона, наполнял комнату запахом грозы. Едва держась за него, я обернулась.

Отец и мама, неподвижно замерев где были, с испугом смотрели на Шороха. Я испуганно произнесла:

— Подождите пока, не говорите ничего. Клянусь, я всё объясню.

Но тогда объяснять мне ничего не пришлось.

— Шорох, — вдруг задумчиво сказала мама и с прищуром всмотрелась в него, будто глядела на старого, старого знакомого. — Что ж, Шорох. Так вот ты какой... Вот как оно все сложилось на самом деле.

К удивлению моему, он лишь мягко положил ладонь себе на грудь и молча поклонился. Глаза его горели ровным красным светом. Кажется, даже чудовищная внешность не напугала мою семью, как должна была — ну, я так полагала.

— Нет, это немыслимо, — пробормотал отец и покачал головой. — Невозможно.

Все смолкли. Он лишь выпрямился, сверху вниз глядя им в лица. Мама первой робко прервала молчание:

— Сколько же лет, водя Соню в клиники и по врачам, мы слышали, что ты — не больше чем плод ее пораженного воображения. Сколько лет ей прописывали лекарства, в которых она не нуждалась. Сколько долгих лет не знали, что думать, потому что видели больше, чем хотели бы.

– И не знали, во что верить, – закончил отец, – но предпочли верить все же своему ребенку, а не этим людям.

— И вы давали ей пустышки, — тихо откликнулся Шорох. Мама залилась в ответ краской. — Вместо тех лекарств, которые должны были подавить ее личность и способности, ее возможность ходить во сне — вы давали ей...

— Да, так, — откликнулась она задумчиво. — Безобидные витамины. Плацебо, так наверное, будет сказать вернее?

Отец хмуро взглянул на нее и понурился. Я непонимающе сжалась:

— Мама, но...

Слабо улыбнувшись, она остановила меня, подняв руку.

— Тебе не понять, милая, что я чувствовала каждый раз, когда все эти люди назначали все более и более сильные препараты. Психологи, сомнологи, психиатры – сколько денег мы отстегнули, чтобы ты вылечилась, ведь все они утверждали, что ты больна, что тебе это поможет, но спустя очень короткое время я, понаблюдав за тобой, с ужасом поняла только одно...

Она опустила взгляд и удрученно покачала головой.

— Лекарства, которые подавляли твои сновидения, не избавляли тебя от них полностью. Словно... даже не знаю, как сказать. — Она вздохнула. — Словно с их помощью ты становилась не непосредственным участником событий, а просто наблюдателем. У меня было такое странное, страшное чувство, что я силой привязывала тебя собственными руками к жертвенному столбу, пока вокруг него собирались хищные чудовища; ты наблюдала за ними, глядящими из темноты, а сделать ничего не могла — ты в оковах, остается лишь наблюдать.

Она сглотнула, беспокойно заломив брови. Вдруг Шорох, тихий, как эхо, откликнулся:

— И вы сделали то, что должны были.

— Да. Но не без помощи тебя... — помедлив, она прямо взглянула ему в лицо, затканное тьмой. — Одна из ночей изменила все, во что я верила, и поняла, что так больше нельзя. Это была грозовая летняя ночь, когда я осталась с дочерьми одна дома. Было уже поздно. Папа задержался на работе. Соня, приняв назначенные лекарства, мирно дремала в своей кроватке, погружаясь в глубокий сон, а Ева — она старше — читала, когда вдруг с новым ударом молнии выключился свет. Отключения такие были делом нередким, особенно летом и в непогоду, но тогда меня коснулся странный, самой непонятный испуг. Ева, встрепенувшись, поднялась, чтобы помочь мне и найти свечи; я отослала ее в комнату и пошла на кухню. Молнии в окне полосовали небо. С задержкой, но все ближе и ближе слышались рокочущие раскаты грома. Я была спокойна: в который раз так случалось, что мы сидели без света? Я же не маленькая девочка, чтобы испугаться молний. Но что-то жуткое было в той ярко блистающей, необузданной грозе, пришедшей словно не из этих мест. Что-то заставило меня дрогнуть, потому что оно вошло в этот дом, и я почувствовала это зловещее присутствие.

Ты спала, Ева была с тобой, а я нашла свечу в ящике из-под ножей и вилок и зажгла ее, вернувшись в коридор к пробкам — может, их просто выбило? Вдруг боковым зрением я заметила, как что-то скользнуло в темноте. Это едва уловимое движение, похожее на то, как если бы некто прошел мимо тебя и скрылся за поворотом... Я дрогнула и крепче сжала свечу. Конечно, дверь в квартиру была закрыта, и я не думала, что к нам кто-то проник, но поймите меня — я была одна с девочками и не могла не встревожиться. Моментально, не мешкая, я пошла туда, где что-то видела. Завернула из коридора за угол, в гостиную... Свеча давала слабый, но все же достаточный круг света, в котором я увидела черный зев дверного проема в комнату моих дочек. И то, как стремительно чья-то рука — рука неизмеримо большая, чем у любой из них, и длинная — выступила из тьмы, и проскользила по полотну, и с грохотом заперла дверь.

Но как же? У нас ведь даже не было замков! Я не помню, как метнулась туда и затрясла ручку. Дверь не поддавалась, будто ее кто-то держал изнутри. Затем я услышала полный страха крик Евы, а после — истошный сиплый вой, похожий на звериный крик.

Меня охватил ужас. Со слезами, воплями и плачем я бросила свечу на пол и в полутьме налегла плечом на дверь, но куда мне было с ней справиться? Меня сводило с ума понимание, что мои девочки остались с бедой один на один, а я была здесь и ничем не могла помочь! Пока я тщетно пыталась выломать дверь и дозваться до кричащей Евы, что-то переменилось и в моей комнате. Как будто упала общая температура воздуха, и стало очень холодно. Поневоле я обернулась... и оцепенела. Я перестала кричать, все звуки послышались как из плотного тумана, приглушенными. Вспоминаю сейчас — и до сих пор мороз бежит по коже. Я стояла в темной гостиной, слушая плач моей дочери за стеной, а напротив меня в дверном проеме застыли толпящиеся среди тьмы, нечеловечески огромные фигуры, убранные белыми саванами.

— Кокипха, — тихо проговорила я. – Это были они.

Мама сжала плечи.

— Не знаю, что они такое и как зовутся, не знаю, откуда взялись и что скрывали под теми саванами. Но они подходили все ближе и ближе ко мне, когда свечной огонек трепетал и бросал на них тени, и если мне было их не видно, если они попадали в эту область тьмы – они шаг за шагом подходили ко мне. Я поняла очень ясно в тот миг, когда они окружили меня, и я оказалась в западне: это нечто связано с твоими снами, с твоими кошмарами, Соня. Не раз я видела этих тварей на детских картинках, изображенными твоей же рукой. Не раз слышала от врачей рассказы о них. И вот теперь они были здесь, в моем доме, плотские и осязаемые – чудовища... Мое сердце разрывалось надвое. Я слышала истошные крики Евы, но не могла ей помочь, хотя знаете ли вы боль матери, неспособной спасти от беды собственного ребенка?! Стоило бы мне только отвернуться, и уверена, для меня все кончилось бы. Однако случилось то, чего я никак не ожидала. Мне на помощь пришел ты.

Замерцала свеча, заплясали тени. Затем подул ветер: он пах мокрым камнем и дождем, он пах грозами и сырой землей. Что-то скользнуло между тварей, черная рослая тень. Безмолвные вспышки света, похожие на ослепительно яркие, только без единого звука, выстрелы пронзили воздух несколько раз. Я вскричала, от страха сев на корточки у двери. То, что я видела в свете этом, то, что было под тканью, срываемой с чудовищ... не передать никакими словами. Не люди и не звери, ни одно живое существо в целом свете, они стонали и кричали от боли, разевая огромные рты, и их безглазые лица навсегда остались в моей памяти. В самые тяжкие моменты, в самые темные ночи, закрывая глаза, я все еще вижу их в озарении алого света, пролившегося на стены, будто кровь. Затем меня отстранила от двери тяжелая рука, и точно это ничего не стоило, дверь выбили одним ударом – тотчас все смолкло.

Забившись в угол, тряслась от страха, накрывшись одеялом, до смерти перепуганная Ева. Вся комната была заполонена жуткими тварями в саванах. Они выходили из распахнутого настежь шкафа, тянулись к спящей Соне. Будто огромное многорукое чудовище, они хотели накрыть ее собою – и отнять у меня навсегда.

Ты скользнул в комнату, быстрый и огромный, точно брошенная на стену тень, и несколько вспышек пронзили монстров. Багровый свет вылетал из их тел вместо крови и брызгал кругом, тут же истаивая, как пар на холоде. В руках твоих я увидела два пистолета, окованных почернелым серебром. А под черным капюшоном – множество алых точек, беспрестанно вращающихся, похожих на глаза.Когда все стихло, когда монстров не стало, ты подлетел к постели моей Сони, став у нее на колено, и, ласково гладя ее лоб, ее волосы, склонился так низко, что я думал – слушаешь дыхание. Она была такой бледной и махонькой, что я испугалась, они что-то сделали с нею, но заметила, как она дышит, и от души отлегло. Ева завывала у себя в кровати от страха, косясь на тебя, и постоянно спрашивала, что это, что же это было. С той ночи между моими девочками как черная кошка пробежала, да... Я полагала, это все от страха: Ева пыталась убедить себя, что все это ей приснилось, привиделось – так жить легче, но я-то знала правду. Это был никакой не сон для нас. Может быть, только для Сони, которая привела это следом за собой из тех мест, где она блуждала в своих кошмарах. Столько лет.

Глаза ее блеснули, она слабо улыбнулась, стиснула руки. По моим плечам пробежали мурашки.

– Столько лет ты оберегал мою дочку во снах, чтобы она просыпалась целой и невредимой. Столько лет я скрывала ото всех правду, не зная, как поговорить об этом, как подступиться – уверена, ни одна мать не могла бы сказать, как правильно поступить, ведь вряд ли у кого-то еще каждую ночь дитя подвергается смертельному риску. Так, мне пришлось довериться тебе. И я научилась доверять, – она устало смолкла. Затем робко продолжила. – Я узнала тебя с первого взгляда – еще когда ты обернулся человеком. Не стала ничего говорить о странностях в поведении. О том, что было в квартире, где ты появился. Я не вспомню того, что там произошло, но полагаю...

Шорох молча кивнул. Отец задумчиво произнес:

– Не дело нам, конечно, рассуждать о том, с чего вдруг это сталось с нашей девочкой, но сдается мне, не просто так видит она эти кошмары. Ведь все началось, когда ей было три.

– В то время твой дядя вернулся из плавания. Много подарков привез, фотографий, так интересно обо всем рассказывал; привез и тот сувенир,который хотел подарить вам с Евой, – заметила мама, беспокойно нахмурившись. – Ловец снов о красных бусах. Большой, красивущий. Но он мне тогда не понравился. Каким-то... жутким показался, что ли. Так что оставили его там. Я сделала вид, что забыла...

– Ведь мы тогда приехали в гости к ним, в их дом, – тихо заключил отец.

Молчаливый Шорох склонил голову вбок.

– Тот ловец, – произнес он спокойно сотнями голосов, и родители благоговейно вслушались, – был сплетен из моих волос и жил, из костей и глаз умершего бога. Все в нем – моя плоть и кровь. все принадлежало мне и было создано как оружие против меня. Его сплел мой давний старый враг, существо, научившее людей творить паутины, в которых запутались бы кошмарные сны.

Я опустила взгляд. Получается, если Шорох – злой бог, значит, ловца создал бог хороший?

– Когда он оказался в том доме, ребенком, жившим там, завладели кокипха. Душа его была слабой, нежной. Кокипха быстро завладели ею. Тот ребенок оказался ими отравлен и болен, а ловец обратился в настоящий магнит, притягивающий к себе тварей из Красного Мира.

– А Соня? – живо спросила мама. – Она тут при чем?

Шорох медленно коснулся ладонью моей макушки.

– Кто знает, – он был задумчив. – Но присутствие мое пробудило в ней силы, и во снах своих она, еще ребенком, забрела в чертоги Красного Человека, глубоко в кошмары, откуда не может выбраться до сих пор. А я... я с тех пор странствую по ним. С ней.