Сноходец

Возле дома Севичевой было столпотворение. Ребята с ее вечеринки болтали возле подъезда, кто-то курил, и дым от сигарет смешивался с холодным паром. В окнах на девятом этаже мерцали вспышки света: дом был новым и только что сдавался. Севичева хвастала, что соседи не будут против громкой музыки: никто толком еще не заселился, днем в квартирах работали строительные бригады, вечерами дом пустовал. Мы прошли в подъезд и неторопливо поднялись на этаж: лифт перетянули технической лентой, он не работал.

– И все равно, кто-то же здеь должен жить. Как еще не вызвали полицию, такой-то шум, – сказала я.

Музыку было хорошо слышно даже с лестничной площадки снизу. Шорох с любопытством осматривался. Наблюдая за ним, я помнила, что сказал он мне там, под снегопадом, и все тяжелее становилось на сердце. В тот только момент я поняла очень четко, что всю жизнь провела на два мира: ночью жила в одном, днем в другом. И мир вот этот, человеческий, мне был не так понятен и близок, как Красный. Хотя там было страшно, хотя там я могла умереть, но там было он – и были минуты покоя такого безграничного, что хотелось остаться в нем навсегда...

Со мной была прядь Иктинике, последний артефакт, который нужно подменить, чтобы Шорох остался в изгнании. Что будет, если я так поступлю? Узнав об этом, откажется он от меня? Что сделает? Так ли сильно любит, чтобы не бросить один на один с собственными кошмарами?

Как поступить, если для защиты своих близких от жутких тварей из снов мне нужно его предать?

Дверь в квартиру была открыта настежь, в коридоре стоял жуткий холод. У порога самозабвенно целовалась какая-то парочка: они даже не взглянули, когда мы прошли мимо.

– Не разувайся, – предупредила я Шороха, когда он наклонился к ботинкам. – И пальто лучше куда-нибудь спрячь. Людей тьма, кто знает, вдруг в нем случайно кто-нибудь уйдет.

– Это вряд ли, – спокойно ответил он, и я поежилась, вспомнив, что пальто у него тоже живое.

Чужие куртки, дубленки, шубы и жилеты были свалены как попало на скамейку возле большого зеркала. Какие-то висели на крючках, так помногу, что в темноте казались человеческими горбатыми силуэтами. Кому не хватило места, свалил одежду прямо на пол. Вот это толпа у Севичевой...

– Ничего себе, – прокричала я Шороху. Он поморщился, и я заорала вновь. – Ничего себе, говорю! Ладно, повесь их в шкаф, если найдешь, куда.

– Найду, – прочла я по губам.

Он открыл шкаф, оттуда повалилась новая одежда; прыснув со смеху, я смотрела, как Шорох с усилием захлопнул дверцы, раздраженно скинув с себя чужие шарфы, пару курток и шапок. Затем, проведя ладонью слева направо, он открыл шкаф заново, и там оказалось совершенно пусто. Я расширила глаза.

– Не смотри на меня так, – проворчал он и принял мою шубу, встряхивая ее и вешая на плечики.

Затем повесил рядом свое плотоядное пальто, и мы, взявшись за руки, окунулись из маленькой прихожей в густую мглу большой гостиной.

У Севичевой в семье с деньгами был полный порядок, площадь квартиры позволяла нагнать настоящую толпу. В моем понимании, квартирник был мероприятием больше уютным, этакими домашними дружескими посиделками с пением под гитару, беседами за полночь, готовой едой и узким кругом друзей: это же была настоящая вечеринка. Играла танцевальная музыка, верхний свет потушили, только по углам слабо светили торшер и небольшая лампа с вращающимися голубыми и фиолетовыми огоньками, бросавшая на стены цветных пляшущих зайчиков.

Шорох что-то сказал, я не услышала и прокричала ему – что?

– Как темно! – крикнул он снова.

– Ну да, вечеринка, знаешь ли, – важно ответила я.

Он и бровью не повел. Я подумала о древних плясках вокруг костров. О ритуалах под открытым небом, проводимых шаманами в замше, перьях и бахроме. О ритме барабанов, бьющих под эхо молитвенных песен. Что ему, богу, за диво обычные человеческие танцы после того, что он повидал на своем веку?

Мы нырнули в движущееся человеческое море. Никому не было до нас дела: я искала Свету, думая, что за дурная была идея сюда прийти. Я вела Шороха, крепко сжимая ладонь. Непонятно как, но люди расступались перед нами, будто одно его присутствие заставляло их убираться с пути этого высокого смуглого человека с пронзительными багровыми глазами. Он покорно шел за мной. Света нашлась быстро, в углу на креслах близ книжных шкафов. Возле нее на корточки присел белокурый парень: я вспомнила его, Антона Белова. В гостиной было душно. Не помогало даже приоткрытое окно. У ребят блестели мокрые лица; разрумянившаяся Света часто обмахивалась подхваченной со столика книжкой. Увидев меня, она просияла.

– Все же пришла! И не одна. Привет...

Антон встал, протянул Шороху руку. В полутьме тот выглядел смутно, точных черт было не разобрать. Только редкие вспышки света озаряли по касательной его лицо и тело. Он осторожно опустил глаза на антонову ладонь и, взявшись за запястье, крепко пожал его.

– Ого, – протянул тот с улыбкой. – Крепко же. Спортсмен? Качаешься? В зал ходишь? Или, может, чем-то...

– Он в университете преподает, отстань, – отбрила я, пока Шорох раздумывал над ответом. – Протоамериканцев изучает...

– Да иди ты! – восхитился Антон. – А может, знаешь такую Спиранскую, Анастасию Ильиничну? Моя бабка. Она историк, занимается как раз древностями всякими; сорок лет на кафедре, жизнь в науке, все дела.

– Антон, – дернула его Света, поймав мой быстрый взгляд. – Сходи на кухню, принеси чего, полезней будешь. Мне пива.

– Мне только воду, – отозвалась я.

Шорох пожал плечами: ему, верно, не нужно было ничего. Антон отмахнулся:

– Да Мишка сейчас принесет, он что-то долго там возится. А, легок на помине!

Как раз тогда, Миша, вы с ним и встретились. Помнишь, наверное? Я вижу по глазам, не качай головой, и не лги, ты помнишь. Ты же и сам проболтался о чужаке с багровым взглядом. Я тоже запомнила навсегда, как ты смотрел на него, и что было тем вечером, запомнила тоже; разве ты – нет?

Ты как раз пришел из кухни. В руке держал три бутылки пива, холодные, запотевшие; увидев меня, улыбнулся было, а когда заметил, что я не одна, сделался неприветлив. Не понравился он тебе тогда? Кого ты в нем увидел: соперника, что ли? Я смутилась: мы с тобой не встречались и не дружили, так, были приятелями, но между вами как тень пролегла. Шорох на тебя внимательно и долго смотрел. Возможно, он видел что-то в тебе, чего не увидела я и в тот вечер, и после него. Ты отдал Антону со Светой пиво и руки ему не протянул.

– Хочешь сказать, – проворчал Миша, – что я с того вечера тебя взревновал? Это глупости.

– Но так и было, – удивилась Соня. – Впрочем, не думаю, что это была настоящая ревность, проистекающая из любви. Может быть, ты давно положил на меня глаз, но узнав, что я не одинока, разозлился. Может быть, решил из сопернического чувства, что лучше него и заслуживаешь большего, чем он. Ты всегда был честолюбивым. Ты любил, когда выбирают именно тебя. И я должна была сделать это тоже.

Она говорила и вспоминала, как он отбирал чужие проекты и тендеры на работе, всегда будто бы исподтишка, всегда действуя осторожно; как гордился тем, что на работе выбирали его, а не других, как улыбался на свадьбе друзьям и Антону: можно быть, мол, не настолько эффектным человеком, как тот, кому в лицо она смотрела с обожанием; можно быть и простым парнем Мишей, а не незнакомцем с пугающим лицом, точно высеченным из камня, от которого у всех той ночью захватило дух; важнее итог и что выбрали все равно тебя, вот что главное. Она вспоминала, что он любил быть первым и любил, чтобы напротив его имени ставили галочку. Он казался тихим, но умел ходить по головам. Когда нужно было, он запирал перед ней дверь, и она оставалась совершенно одна с проблемами. Когда проблемы решались, он возвращался...

– Может быть, ты что-то хотел от меня тогда, – медленно сказала Соня, и Миша вздрогнул, спрятал взгляд. – Или захотел немного позже. Не знаю, что было тогда, но одно мне ясно: он в тот же вечер тебе очень не понравился.

Миша протянул мне пиво, я покачала головой.

– Как хочешь, тут жарко, – сказал он и приложился к горлышку, сделав несколько глотков. Напившись, все же спросил. – Познакомишь нас?

Фамилию твою я тогда подзабыла, пришлось обойтись без нее, да и неважно это было. Я быстро представила:

– Это Миша. М-м-м... а это Лунь.

– Имечко, однако, – сказал Миша многозначительно и с улыбкой отпил еще пива.

Шорох равнодушно поглядел над его головой и вбок, но тут Антон увлек его разговором, коснувшись плеча:

– Послушай, а вот интересно мне, что там в наше время с индейскими резервациями? Бабушка, наверное, сильно заинтересовалась бы. Я читал об этом в "Нэшнл джеографик"...

Света же коснулась моего локтя, с улыбкой спросила:

– Пойдешь танцевать?

– Неохота, – поморщилась я.

Она настояла:

– Ну что ты, пришла сюда в уголке стоять? Пойдем, видишь, он занят.

– При чем здесь это, – покраснела я, но она потянула меня за руку в толпу, и мы нырнули в нее, оказавшись далеко от парней.

Гремела быстрая ритмичная музыка; Света сняла свитер, осталась в топике. Танец был хорошей идеей; там, отпустив себя, мы расслабились, скользя в темноте друг против друга. Прошло сколько-то времени, сменилась песня, ребята рассыпались по парам, потому что это была "Белая ночь". Белая ночь – значит, белый танец. Кто-то подрихтовал ее, а может, перезаписал и вовсе: музыка стала низкой и медленной, вибрировала в груди, окутывая нас. Я улыбнулась, потому что Света пошла к Антону. Я, подумав немного, пока был проигрыш, последовала за ней.

Миша сидел на антоновом месте; Шорох был рядом и зорко глядел в толпу, расплывшись в улыбке, когда я показалась из нее и протянула ему руку:

– Пойдем, это белый танец.

– Как это – белый?

Я рассмеялась, меня затопила нежность. Глупости какие: бог, существо почти всесильное, а не знает таких простых вещей. Каждый раз это умиляло меня, будто он становился не так опасен, каким был на самом деле. Я была рада обманываться...

– Это значит, – сказала я и с усмешкой взяла его за ремень джинсов, потянув на себя, – женщина приглашает мужчину танцевать. И отказать ей нельзя.

Он покорно пошел навстречу, с улыбкой обнял меня за плечо и провел между танцующих. Я обернулась только раз: Миша остался сидеть на прежнем месте, глядя нам вслед. Тогда я выкинула это из головы, как ветер, сметающий опавшие листья. Он мне был никем. За него не болело мое сердце, я не думала, задела ли, обидела ли. Тот, о ком я думала, шел за мной, как в поводу, и это было самое опасное и самое послушное создание, может, в целом свете.

Белая ночь, сиреней листву

Ветер качает, то робкий, то смелый,

В белую ночь, в час, когда я усну,

Приснится мне сон удивительно белый.

Птица взмахнет волшебным крылом

И я появленье твое угадаю,

В белую ночь мы с тобою уйдем,

Куда, я не знаю, куда я не знаю...

Шорох поглядел по сторонам, наблюдая за людьми. Танцующих стало меньше, чем когда играла быстрая музыка; они медленно двигались друг у друга в руках. Он усмехнулся и, обняв мою талию, мягко закружил вправо и повел меня влево, лицом к лицу, глаза в глаза. Мы кружили, как две птицы в небе. Мы кружили, как два ветра, встретившиеся посреди равнины. В этом было что-то совершенно иное, похожее на древний ритуал, и моих губ коснулась улыбка: слишком неподходящим было место, время, всё... и слишком странным, будто мы двое были вне всего этого, погруженными в эхо сгустившегося мрака.

– Хорошо так, Иштима, – сказал он тихо, – славно; будто снова я живой, каким был тогда. Лучше, чем тогда, потому что у меня еще не было тебя.

Я сжала его плечо. Ничего отвечать не хотелось, только прильнуть виском к груди – я и прильнула. Сквозь меня билось его сердце. Медленно и низко, устало и печально музыка текла сквозь нас.

– Ты для меня всегда был живой, – прошептала я, потершись о его рубашку щекой.

Я услышала глубокий вдох, и от лица моего отвели влажную налипшую прядь.

– Пока ты рядом, я таким и буду.

Белая ночь опустилась как облако,

Ветер гадает на юной листве,

Слышу знакомую речь, вижу облик твой,

Ну почему это только во сне...

Мучительная, неодолимая тоска овладела мной. Пройдет эта ночь, пройдет следующий день – и он вернется в Красный мир, оставит меня здесь одну. Я привыкла к нему, я полюбила его теплые человеческие прикосновения. Я окунулась в сон наяву, обещавший, что любимый отныне будет рядом: да кто это мне сказал? Он был со мной таким несколько дней и другим всю мою жизнь, но если он уйдет теперь, получив от меня все, что просил – вернется ли? И если нет, как я буду без него?

– Назавтра тебя не будет, – подняла я глаза, и он посмотрел прямо в них, долго и неотрывно. – Но ты сможешь потом вернуться в это тело?

Он задумчиво склонил голову вбок, точно огромная хищная птица, не понимая, чего мне хочется. Затем поднял руку, перебрал мои волосы у лица. Я терпеливо продолжила, положив ладонь ему на согнутое предплечье. Под моими пальцами были крепкие мышцы и плотная, смуглая плоть мужчины, похожего скорее на каменный монолит, чем на человека. Строго говоря, человеком он не был.

– Чтобы побыть здесь еще со мной, мог бы ты остаться? – продолжила я, чувствуя, как холодеет в груди, как гаснет в моих глазах свет с каждым новым словом, потому что не видела в его взгляде никакого доброго ответа. – Мог бы приходить ко мне чаще? Чтобы мы были... вместе?

Он молчал. В объятиях с ним я была слитной и единой, тела наши так прильнули, что все, все было лишним, и одежда, и люди вокруг, и любое, что могло остановить нас от того, чтобы принадлежать друг другу – был только он, была только я. Здесь, в темноте, среди чужих, мы кружили, отдаваясь друг другу без обещаний и просьб, не телами: душами. Он обнял за талию меня, а я – его. У него был широкий мощный торс, который я бездумно ласкала пальцами, тихонько скользя в темноте. Как на анатомическом пособии в старом домашнем атласе, я касалась великолепных в своей неидеальности его частей: широчайшей спинной мышцы, переходившей в грудную, и тугих долек зубчатой мышцы, откуда пару сантиметров – и можно совсем прильнуть к груди и слушать слабое биение затухающего полумертвого сердца, взбодренного его кошмарной волей. С широкой талии, от которой было на теле его одно только название и чувственный изгиб со складкой к пояснице, рука моя слабо упала на длинное мужское бедро; Шорох прижал меня теснее, он все молчал; я глядела, как плывет перед глазами зыбкая комната, растворившаяся в мерцании слабых ламп откуда-то сбоку. Вся я, от подвздошья до низа живота, прижата была к крутой дуге его паха. Он склонил ко мне голову. Глаза его дрожали на лице, как кровавые лужицы, пущенные из вен на пол и натекшие как кляксы; мне чудилось, что в шрамы пониже, те, на щеках, которые я любила бездумно ласкать, пока он был в облике человеческом, пробивался странный красный отблеск.

– Ты остался бы? – пробормотала я.

Краска зари, небесная высь,

Жаль, что виденья мои все короче,

Сон, повторись, я прошу, повторись,

Но так коротки эти белые ночи.

В сердце одну надежду таю

И восходящему дню улыбаюсь,

Верю, что я не во сне, наяву,

С тобой повстречаюсь, с тобой повстречаюсь...

Спрашивать было уже неловко, но я это делала. Никогда до и никогда после не было у меня такого панического страха пережить разлуку, никогда я не думала о том, что не переживу, если он скажет "нет", никогда не думала, что можно быть такой неполноценной, такой пустой и покинутой без того, кого любишь. Он меня пощадил, что бы там ни думал, и только ответил с задумчивой горечью:

– Мне здесь делать нечего. Это тело меня не вмещает, мне тесно в нем, тяжко. Но вместе мы будем всегда. Я твой, я только твой.

– Как это? Я не понимаю, – растерялась я. – Ты, выходит, исчезнешь вновь, станешь собой в Красном мире, а я останусь здесь. Нас снова разведет по границам сна и яви, после всего, что я с тобой пережила? Как я тебя трогала, настоящего, живого? Как мы ходили здесь вместе, дышали одним воздухом, держались за руки, жили?

– Я тебя заберу, – прошептал он, склонившись ко мне ниже и войдя в меня пронзительным взглядом, как в теплый масляный брус входит холодное лезвие.

– Но ведь я же не смогу жить там, разве что когда сплю.

– Я заберу тебя, ты будешь моя.

– Это же невозможно. Я не могу вечно спать. Здесь ты будешь только сладким забвением, и каждый день буду жить другую жизнь, вторую жизнь, пустую, горестную: человеком без любви, без друга рядом, без любимого. Как я проживу одна без семьи, которую могла бы обрести? Что нам делать, когда время пройдет и я состарюсь, а ты останешься вечно таким?

– Ничего.

– Как это – ничего? Во сне я буду иметь все, когда ты рядом; наяву – едва жить. Ты этого хочешь? Ты такой жизни мне желаешь?

– Я заберу этот твой мир, чтобы мы не разлучались.

Все стало ясным, он об этом сказал. Музыка смешалась в один мерный медленный ритм, затем стихла. Мне стало плохо... Все, что говорила Иктинике, правда. Он раньше ходил вокруг да около, определенности никакой не давая – и вдруг я поняла по одному только взгляду, которым он пытался мною овладеть, как бы против моей воли внушая, что ему будет угодным: Шорох перекроит под себя саму суть мира, которым я живу, если того захочет. Есть в нем я или нет, возможно, ему неважно даже – что за ценность для бога в человеке? По сути, кто я ему? Пылинка на одежде; мгновение; солнечный луч, ослепивший глаза и тут же закрытый тучей. Он не успеет распробовать меня, как я состарюсь и умру. Все обрело вдруг поразительную ясность, с моих глаз упала пелена. Он был не просто мой добрый защитник, чудовищный для моих врагов, ласковый со мной; он был бессмертный древний монстр, затаившийся внутри этого тела, где ему так тесно. Он хотел от меня, чтобы я верила в него и дарила ему себя. Взамен он станет кем был и заберет у меня этот мир и всю мою человеческую жизнь.

Я выскользнула от него, и он меня не остановил. Я просто отпрянула в темноту, обернувшись только раз. Он так и стоял среди людей, болезненно сгорбившись, и только положил ладонь на живот, будто в него ударили. Взгляд был устремлен вниз, он на меня не посмотрел, и я, не зная, как быть, спряталась на кухне.

Там собрались покурить; было страшно холодно, потому что ребята открыли двойную форточку, и можно было разглядеть вне мутного оконного стекла, как в бархатной ночной тьме падал снег. В темной гостиной сгустилась духота, и теперь я совсем продрогла в мокрой от пота майке на тонких бретелях. Телу нужно было тепло, телу нужно было остыть – а разум требовал покоя и холода. Я подчинилась разуму. Я остановилась у обеденного стола и прислонилась к стене бедром. Ребята вокруг были мне не знакомы, разве что мельком: кого-то, может, и видела в университетских коридорах, но здесь было полно парней и девушек с последних курсов, а то и старше. Неторопливо болтая, они тоже отдыхали от шума и лихорадочной, жаркой тьмы, от оглушающей музыки, из-за которой до сих пор вибрировали, кажется, даже кости. Вытерев лоб, я поискала взглядом воды. Как пить хотелось, хоть бы найти чистый стакан... В углу валялась пачка одноразовых, я вскрыла ее и взяла один, налив воды прямо из-под крана. Она была ледяной, от нее разом заныли зубы. После нескольких жадных глотков моего живота коснулась неимоверно горячая ладонь.

Я неловко пролила воду на себя. Шорох как ни в чем не бывало рассмеялся откуда-то сбоку, справа, но тут же смех этот откликнулся и с другой стороны — и мне показалось, он звучал буквально отовсюду. Это был его голос – и с десяток чужих голосов тоже, потусторонних и тихих. У меня повело голову. Ноздрей коснулся озоновый свежий, горький запах. Волосы на шее закололо, как от электрического тока...

Ребята курили и не глядели на нас, будто не видели. Он мягко поставил руки по обе стороны от меня, оперевшись о столешницу. Я почувствовала вес тяжелого мужского тела поверх собственного и медленно сглотнула.

Хорошо, что он молчал, хорошо, что не продолжил тот страшный разговор: мне было легче, когда он коснулся губами кожи за ухом, а потом поцеловал ниже, близ скулы. Он положил ладонь мне на ребра, так плотно сжал их, что готова клясться — он хорошо слышал, как в его руке гулким биением отдались удары моего сердца. Точно так же за стеной гремели музыкальные басы: точно так же близ колонки вибрировал погустевший воздух. Шорох скользнул выше и поцеловал меня в висок. Тогда безо всякого убеждения и против своей воли и просто прильнула к его губам, желая, чтобы он дал мне то, чего я хотела нестерпимо и до боли в сердце, вне зависимости от последствий: себя самого.

В лихорадочной суете прошедшего дня и многих других дней и ночей, когда я не могла найти себе места, где была бы в покое и безопасности, он этот покой дарил мне просто так. Среди опасностей и страхов, которые всегда поджидали меня во сне, которым я пыталась тщетно забыться, а теперь и наяву, он был единственным и самым любимым кошмаром, к которому я побежала бы, даже если бы там меня ждала только смерть. Я прикрыла глаза, где-то сверху моргнул приглушенный свет. Ребята курили себе и болтали, нас совсем не замечая, и свет этот их не волновал тоже. Я вдохнула глубже, когда ощутила, как другой рукой он обнял мое бедро. Все, что я чувствовала — монолит тяжелого, неимоверно горячего тела позади. Мне не хотелось, чтобы это прекращалось: я знала, что остановиться нужно, кругом люди. Кажется, его это не смущало. Возможно, он заставил всех сделать вид, что нас здесь нет.

Крепче закрыв глаза, спрятавшись за ним от всего мира, я расслабленно откинула голову ему на грудь — плечо было выше, до него еще нужно было достать. С новым вдохом я уловила знакомый запах дождя и мокрого камня...

Что-то коснулось моей руки и скользнуло между ней и талией, ложась на живот. Чья-то ладонь сжалась на моей шее. Еще одна рука медленно покрыла грудь. Я чувствовала: Шорох все так же держал меня, и в то же время ощущала длинные, чудовищно горячие пальцы под коленями, и скользящими вдоль плеч, и ласкающими внутреннюю часть бедер. На множество частей меня разрывало множество рук. Растерявшись, вынырнув из странного, туманного морока, полного удовольствия, я отпрянула от него и развернулась.

Он в упор смотрел на меня сверху вниз, и я могла поклясться, глаза его были чудовищно алыми.

— Хийю, — сказал он, словно приказывал, и я безмолвно пошла за ним, потому что поняла: он сказал «идем».

Сигаретный дым множился, заполнив собою всю кухню. Из дыма этого он выступал, как страшное, но влекущее к себе древнее чудовище, скрывающееся под личиной человека. Сейчас на человека он походил меньше всего, и скользнув по нему взглядом, я заметила, что серповидные шрамы на его лице и теле стали ярче и заметнее.

— Хийю, Иштима.

Я шла за ним не потому, что он меня околдовал, и знала это точно. По своей воле, не в силах оторвать от него глаз, я скользила в гулкую тьму, полную музыки, жарких, разгоряченных танцами и духотой тел и алкогольного духа. Воздух кипел от странного маслянистого запаха сладковатой плоти. Шорох, как крысолов-дудочник, заманивал меня вслед за собой, идя спиной вперед и ни разу не оступившись, и люди расступались перед ним, а потом смыкались за моей спиной.

Я бросила короткий взгляд вбок и обомлела. Там, среди танцующих, стояла огромная фигура, покрытая грязным саваном...

— Ха, — велел Шорох. Это значило «нет», это значило, смотреть мне запрещалось, и я послушалась. Существо из моего кошмара было здесь, но Шорох поманил меня. — Мани кичи, Иштима.

Он говорил: будь со мной, иди за мной. Одурманенная потребностью быть с ним, я шла...

Мы скользнули в пустую комнату: это был чей-то рабочий кабинет. Шорох повел рукой. Я услышала, как за спиной моей закрылась дверь. Здесь было единственное большое окно, за которым валил, освещая тьму своей густой белизной, снег. Шорох шепнул:

— Мани.

И я пришла к нему.

Когда ты любишь кого-то так сильно, что он становится неизменной частью тебя, не задаешься вопросом, как все случится между вами. Нет ни минуты, когда чувствуешь себя неловко. Нет ни мгновения, когда думаешь, как поступить, что сделать, как шевельнуться, как принадлежать. Я принадлежала ему задолго до того, как он стал физической частью меня. Если бы я отказалась от него, умерла бы. Я была обречена, зная, что он сделает со всем, чем я дорожу: настоящий злой бог, нечто из кошмаров, который играючи убедил меня в том, как он ко мне привязан. Я была обречена, если бы оставила его. Оставить его было и невозможно: там, где кончался один из нас, начинался второй. Я думала после, со временем это исчезнет, но я все еще слышу эхо его присутствия в себе.

В комнате было тихо и темно, но я хорошо видела его силуэт, убранный белесым зимним светом. Я коснулась его рук, запястий, предплечий — и скользнула выше, растирая ладонями плечи, а потом и грудь. Он задышал глубже и сильнее, раздувая ноздри; он оплел пальцами мои ягодицы и крепко сжал их.

— Техила, митхава воваштелаке, — сказал он, не размыкая рта, и я услышала его шепот поверх музыки. Он исходил из всего, что могло транслировать звук в этой квартире. Эхо его слов донеслось до меня из-за стен, и кожа покрылась мурашками, похожими на накатившую волну. — Охинья техила, нийе ок-э.

Я знала, что он сказал: это вмерзло в мой разум, это ожогом осталось на моем сердце. Люблю тебя, любовь моя. Навеки люблю тебя, ты моя, произнес он — и я потеряла голову. Я притянула его за волосы к себе и поцеловала в губы, сминая их своими. Что-то случилось между нами; мы не стали медлить. Под моими пальцами заскользили пуговицы мягкой вафельной рубашки, под ней была гладкая, плотная, пахнущая холодным дождем кожа. Воздух между нами наполнился озоном, он резал ноздри, развернувшимся легким стало больно дышать. Шорох подхватил меня под бедра, я обняла его за шею и прикрыла глаза. В скользящей тьме, щурясь и почти совсем сомкнув веки, я видела и чувствовала, что он опустился на колено и уложил меня на пол: легко и быстро поднял длинную юбку; расстегнул ремень и джинсы. Он сделал мягкий, плавный жест свободной рукой, и я почувствовала, как множество пальцев и ладоней обхватили мои плечи, грудь, бедра, ноги. Они ласкали, скользя по телу, и там, где было бы место страху, я ощущала только бесконечное желание наконец стать его, стать его – полностью.

Он все молчал; какой непривычной казалась тишина после стольких сказанных слов! Взгляд был в поволоке, Шорох глядел печально и вымученно, будто что-то болело и нарывало в нем, мучило его. Я погладила его по щеке. Среди лихорадочного забвения, которым мы полнились, это было каким-то отрезвляющим жестом, нежным и заботливым, и в тот миг глаза его прояснились, и он посмотрел на меня: страшно человечный, человечнее многих людей. Мне стало стыдно, что я испугалась его в той комнате; когда он кружил меня в танце, похожем на морок, я подумала о нем дурно – и во мне поднялась волна раскаяния.

После той ночи, после нашей с ним связи я глубоко верю, что близость с возлюбленным заключается не в том, чтобы плотски вожделеть друг друга: становится потребностью желание стать с ним двуединой сущностью, слиться навсегда и разделяться только на время – когда оно придет, чтобы разорвать физическую связь и притвориться разными существами, на деле будучи одним и слившись в него снова, когда того потребует неодолимая внутренняя тяга: этаким зверем о двух спинах. Для этого не нужно ни слов, ни особенных действий. Для этого не хватит ни красивого тела, ни привлекательного лица, ни черт характера, ничего: быть единой и собой мне удавалось только с ним. С того дня никто не мог пробудить во мне того желания, какое я испытала. Все казалось тягостным и наносным. Ничто не было таким же естественным, как ночь, когда я обладала им, а он — мной. Естественнее этого — только дышать.

Я прижалась рукой к его животу, тяжелому и твердому, словно камень. Кожа разгорелась под моими пальцами, внизу налилось, и руки его, всегда надежные и сильные, словно подломились. Он упал на меня и скользнул вбок, боясь собственного немалого веса. Я его остановила, удержав под грудью.

Я касалась узких полос от шрамов, которыми она была посечена. Он обнял мое лицо ладонью и, уперев в пол окрепшую руку, медленно, но слитно вошел.

Пустое мое тело стало заполненным; холод и озноб сменились странным чувством, будто я сосуд, залитый доверху кипящим маслом. Каждое прикосновение отзывалось дрожью, по коже бежали мурашки. Все затмило мглой. Из нее выступила массивная фигура мужчины, нависшего надо мной. Он был темнее этой тьмы, и глаза его горели пригоршнями костричных углей, раскаленных докрасна. Между приоткрытых темных губ поблескивали зубы. Он коротко вздохнул, открыл рот шире, и я увидела, их было нечеловечески, нечеловечески много. Белков глаз стало не видно, только алый свет, затопивший обе глазницы, и две точки черных зрачков. Черные волосы шелком упали ему на плечи, рассыпались, как нити, по плечам и спине. Рубашка повисла на нем, под ней влажно блестело потное смуглое тело. На широкой шее билась крупная вена. Между массивных грудей чертила дорожку отпотина. Влага каплями легла в ямочку на подбородке, повисла на темном крупном соске, набрякшем на массивной грудной мышце, упала, скользя, на выпуклый тяжелый живот, ниже, к черной дорожке в паху. Она тонкими штрихами шла к пупку, широкими — ниже, на набрякший лобок. Я смотрела и не могла насмотреться, не найдя ни единой идеальной черты в посеченном шрамами, массивном теле, не найдя ни одной неидеальной — в моем потустороннем жутком любовнике. Он жаром палил изнутри, он заставлял вскидывать бедра выше, он вынуждал забыть, что было что-то до него: все это казалось нереальным, неважным, наносным, а вот он был реальнее целого мира.

Я протянула руку и коснулась его тяжелого бедра. Он откинул голову; повел ею; устало, безмолвно простонал — и стон донесся до меня из-за стен, многократно усиленный, пробившийся сквозь музыку.

Себя я подарила ему не мешкая. Не колеблясь, забыла, как было сначала больно, как что-то туго надорвалось, заныло, засаднило внутри меня. Потом утонула в медленных, тяжелых движениях его – во мне. Боль моя стихала, зажженная первой самой близостью, я чувствовала: удовольствие было не физическим, оно исходило из точки в груди, в которой горело и жгло что-то, что я назвала бы любовью, моей первой, моей последней. В теле появилось ощущение заполненности, цельности, будто чего-то прежде недоставало во мне, а теперь переполнилось, и я стала наконец собой, только соединившись с ним.

За окном что-то блеснуло. Шорох озарился яркой серебряной тенью, и под его грудью, под кожей на животе шевельнулось нечто массивное и выпуклое. Он толкнулся в меня снова, припал к груди ртом, начал жадно, тяжело сосать – и я обняла его затылок, прижала к себе.

Во мне пульсировала его плоть, нагнетенная кровью. Боль стала чем-то новым, никуда не исчезнув – но из-за нее, ритмичной и постоянной, я вдруг ощутила сильное желание. Мы хотели одного и того же: чтобы это не кончалось, чтобы было каким-то образом вечным. Мы сплели пальцы, он стиснул мои руки в кулаках и впечатал их в пол справа и слева. Бесшумная вспышка за окном опять озарила его. Я посмотрела в лицо... Под смуглой щекой показались очертания длинных пальцев.

Желание мое было так велико, что страх перед Шорохом уступил, но не исчез. В ужасе и неясном благоговении, я наблюдала, как человеческий его рот раскрыла темная рука, показавшись изнутри, и тело вскинулось выше, а голову он запрокинул. Он содрогнулся, когда пальцы, а затем ладонь и кисть показались из его рта, будто настоящий мой любовник, прячущийся в этом теле, пытался выйти наружу, чтобы освободиться от гнета несовершенного человеческого существа. Выйти и наконец овладеть мной, чтобы я стала им одержима, одержима им самим. Член, широкий и плотный, не длинный, но заполняющий собой всю меня, содрогнулся, прокалил меня жаром. Он так и не вышел, когда Шорох сделал усилие, вымученно дернулся опять — и чудовищная рука скрылась внутри.

Это тело — лишь его костюм, оболочка из костей, кожи, крови и плоти.... Он упал на меня, придавил всем весом к полу, сжал в руках. Прикосновения множества пальцев, явившихся из самой тьмы, так и не оставили меня. Они терзали, ласкали, гладили, причиняя непрерывное, мучительное удовольствие.

С моим тихим первым вскриком, одним из многих, полных болезненной неги, Шорох сжался и сгорбился, как от судороги.

Молния без грома исполосовала снежное небо. Воцарилась такая гулкая тишина, что я испугалась: неужели отнялся слух? С новой вспышкой он содрогнулся на мне, низко опустил голову и издал долгий, жалобный стон.

Он пронзил эти стены и прошел сквозь меня. Испугавшись, что ему больно, я немедленно подняла смуглое лицо, придержав за подбородок, и ужаснулась: серповидные шрамы горели алым, из глаз текли темные слезы. Я быстро утерла одну и задрожала. На пальцах осталась кровь.

— Что с тобой? Тебе больно? Тебе плохо? Ты ранен?!

Он молчаливо покачал головой и обнял меня, подложив под затылок ладонь. В этих руках я была в безопасности; ничто никогда не дарило мне столько счастья, сколько они. Спрятав лицо на его плече, я чувствовала, как он бьется и пульсирует во мне, и медленно, мучительно для самого себя изливает толчками вязкий жар, раскалившийся настолько, что неясно, таким его семя было горячим.... или таким холодным.

Все застыло в мреющей мгле. Молния стегнула небо. Даже уткнувшись лицом в его горько пахнущую кожу, я видела ее белую вспышку. Мое удовольствие пришло, когда он, застыв в собственном семени, стал медленно тяжелеть, выскальзывая между ног. Тогда, крепче стиснув его бока коленями, я что-то выстонала, то ли имя его, то ли признание, и отняла лицо от плеча.

Я взглянула вбок и содрогнулась, потом посмотрела вниз. Мы замерли.

Мы замерли в воздухе, в пяти-шести локтях от пола.