Сноходец

– Сейчас, постой! Я сама раздену тебя, стой, не делай резких движений!

Он простонал, когда я стащила с него и бросила на пол пальто, а затем прямо как есть, в ботинках, провела Шороха в свою комнату. Воздух наполнился запахом крови, железистым и холодным; руки мои дрожали. Меня охватила паника. Что делать, как ему помочь? Я кое-как усадила Шороха на постель, и он опрокинулся на спину, привалившись к подушке и не отнимая ладони от раны.

Я побежала на кухню: там была аптечка. Управляться с такими ранами я не умела. Возможно, подумалось тогда, лучше вызвать скорую помощь. Я вернулась к постели и достала из кармана джинсов сотовый телефон.

– Какая жуткая боль... – прошелестел Шорох. – Неужели вам, людям, всегда так больно из-за этих органов? Их так много и они такие хрупкие, а тела настолько тесные, что при малейшем повреждении легко задеть что-нибудь важное.

– Молчи!

Он покачал головой и, протянув руку, мягко отнял у меня телефон, закинув его в угол кровати.

– Мне ничего не нужно. Я справлюсь сам. Просто будь рядом.

Он вымученно улыбнулся мне и притянул за руку, чтобы я села подле него. Я устроилась на постели сбоку, он положил мою прохладную ладонь на свой вспотевший лоб. Кровь струилась между его длинных смуглых пальцев, как ручей по горному склону. Мир кругом нас покачнулся и замер. Шорох отнял руку от раны, в груди его багровел глубокий укол. Потом все померкло в странном мареве: это были мои слезы, они полились из глаз, и комната кругом, и он сам стали размытыми.

В его расцвеченной алым ладони лежал загнутый соколиный коготь.

– Вакхан Танка, – простонал Шорох, откинув голову. Его скрутила боль, он весь сжался, потом расслабился. Агония накатывала волнами. Он изнемогал. – Атэ... (лак.: отец мой) Оваште миш, оваште, атэ... (исцели меня, исцели, отец)

Он прижал ладонь ко рту и замер так. Я убрала руки, боясь дотронуться. Сидела как на иголках, наблюдая, как утихает его дыхание, как поднялась грудь – и не поднималась больше. Слез накатило больше. Прошло сколько-то времени, не знаю, несколько минут или просто долгие мгновения – мне казалось, куда больше. Наконец, его рука соскользнула с постели и повисла как плеть. У меня оборвалось сердце.

Звать его было страшно. Я все ждала нового вдоха, его не было. Взяв Шороха за руку, я почувствовала, какой холодной, неуклюжей она вдруг стала. Сама не помня, как заплакала, я приложила к губам его пальцы и наконец позвала по имени.

Вдруг он раскашлялся, резко задышал, рванулся вверх и попробовал сесть. Не получилось, потому что я упала ему на грудь и крепко обняла за шею.

– Что за слезы, – пробормотал он и понимающе уткнулся в мои волосы носом. – Тихо, митхава, все в порядке. Уо-инила... (тише)

Он обхватил меня поперек талии, будто кто-то пытался отнять – мне стало смешно, я рассмеялась сквозь слезы и пригладила его волосы. Никогда до я не чувствовала такой сильной любви, такого облегчения. Безграничное счастье выглядит так: сперва у тебя отбирают то, что тебе дорого, а потом понимаешь, насколько дорогим оно было. Счастье наступает, когда тебе возвращают это.

Среди молочной белизны падающего за окном снега на нас падала сепийная тень. Мы столько пережили, что не сговариваясь и не смущаясь слились в поцелуе. Нам было хорошо вместе; я почти его потеряла, теперь тонула в его руках, ластясь то к одной ладони, то к другой.

– Техила, – прошептал он мне в губы.

Мои руки болели и саднили, на шее вспух и горел порез от разбитого стекла. Шорох мягко скользил ладонями по телу, и там, где он касался меня, боль стихала.

Он убрал руку мне под свитер, пробежался по позвонкам, будто перебирал клапаны на флейте. Потом потянул свитер наверх.

Все было так, как нужно; нам не хотелось что-то говорить, мы молчали. Он дал расстегнуть на себе рубашку, порванную на груди: я погладила между тяжелых мышц след от укола, темный и разошедшийся как паутинка кровавым следом под кожей. Может, он там и останется навсегда, а может, исчезнет? Шорох отбросил свитер в сторону, я спустила рубашку с его плеч.

– Бедняжка, – прошелестел он едва слышно и поднес обе мои руки к губам, сжав их в одной своей ладони. – Тебе было больно и страшно там одной. Ты пошла за мной... ты правда пошла, митхава Иштима...

Он целовал мои пальцы прозрачными, невесомыми прикосновениями. Тихая тайнопись между нами – след, протянувшийся по моей коже. Кто-то бы делал это исступленно, ради собственной неутолимой жажды, но он меня исцелял; я это видела. Там, где было его дыхание, стихала боль и проходили раны. Он опустил руку мне между лопаток и легко расстегнул топ, последнюю ткань, которая прикрывала меня сверху. Потом небрежно опустил его, дал упасть. Я прижалась к его груди своей. Мы оба, гладкие и шелковистые, соединились так мягко, будто в этих действиях не было ничего, что распаляло бы наши тела: и хотя я была вся как оголенный нерв, когда он меня трогал и наконец приник к шее, чтобы прошел глубокий порез, но это было больше чем простое желание. Скорее, мы наслаждались той хрупкой чистотой с разбавленным в ней голодом одного по другому, и оба понимали: осталось сделать шаг, и мы будем принадлежать друг другу навсегда.

Он поднял к губам мое запястье и стер ими еще порез. Кожа снова стала чистой и гладкой; он едва касался веснушек и тонких золотистых волосков на ней, и улыбался этому себе под нос. Моей наготы не стесняясь, он стянул с меня джинсы и целовал всюду, где были синяки и царапины. Особенно мучительно, до боли сладко было чувствовать его дыхание у себя под коленом: я замерла и обняла его плечи, и хотя он не касался ни груди, ни между ног, где мог бы смутить меня, но волна жара теснила между ребер. Мне доставало того, что он дарил. Я раскинулась совсем обнаженной, пока он меня лечил.

Нам было хорошо...

Закончив, он притянул меня за талию к себе и мягко поцеловал в уголок губ. В глазах его был покой, он глядел по-доброму, как всегда. Что мне нравилось в нем, когда он молчал, когда я не знала его лица, когда он был внешне жуток – так это то, что со мной он был всегда добряк. Теперь я порхала совсем целыми пальцами по его смуглому лицу, наслаждаясь его темной кожей и моей светлой поверх его, и его полуночными волосами, упавшими мне на плечи. Я не поняла, как приютилась к его плечу, легла нагой, укрытой только его ладонью, и растаяла во полудреме. Он что-то мурлыкал мне на ухо. Голос исходил из глубины мягкой, широкой груди, как эхо из глубокого тоннеля, вибрацией. Колено мое упиралось ему в выпуклый тяжелый живот, икра скользила вдоль мужского жара, собравшегося ниже. На грани между возбуждением – я хотела его – и усталостью, непонятно откуда нахлынувшей, я уснула, и начала выскальзывать из его рук куда-то в темноту, того совсем не желая.

Если пропадать в ней, то лишь с ним.

***

Вместо его гладких литых плеч и лежала в шелковистых белых цветах. Вместо его плотной мышцастой груди подо мной были холодные плиты, убранные толстым ковром из растений. Я услышала перезвон капели, а не его голос – и оглядевшись, увидела знакомый мне колодец.

– А вот и ты.

Как и вне сна, в нем я была обнажена. Растерянно, я села и прикрылась руками, но Иктинике встала сверху, долго, долго разглядывая меня, и наконец вынула из-за пазухи своего плаща нечто прозрачное, мерцающее, такое тонкое, что казалось клубом паутины или странным облаком в этих длинных пальцах.

– Жива и невредима, я так рада, – сказала она с тревогой и взметнула облаком.

Оно развернулось и опало, вздулось, как от дыхания, а после окутало мои плечи. Я подхватила ткань. Она сияла и переливалась, как свет на речном дне, и залюбовавшись, я позволила себе порадоваться красивому волшебству Иктинике.

– Ты знаешь, что сегодня случилось? – удивилась я.

– Весь Красный мир знает это, – поправила она. – А значит, слухи дошли и до этих мест. Ты рискнула жизнью ради Хейоки.

– Он сделал то же самое для меня. Он сам едва не погиб.

– Когда вонзил в сердце четана иглу? – улыбнулась Иктинике и скользнула мне за спину, тотчас оказываясь совсем в другой стороне, выходящей из тени, сама словно тень. – А вместе с тем ранил и себя в сердце тоже?

Да, характер его раны меня смущал, но почем знать, в Красном мире свои законы, быть может, это ничего не значило. А возможно, значило то, что я подумала сперва.

– Одинаковая рана у монстра из зеркала и твоего любовника, – Иктинике задумчиво постучала длинным ногтем по точеным своим губам. – Царь всех совпадений.

– Что это значит?

Она рассмеялась. Серебристо, колокольчиково, переливчато.

– Давным-давно Хейока, бог грозы и кошмаров, повелитель Красного мира, умел оборачиваться в перья болотного соколя, называемого лунем.

Меня пронзила догадка. Я свела брови, задумчиво кутаясь в паутинистое покрывало.

– Ночами он странствовал в облике бога по земле в сопровождении своей жуткой свиты, а днями летал между туч, разрезая их огромными крыльями, в облике четырехкрылого сокола. Многоглазая птица зорко приглядывала за смертными и бессмертными, и люди и боги избегали встречи с ним или умасливали дарами и молитвами: бог-воин, бог, ходящий во снах, доносящий в них волю Вакхан Танки, был страшно силен. Но время шло...

Иктинике стала задумчива и печальна. Обняв себя за талию, она помолчала, после напевно продолжила:

– Люди одной с нами крови, верившие в нас, гибли. Другие, пришедшие из-за моря, отрицали, что существуем. Боги, посовещавшись, поняли, что вера в них слабеет, а то, чему люди поклонялись, что составляет их природу, исчезает под гнетом завоевателей. Кто-то из бессмертных нашел последнее пристанище, став дыханием Вакхан Танки. Кто-то растерял свои силы. Хейока, как в насмешку, зловещий и недобрый, был так же силен, поскольку сны приходят ко всем, к богам и к людям, и даже к зверям, и даже к звездам, и остальные боги поняли, к чему это приведет. Если воля такого, как Хейока, будет безграничной, значит, однажды он, превзойдя всех, сотворит нечто опасное для целого мира. Он грозил этим шутки ради, он из веселья хотел стереть всех в пыль, чтобы Красный мир поглотил ваш. Он противоречив, характер его двойственен. Хейока плачет, когда безгранично счастлив. Хейока улыбается, когда его снедает тоска. В жар ему холодно, в холод жарко. Он не способен умереть, потому что умирая неизменно воскресает. Тогда был только один выход: его силу решили изъять, божественную природу – изгнать. Сделать это предстояло тем, кто по величию своему был могущественнее Хейоки: Отец-Небо, и Авенхаи, иначе Атаэнсик, его супруга, Мать-Земля, и могучий Сотукнанг, создавший некогда воду, воздух и землю, и добрый близнец Иоскеха, которого зовут говорящие на змеином языке (имеются в виду ирокезы) Таронхайавагоном, и я... Все мы объединились и подождали момент, когда Хейока в одном из боев будет ранен, и его маниту, его божественная сила, выйдет с кровью из ран. В тот миг мы завладели им, и сумели дух, отделившийся от плоти, занимаемой им в человеческом мире, навеки поместить в Красный мир неспособным оттуда выйти. Сил в нем теперь было не больше чем на мизинец, и он мог жить, не причиняя ни вреда, ни боли никому другому. Но прошли столетия. Он скитался по миру кошмаров один, пока не встретил тебя...

Меня охватили злость и страх. Шорох злой бог? Не могу в это поверить, пускай Красный мир, созданный им, место отнюдь не хорошее, а кокипха, населяющие его, смертельно опасны и паразитируют, питаясь человеческой энергией.

– С тобой он никогда не был тем, кем являлся на деле, – мягко, с сочувствием сказала Иктинике. – Я наблюдала за ним долгие годы. Потом наблюдала и за вами двумя. Он действительно с тобой рядом добр и заботлив. Он ограждал тебя от любых бед, привязывая к себя своей силой, своей маниту, пока ты, незадачливая путешественница во снах, дарила свою жизнь, энергию, и наконец, сердце изгнанному богу, не просто искренно поверив в него – а полюбив. Вот только он не изменился, – голос ее стал печален. Она потупила фиалковый скользящий взор. – Он набирается сил, возвращает себя по кусочкам тех вещей, которые мы забрали из его мертвого тела и раскидали по миру, чтобы они затерялись в нем навсегда.

– Как же тогда это все очутилось в Красном мире?

Иктинике вздохнула, неохотно повела рукой:

– Есть и у него друзья, трикстеры и плуты, боги, служащие хаосу согласно своей непостоянной, шутовской, насмешнической природе. Один из них, имя ему Койот, шутки ради, чтоб позабавиться над нашими заботами, собрал все части мертвого тела Хейоки и бросил их в Красном мире, чтоб они были под его носом – но он мучился вечность, не в силах ими завладеть и даже их коснуться, в противном случае столь могучие силы просто разорвали бы его ослабшую оболочку.

– Догадываюсь, к чему ты клонишь.

– Ты его посредник, милая девочка, – поморщилась Иктинике. – Его жрица, его пища, его священный костер. Он тобой питается. Тобой он до сих пор жив. Не будь ты рядом, не верь ты в него так исступленно всей сердечностью любящей женщины, обреченной навсегда обожать своего потустороннего любовника, и даже малейший артефакт уничтожил бы его. Но теперь он собрал три из четырех токпела, остался только один, и если он поглотит его, кто знает – может, потом он захочет поглотить напоследок и тебя.

Меня охватил ужас. Недоверие теснило грудь. Нет, он не может со мной так поступить. Но он не говорил мне ничего о себе, о том, что хочет сделать, когда вернет силы, все вскользь и размыто – и вот теперь Иктинике раскрыла мне все планы. Он станет богом, я ему буду не нужна. Он завладеет Красным миром, а потом поглотит наш, чтобы стать сильнее.

– Он хочет мести нам всем, – печально сказала Иктинике. – За годы изгнания, за то, что захватчики уничтожили тех, кто в него верил. Он не видит ничего страшного в том, чтобы из вашего мира устроить огромную кормушку для кокипха. Он медленно сожрет четвертый мир, и учитывая, что владеет молниевой силой – а она восходит к электричеству, которое теперь царит повсюду в ваше время, оплетая землю незримой сетью...

Я покрылась мурашками. Электричество. Ну конечно. Теперь объяснимо очень многое. И почему Шорох мог управлять техникой, и почему голос его слышался из белого шума, и как при появлении его гас и моргал свет... Что, если он будет обладать способностями такими, что повлияет на судьбу мира, где я живу? Хочу ли, чтобы он превратился в сплошной непробуждаемый кошмар, населенный кокипха?

– Не хочешь, – шепнула Иктинике и кивнула мне. – И не хочешь особенно, чтобы пострадали те, кто твоему сердцу так дорог.

– Мои родители? – забеспокоилась я.

Она кивнула.

– А он? Остановлю его – что будет с ним?

– Вернется в состояние, каким он был при встрече с тобой, – успокоила она. – И останется жив, не бойся. Пожелай мы убить его, убили бы еще давно: есть способы умертвить даже такого бога, как он.

Она перекинула смоляную гладкую прядь на плечо и двумя пальцами, указательным и средним, точно ножницами небрежно отсекла ее. Прядь упала ей в ладонь. Иктинике коснулась моего лица, жест был теплым и матерински ласковым.

– Спасти свой мир, свою семью и его – от самого себя, вот что нужно по-настоящему, – сказала она тихо. – Когда он найдет локон, последний из артефактов, замени его на эту прядь. Он поглотит ее. Тогда все вернется на круги своя.

Я помедлила. Брать локон не хотелось. Я боялась, что наврежу Шороху, но боялась также, что все хрупкое, что было между нами, пропадет, когда он станет богом снова. И моя семья... Неужто он способен навредить им? А задумается ли он над этим, если станет всесилен. Мучительно сомневаясь, я спрятала прядь в кулаке. Иктинике прикрыла глаза.

– Мудро, моя девочка. То, что ты делаешь, спасет ваш мир. Поверь, я никогда не лгу, и не солгала тебе сейчас: все было бы кончено, не сделай ты это ради его же блага.