Сноходец

– Тогда-то ты и познакомилась с ней, – задумчиво сказал Аарон Блу и медленно кивнул в подтверждение своих мыслей. – С Иктинике.

– Да. Незадолго до того, как все кончилось.

– Или началось, – возразил он и повел рукой. – Иногда конец чего-то одного – это только начало для чего-то другого.

– Не более чем красивые слова, Аарон, прости мне это уныние, – печально отозвалась она. – Я сделала то, за что не могу простить себя до сих пор. Во сне и наяву я вижу раз за разом каждый неверный свой шаг, каждую ошибку, и если бы мне кто-нибудь дал возможность вернуться в прошлое, в ту роковую минуту, когда я приняла самое страшное решение в своей жизни, я вернулась бы не мешкая и променяла бы все, что у меня есть, на то, что могло бы быть.

– И не получила тех уроков и благ, которые получила за прошешдие годы, – Аарон чуть склонил лоб, в его темных глазах блеснул огонек от зажженной лампы. – Наши ошибки указывают на путь, который мы прошли. Каким бы он ни был, он твой. Что поделать. Такова твоя судьба.

Миша тихо хмыкнул, сложив на животе руки. Девушка и старик смолкли, удивленно посмотрев на него. Они вели покойную беседу, но он, как третья сила, вторгся в нее, и Соня вдруг почувствовала себя странно, словно мужа с ней уже давным-давно не было рядом. Она настолько забыла о нем, рассказывая о прошлом, что теперь разглядывала как в первый раз после долгой разлуки. Не сказать, чтобы разлука эта была ей в тягость.

– Что-то не так? – настороженно спросила она.

Миша фыркнул еще раз и обвел взглядом потолок. Кажется, все это сильно его раздражило.

– Вернуть время, – пробормотал он. – Хотя бы на минуту. Ты слышишь себя, когда рассказываешь все это? Мне всерьез кажется, что нужно возвращаться в Москву, пока это не зашло слишком далеко.

– Ты можешь уехать один, – вежливо ответила она и сузила глаза.

Он посмотрел в них, и они показались ему двумя камнями, которые Соня так любила и держала у себя на прикроватном столике, каждый вечер перебирая в пальцах перед сном: два слоистых, оранжево-желтых цитрина, прозрачных, как истончившееся золото под водой, как протуберанцевая вспышка на солнце, как кусок подсвеченного маслянистым рассветным сиянием льда. Голос ее был ледяным. Он удивился, потому что Соня-прежняя ни в коем случае не говорила с ним так.

Услышать этот тон было все равно что хозяину послушной собаки однажды столкнуться со своей рассвирепевшей, ворчливой, не в настроении питомицей и увидеть, что у нее, оказывается, есть зубы, притом весьма острые. До того она говорила с ним... а он не мог вспомнить, как именно. И его это не очень-то интересовало тогда.

Они посмотрели друг другу в глаза, оба – хорошо зная, что скрывает каждый из них. Соня не говорила о своем прошлом до этого дня, а он игнорировал их настоящее, которое медленно уничтожало ее. Сев удобнее, Миша развел руками.

– Зачем это?

– А зачем сохранять отношения, которых нет? Ты поехал за мной сюда зачем-то. Не потому же, что волновался.

– Ну как, конечно...

– Перестань, хватит, – устало сказала она. – Я же знаю тебя столько лет. Хотя бы из уважения к тому, что в первые годы я правда хотела быть тебе хорошей женой, никогда мне не лги. Ты не волновался, когда на твоих глазах творились вещи настолько жуткие, что сбегал из дома. Ты не волновался, когда в каждой нашей квартире, куда бы мы ни съехали, ночами появлялись странные гости. Помнишь год, когда ты запретил мне спать ночью, а только днем, когда ты на работе? Ты запретил...

– Хватит! – выкрикнул Миша. Соня нахмурилась.

– Ты запретил, потому что пока я спала, все, что видела, появлялось в нашем доме. И ты тоже это видел. Тебе напомнить, как ты трижды вызывал полицию? Что ты увидел в первый раз?

Темная комната, темные силуэты. Им в окно светила вывеска двадцатичетырехчасового магазина сбоку, по касательной. Она моргала, и когда свет падал в спальню сквозь сомкнутые шторы, Миша видел у постели сонм фигур, затканных в багровые одежды: высоких, молчаливых, безликих фигур, замерших над ними с женой.

– Ничего не было, – быстро ответил Миша и отвел глаза вбок.

Тогда он думал, что проглотил язык. Тогда он думал, что сходит с ума. Скоро пришло ясное понимание: во-первых, никто ему не поверит, если он будет как в ту ночь звонить в полицию и требовать наряд к себе домой, потому что к ним кто-то – что-то – проникло. Во-вторых, оно не появлялось, пока Соня не спала. В-третьих, быть может, если убедить ее в том, что это выдумка, если не говорить об этом, оно прекратится?

Он сам знал, что было, и чем больше вспоминал все случившееся, тем яснее понимал: просто прошлое нагнало их здесь, сколько от него ни пытайся убежать.

– Было, – мягко произнесла она и подалась ему навстречу, осторожно коснувшись колена. Миша вздрогнул и неохотно поерзал. – Ты лжешь даже не мне, а себе. Для чего ты отправился сюда на самом деле?

Он поджал губы. Соня улыбнулась:

– Не хочешь говорить; ладно. Я ведь все равно так или иначе узнаю, чего ты хочешь по-настоящему. Все это рано или поздно вскроется, как гнойный нарыв. И думаю, очень даже хорошо, что ты поехал. Ты должен наконец-то отпустить меня.

Миша покосился на нее. Только теперь он вдруг подумал о том, что она не слишком-то возражала ни дома, ни там, в аэропорту, и его спину прошиб холодок.

Аарон Блу не понимал, о чем говорят супруги, они беседовали на русском. Миша проворчал:

– Ты уже уходила от меня.

Соня опустила голову, помолчала. Тихо ответила:

– Да, пыталась.

– И что? – хмыкнул он. – Что потом? Я привез тебя обратно, потому что одна ты попросту не смогла. И вот сейчас куда тебе уйти, Соня? К кому? Кому-то ты нужна со своими проблемами? Кому-то ты нужна, кроме чудовищ, которые являются тебе наяву? Кто тебя спасет, этот твой друг, который сгинул так же давно, как твоя семья? К кому ты побежишь, когда меня бросишь, к мамочке и папочке? Ну так их больше нет.

Соня смертельно побледнела. Подняла взгляд, неожиданно потемневший, и заметила что муж улыбается. Она вспомнила: он всегда тихо улыбался, когда она просила его о помощи и говорила, что одной ей страшно. На горле ее запульсировала жилка. Воспоминание наслаивалось одно на другое. Она хорошо помнила это внимательное лицо, лицо без жалости, в полоску двери, когда Миша запирал ее одну в спальне.

– Пусть даже так, но буду одна. Чудовища реальны и опасны, но не пытаются упечь меня в психушку, чтобы там, обколотую и накормленную таблетками, тебе вернули видимость нормальной жены.

– Так хотя бы они блокировали те твои, – Миша запнулся и махнул рукой, – способности, что ли? Так ты их называешь? Когда ты пила лекарства, они прекращали рушить нашу жизнь.

– Когда я пила лекарства, – не сдержавшись, выкрикнула она и вскочила, – я переставала жить вовсе!

Аарон Блу откинулся на спинку кресла, вздрогнув, и посмотрев на него, Соня устыдилась. Извинившись, она села, спрятала лицо в руках. Миша смотрел в сторону.

– Место, куда ты хочешь отдать меня, меня и убьет. Лекарства уничтожали во мне все. Все эмоции, все чувства, все вкусы. Я не жила, я просто существовала, но кошмары мои не прекращались. Просто видела их только я, ночами...

– Зато я их не видел, – выпалил он. – И жить было спокойнее.

– Ого, как легко вытащить из тебя правду, – грустно рассмеялась она. – Правду о том, что мы с тобой просто столкнулись с чем-то, чего объяснить не можем. Или ты думал, убедишь меня, что я сошла с ума, сделаешь овоща и все прекратится? Но как насчет того вечера, когда ты видел женщину в черном саване за окном? Солжешь снова, что помог мне? Солжешь, что не испугался?

Миша вздрогнул и съежился. Он хорошо знал, о чем она, и помнил тот вечер, тот обычный вечер, когда все шло как всегда, в любую из февральских послерабочих домашних смен, когда он, наливая себе кофе, вдруг увидел в дверях бледную как смерть жену, а потом поглядел, куда смотрела она, и волосы зашевелились у него на затылке. Он пялился в окно так долго, что даже не понял, когда молоко из пакета в его руке перелилось через край кружки и потекло сначала по столешнице, а потом на пол. В его груди дрожало перепуганное человеческое сердце. Он жил на чертовом восьмом этаже и видел, как по ту сторону стеклянной зыби в воздухе повисло человеческое тело – от груди и ниже, и в зимнем воздухе застыли босые серые ступни, грязные серые ступни покойницы. Хорошо, что он не видел ее лица. Только волосы, черные и свалявшиеся колтунами. Они плыли в воздухе, как под водой, медленно, будто водоросли. Он не мог оторвать от них глаз.

– Я вижу, – прошептала Соня, – опять. И ты видишь. Это опять происходит. Происходит со мной снова... Пожалуйста, нет. Пожалуйста. Прошу. Помоги мне.

Явно себя не контролируя от панического ужаса, она отступила в коридор и прошла в спальню. Миша неотрывно наблюдал за явлением за окном. Он видел, как оно без труда развернулось в воздухе боком и заскользило к окну спальни. Он не сразу сообразил, что нужно делать. Только когда молоко совсем кончилось и просто закапало из пакета, а пальцы сдавили его так, что он весь смялся, Миша услышал, как за стеной надрывно плачет испуганная жена. Потом она сказала: пожалуйста, нет.

– Пожалуйста.

У него не было ни единого желания идти в ту спальню и видеть, что там происходит.

– Миша.

Она звала его, очень звала, но он хотел бы остаться в мире, где не было ни кошмаров, ни страшных вещей, которые случались с Соней Володарской наяву. Наяву с ней – не значит в его мире, где все было подчинено совсем другим законам.

Это в девичестве она была Покойных. Все эти штучки, из-за которых с ними творилось все это, надо было оставить там же, где она сбросила свое прошлое, как ненужный больше груз. А если так не получилось, ей лучше бы разобраться со всем самой, потому что она одинока, и кроме мужа, у нее никого нет – и он влезать в этот абсурд, жуткий, неприятный, переворачивающий мир с ног на голову, но явно опасный абсурд не хотел.

– Миша. Не надо! Не запирай меня тут с этим!

Опустив на окно жалюзи, он притворил дверь на кухню, не в силах знать, что там говорит и стонет его жена.

– Миша, пожалуйста, открой дверь!

Отмотав от рулона бумажных салфеток, он начисто вытер и стол, и пол, а потом поставил газовый чайник на огонь и долго, нарочно долго ждал, когда все кончится и резко взвизгнет свисток.

– Миша! Оно за окном, ну пожалуйста, открой! Я не хочу! Прошу!

Он переделал свой кофе.

– Я боюсь! Помоги! Помоги мне!

Он толком не помнил, как прошел остаток того вечера. Он пытался забыть, как забывал все, что заставляло его вспоминать собственную беспомощность.

– Миша! Мне страшно!

Нет, нет.

— Миша!

Она стучалась в дверь так, что та дрожала. Миша боялся, соседи услышат, и пару раз подходил к полотну и для острастки бил кулаком – дважды или трижды, так уже не припомнить. Не хватало чтобы другие подумали, будто у них дома какой-то кавардак.

– Миша, я сделаю все что захо... Господи, помоги же мне!

Кажется, он допоздна сидел на кухне, не сомкнув глаз. Он жмурился и морщился, потому что ее крики очень его волновали, действительно – из-за соседей. Но они были недолгими и недостаточно громкими, зря он так переживал, никто в ту ночь к ним не пришел. В комнате был негромкий шум, словно кто-то затеял ночью перестановку. И кажется, Миша сам глубоко погрузился в работу за компьютером, что нарочно игнорировал все, что там происходило, но устроился за столом сбоку, так, чтобы в поле зрения было и окно, и дверь. Соня не скоро, но затихла, перестала биться в дверь и звать, и пришлось не спать всю ночь, потому что, честно говоря, сомкнуть глаза хоть на минуту было страшно. Когда Миша наутро осторожно пришел в спальню, то не сразу нашел жену.

Дверь она расцарапала, и он, увидев это, похолодел. Окно было открыто настежь, в комнату нанесло снега. В комнате царил беспорядок. Подушки были порезаны, словно кто-то напал на них с ножом. На окне вспучились паутинки от трех следов, будто кто-то метнул в них камни с такой силой, что разбил. На покрывшемся инее полу он, цепенея, увидел кружащие по комнате следы, черные, будто испачканные сажей. Он видел, то были следы чьих-то копыт.

С опаской, Миша заглянул под кровать, затем выглянул на всякий случай в окно, но внизу никого не было. Худшее было бы, выпади она из окна: докажи, что сама это сделала, ведь никто же не поверит, какая тварь прониклак к ним этой ночью, во всем обвинят его, Мишу Володарского. Когда ни там, ни там он Соню не нашел, то обернулся и замер, а потом открыл шкаф. Она спала, зарывшись лицом в собственную шубу из коротко стриженой норки: шуба досталась от мамы, Соня перешила ее под себя и с удовольствием носила. Миша по шубе так и понял, где она. Пушистый рукав зажало дверцей. Миша понял: Соня, заплаканная, с дорожками от слез на щеках, заснула только в шкафу.

Тихим вздохом Соня заставила его вздрогнуть. Он вынырнул из неприятных воспоминаний и поморщился. Было по-странному холодно, как в то утро, когда он отпер дверь и увидел...

– А потом ты повез меня в больницу, – тусклым голосом сказала Соня. –Ты сказал, что так нужно. Я была не в себе. Совсем не в себе.

Он помнил, как заставил ее одеться; она все не могла отойти от пережитого ужаса. Потом усадил в такси. Ему было страшно прикасаться к ней. На теле ее он заметил несколько синяков и царапин. Ему казалось, дотронется – и то, что преследовало ее, перекинется и на него. Но бросить ее он не мог. Было нельзя. Миша крепко хранил в себе это нельзя, как маленькую тайну, которой раскрыть не мог. Уже тогда Соня начала догадываться, вот что он теперь понял: может, до нее дошло, что не может больше на него рассчитывать, когда Миша отвез ее в психиатрическое отделение и оставил там на поруки докторам. Они сперва принимать ее не хотели. Ситуация щекотливая, Миша все понимал. Никто бы не поверил, что она себя сама била. На спине, куда не дотянулась бы ее рука, был багрово-сизый след огромной мужской руки с длинными пальцами... Пришлось через связи, немножко надавить, легонько подсуетиться. Миша вздыхая заплатил. Он знал, что это все окупится потом – надо будет только потерпеть.

– Но ведь ты же знаешь, я не сошла с ума, – содрогнувшись, сказала она, когда они прощались перед кабинетом.

Миша поджал губы. Ему было нечего тогда сказать. Соня сглотнула. Ее телу было больно, но сердцу, кажется, было гораздо больнее. Потупившись, она горько бросила, отчего он только отступил, а потом развернулся и ушел. Но слова-то остались, от них было не спастись:

– Ты все видел, и ты меня бросил.

От этого хотелось отмыться, но сколько себя ни скреби, их не сотрешь. Он не поехал домой. Отправился к другу. Дома один он больше не оставался, и если Соня не пила антидепрессанты, который ей назначили, тоже с ней не ночевал.

– Ты бросил меня.

***

Наутро Шорохова магия подействовала, как он и обещал: никто уже не спрашивал, почему он всю ночь был со мной запертым в комнате, и почему я проснулась у него на груди. Было к нему множество других, не менее интересных вопросов, однако он повел рукой перед тем, как выйти из спальни, и что-то тихо шепнул себе под нос – токхел эщ, разобрала я тогда и много лет спустя узнала, что это был приказ: "забудь".

Он как ни в чем не бывало сел со мной на кухне и весело шутил, когда все проснулись, а едва пришло время накрыть на стол, взялся ловко управляться с этим.

– Такой помощник нам здесь будто бы всегда нужен, – насмешливо подмигнула мама, и Шорох заулыбался. – Сегодня суббота: вы как, на работу?

– Не знаю, – он немного задумался.

– Нет-нет, – живо спасла я его. – В эти выходные пар не будет, проливают отопительные трубы.

Отец покивал. Да, пора бы уже. В корпусе было взаправду так холодно, что в лекционных залах мы порой кутались в куртки.

– Так что день свободен.

– Может, прогуляемся вместе до Луна-парка? – ожила мама. – У нас открыли какой-то через дорогу. Мы с отцом хотели посмотреть обогреватель на Птичьем рынке...

– Птичий? – непонимающе переспросил Шорох.

– Рынок, где продают животных и все, что для них нужно, – охотно пояснила я. – Но он теперь разросся, и там торгуют всем чем попало: и стройматериалами, и бюджетной техникой, и разными хозяйственными принадлежностями...

– А еще там есть барахолка, – прибавил отец и, сняв с носа очки, протер их рукавом свитера, а потом поежился. – Нет, обогреватель нужен обязательно: батареи работают еле-еле! Когда начнут топить хорошо?

Пока родители переговаривались, Шорох тихо сказал, наклонившись ко мне так близко, что я разглядела белые шрамы на его щеках:

– Луна-парк, Иштима. То, что нужно.

– Думаешь, следующий артефакт там?

– У нас их осталось немного, – подбодрил он. – Помнишь свой сон?

Я содрогнулась:

– Как позабыть? Эти жуткие ракушки до сих пор перед глазами стоят. Но мы же забрали оттуда эту штуку.

Возвращаться в Луна-парк во сне или наяву я не желала.

– Это зовется это такула, – поделился Шорох и покачал ребром ладони. – Не живое, не мертвое. Не вещь, не существо. Так, какое-то маленькое это.

– Очень точное определение, – съязвила я, и он ухмыльнулся. – И на каком же языке оно так зовется?

Помедлив немного, он отпил кофе, хотя я была уверена – пить ему не было никакой нужды, и полон задумчивости ответил:

– Лакота, митхава. Это язык лакота.

После завтрака мы вчетвером собрались, как задумали, взглянуть на прелюбопытный Луна-парк, оставшийся в городе с наступлением холодов. Отец утверждал, что видел, как он работал, когда ставил машину в гараж вчерашним вечером.

– Странно, – сказал он. – Я думал, как снег пойдет, они мигом уедут, но нет. Катали вчера на русских горках каких-то ребят. Такое странное зрелище: промерзшие аттракционы, снег идет, а у них лампочки, гирлянды, и все какое-то... не знаю даже. Не лезет на ум никакое слово, но...

– Заброшенное, – тихо подметил Шорох, и папа кивнул.

– Точно!

Пока родители утеплялись, мы спрятались в комнате, не включив верхнего света. Снаружи было темно и пасмурно, и спальню тоже заткали тени.

– Уоштела, – попросил Шорох, – заплети меня?

Он сел у окна на старый деревянный стул и расслаблено сполз, раздвинув колени, пониже, чтобы мне было удобнее работать с его волосами. Я взяла из комода щетку, пройдясь по ним зубцами: под руками моими был гладкий шелк, куний мех, жидкое черненое серебро. Они скользили между пальцами, как вода. Я все не могла ухватить их, собрать воедино, чтобы потом сноровисто заплести в косу, как Шорох просил: прикрыв глаза, он тихо ждал, пока я натешусь с ним и возьмусь уже за дело серьезнее.

– Долго ты еще? – спросил он.

– Ну, знаешь, – я даже раскраснелась. – С ними не так-то просто.

– Так всегда, если дело касается бога, – равнодушно откликнулся Шорох, и мне захотелось влепить ему оздоровительный подзатыльник в исключительно профилактических целях, чтоб не зазнавался.

Нарочно, я дернула за смоляную прядь у виска и обрадовалась, что он сердито и искоса взглянул на меня.

– Прости, – елейно пропела я. – В волосах бога завелся колтун бога. Пришлось немножко над ним поработать.

Пряча улыбку, Шорох отвернулся.

Как ни странно, теперь заплести его было легче. Когда с косой было почти кончено, он вдруг ожил и попросил:

– Наклонись, Иштима, и не дергайся.

– Что ты хочешь?

Он лишь взял меня за локоть и немедленно притянул к себе, а после в его ладони я увидела сотворенный словно из ниоткуда нож. Испугаться не успела, да и страха не было – это мой Шорох. Он взял мои волосы и легко отсек длинную русую прядь.

– Это зачем? Я стричься не хотела, – прохладно заметила я.

– Нужно очень. Держи вот, – передал он мне локон, – и вплети как веревочку в мою косу. Так я тебя отовсюду услышу. Везде разыщу.

На сердце потеплело, его будто укололи иглой, облили кровью: я сделала, как он велел, и когда все было готово, положила локти на широкие плечи и поцеловала в гладкий висок, а потом притерлась к нему своим.

– Митхава, – ласково сказал Шорох, ластясь в ответ. – Уоштела.

***

Надев куртку потеплее и спрятав лицо в пушистом енотовом воротнике, я вышла в подъезд и потянула за собой моего потустороннего гостя. Шорох выглядел сытым, отьевшимся, плотным: кажется, ночная охота прошла удачно. С косой он был опрятен и собран, и так еще больше открывалось его волевое смуглое лицо с темными небольшими глазами, с тяжелыми веками, с широким носом и крупными, махагоновыми от тока крови губами.

– У тебя вновь появились силы воздействовать на слабые человеческие умы посредством гипноза? – шепнула я, спускаясь с ним по лестнице.

– Посредством обаяния и гипноза, – заметил он.

Обождав родителей внизу, мы пошли по свежему снегу. Здесь было недалеко: по дороге они спросили, куда мы потом – домой? Или я покажу ему город?

– Проведу небольшую экскурсию, – весело ответила я. – А после, вечером, у нас квартирник, приглашает Севичева.

– Иди, – одобрила мама. – И Света там будет?

– А как же.

– Передавай ей привет, и Татьяне Николаевне тоже...

Это была Светкина мама. Наши родительницы немного дружили, иногда ходили вместе пить кофе или ездили друг к дружке на дачу, чтобы поделиться саженцами или похвастаться, какие у кого сады вышли по весне.

– Когда ждать домой? – строго спросил отец.

Я пожала плечами. Квартирник – дело непредсказуемое, можно прогулять до утра. Все это понимали, и все знали, что я никогда не делала совершенно уж глупостей, так что мне можно было доверять.

– Отстань от них, уже взрослые, – суетливо перебила мама. – Главное, ключи не забудь, чтобы нас не будить. И не пейте, Бога ради, ничего!

– Да когда это я...

– Ну просто же предупреждаю, волнуюсь.

Шорох задумчиво улыбнулся себе под нос, слушая наш мирный разговор. Взяв его под руку, я скользила по заледенелой улице, и когда мы свернули за угол дома, услышала, как отец воскликнул:

– Ну надо же, удумали съезжать!

– Как обидно. А можно было бы показать наш Луна-парк... А у вас, в Америке, такие парки тоже есть, или все больше те, которые на одном месте подолгу стоят? У нас и так, и так бывает...

Шорох пустился в ловкие и уклончивые объяснения, потому что не очень много знал о нашей культуре – только понаслышке, через сны и наблюдения, и все больше рассказывая о том, как развлекались коренные американцы. Он живо говорил о метании копий, паслоханпи, и икаслохе иконпи, традиционной игре в шары. Упомянул правила и сколько человек могут играть.

– Копья? Шары? – растерялась мама. – И что, до сих пор вы так и отдыхаете на досуге?

– По-всякому, – уклонился Шорох, когда я толкнула его локтем в бок. – А есть еще веселая игра, хака унпи: в нее играют только мужчины. Это, как бы сказать, тренировка охотничьих навыков. Один человек притворяется лосем, надевая его шкуру. Остальные...

– Давайте уже не будем про лосей, – быстро перебила я. – Пойдемте через дорогу, пока наш свет.

Луна-парк выглядел точно таким, каким я его впервые увидела некоторое время назад, только казался еще более заброшенным и потерянным. Тогда я задумалась: сколько раз, возвращаясь домой этой улицей, я видела его с зажженными огнями, с блеском ламп и гирлянд, работающим и полным веселья? Зачем он здесь оказался? Кого ради он сюда приехал?

– Жалость какая, что здесь все нерабочее, – протянул отец. – Ладно. Пойдем, может быть, сразу за обогревателем?

Мама бросила на нас короткий взгляд и согласно кивнула. Мы с Шорохом стояли, прижавшись друг к другу, и разглядывали одинокие аттракционы: наверное, что-то тронуло ее сердце, потому что она только мельком улыбнулась и потянула отца по аллее вперед, торопливо с нами попрощавшись.

– Не захотела нам досаждать, – шепнула я и ласково добавила. – Да она и не досадила бы. Эх. Глупая...

Шорох задумчиво и долго смотрел им вслед, в спины, и нахохлился, будто огромная черно-бурая птица. В его кровавых глазах зажегся странный беспокойный, печальный блик, и вся прежняя громогласность, все его шутовство слетели, как ненужная шелуха.

– Я, само собой, не человек, но такие вещи понимаю не хуже твоего, митхава, – произнес он очень тихо.

Медленно пошел снег в полнейшем безветрии. Два дорогих мне силуэта терялись вдали, пока наконец не скрылись за поворотом, и мы глядели на них, пока я не подняла взгляд на Шороха и не удивилась:

– Что с тобой? Глаза слезятся? Погоди; у меня и платка-то нет...

– Мне он не нужен, – он вытер их согнутым большим пальцем и несколько раз моргнул.

Меня коснулось странное чувство. Умеет ли он плакать, я не знала – но вот ты киваешь, Аарон Блу, а значит, боги тоже плачут. Я об этом тогда не думала... Но спросила у него, в чем дело, а он потупился и ответил:

– Я знал, что они хорошие родители, потому что следил за ними все это время. Хотел понять, что днем, пока ты не под моей защитой, они хорошо обращаются с тобой и не вредят, не творят зла, не... тебе пояснять не нужно, ты понимаешь, что значат слова я беспокоился за тебя. Когда понял, как сильно они тебя любят, за одно только это полюбил их сам... но не думал, что они такие хорошие. Такие хорошие люди. Ладно. Ладно... Пойдем.

Но кажется, тогда я поняла больше, чем он хотел бы показать, и, крепче стиснув его руку, зашагала следом.

***

Зимнее воскресное утро было тихим, город вокруг нас словно опустел. Только редко проезжали мимо равнодушные машины с равнодушными же пассажирами, стремящимися уехать отсюда — каждый навстречу своим заботам.

— Может быть, — робко спросила я, — незачем туда идти и мы найдем артефакт где-то еще?

Шорох молчаливо улыбнулся. В этом было столько его прежнего, что у меня болезненно сжалось сердце. Он взял меня за руку и словно нехотя медленно повел за собой.

Обычно возле Дворца Спорта так много родителей с детьми: все торопятся на кружки и секции, спешат на занятия, а парни и девушки моего возраста и старше, не отрываясь от телефонов, приезжают сюда, чтобы успеть в зал на тренировку. Теперь огромное, длинное здание Дворца серым монолитом простирается во всю длину внушительной площади. За ним частоколом ощетинились недостроенные высотки: когда-нибудь здесь, на пустыре, где раньше были только поля, вырастет еще один жилой квартал. На месте внушительной парковки и раскинулся удивительно старый, поблекший и непередаваемо странный во всех отношениях Луна-Парк. Он казался заброшенным. Здесь не было ни его хозяев, ни посетителей. Если бы аттракционы готовились убрать, и некоторые спрятали под чехлы, а другие загородили лентами и цепями, я не удивилась бы, но как раз удивительным было, что парк приветливо ожил и сам по себе вспыхнул разноцветьем гирлянд и огоньков, маревом тающих под свежим снегом, стоило нам подступиться ближе.

Шорох остановился. Я стремительно прижалась к его плечу, и он все так же молча обнял за него и ласково растер ладонью, мол, ничего не бойся — все хорошо. Карусели сами по себе пришли в движение. Закружилась карусель, огромная копия тех, что продают в сувенирных магазинах с заводным ключом и музыкальным механизмом. С низким гулом к стартовой черте подкатили поблекшие красные, синие, лиловые вагончики русской горки, будто ожидали, когда же кто-то сядет в них. Я вспомнила свой сон с ракушками. Очень ясно перед глазами встало перекушенное пополам человеческое тело, окровавленный кусок мяса — и я попятилась. Шорох удержал меня за запястье и плечо, так что я оказалась в его объятиях быстрее, чем хотела уйти.

— Мне здесь не нравится, — взмолилась я. — Пожалуйста...

— Ничего не прекратится, если мы сбежим, — покачал он головой. Взгляд стал жестче, лицо посерьезнело. — Все станет только хуже. Иштима, милая.

Что-то внутри сладко дрогнуло, но страха было больше. Я ловко вывернулась из его рук и поставила ладони перед грудью, протестуя:

— Нет-нет-нет-нет, мне и во сне хватило того Луна-Парка, а ты хочешь, чтобы я в настоящем побывала? Чем он отличается от того места из кошмаров? Хочешь сказать, здесь так же опасно?

— Я не знаю, — ответил он и нахмурился. — Но пойми, нельзя убегать от своей сути. Тебе страшно, я знаю. Как и в Красном мире, я с тобой.

Ломбард, оживший и загоревшийся за его спиной, вдруг поблек, точно его в один миг обесточили. Теперь он снова стоял укрытым снегом не работающим скоплением старых, проржавленных чудовищ. Я беспомощно обвела его взглядом и посмотрела на Шороха:

— Но здесь ты не бессмертен, как там! Ты человек, и тело у тебя человеческое, и способности ограничены.

— Это верно, отрицать не буду. Но умею все равно многое и сделаю для тебя все. К тому же, — он подошел ближе, и я, выставив руки, чтобы остановить его, уперлась ими в широкую грудь. — Здесь со мной ты. Ты такой же сноходец, как и я, Иштима. Способности у тебя неизмеримо слабее...

— Спасибо, конечно, ты меня утешил, — проворчала я.

— И ты боишься их развивать, — с улыбкой продолжил он и нежно погладил меня по щеке, обняв ее ладонью и лаская большим пальцем. — Да и я не хотел делать этого, чтобы Красный Человек как можно дольше не заметил тебя, и чтобы отсрочить все происходящее теперь. Но свою природу не обманешь, митхава. Ты умеешь открывать двери из Красного мира в наш, притом даже когда не спишь. Как тогда, в ломбарде Зильбера.

Меня охватило смятение. Затем непонимание, что с этим делать. После — страх.

— Я не хочу такие способности.

— Тогда откажись от своей сути, — покачал он головой, — только это невозможно. Так вышло, ты родилась той, кто может, засыпая, пересекать границу двух наших миров. Еще ребенком ты бродила по Красному миру, не зная, как там очутилась. Потом, когда я взял тебя под свое крыло, мы крепчали благодаря друг другу.

Вспомнились слова Иктинике. Стало жутко, а от жути этой, как и от себя — тошно. Она говорила, что он съест меня... Я слышала, как в груди его бьется сердце и глупо не верила в сказанное женщиной из сновидений, но понимала, что сердце это ему на самом деле не принадлежит. Однажды Шорох посмеялся про себя: я тварь бессердечная, а потом, много дней после, прибавил, как тесно ему в этом теле, в этой узенькой клетке, напичканной человеческими органами. Меня затошнило, захотелось скорее сбежать отсюда, закрыться дома. Малодушное желание никогда больше не видеть Шороха, но и Красного мира — тоже, охватило меня. Тогда, будто почувствовав все это, он скользнул назад, из моих ослабших рук, не желающих его обнимать, и улыбнулся.

— Ты не перестанешь видеть все это, даже если я исчезну, — равнодушно бросил он, и я залилась краской.

У меня все это было написано на лице или он способен читать мысли? Второе вряд ли, но я обеспокоилась из-за Иктинике, почему-то не желая, чтобы Шорох о ней знал. Пока что, во всяком случае.

— Но я не хочу, чтобы ты шла на это против своей воли, — голос его зазвучал тверже. — Ступай домой.

— А ты?

Ответ я знала, но надеялась, что он оставит эту затею и сам. Однако Шорох лишь склонил голову немного вбок, и я вдруг подумала, как стал он похож на огромную хищную черную птицу в этом пальто, повисшем вдоль тела, будто длинные крылья — здесь и сейчас, под этим снегом.

— Ты сама знаешь, что не могу. Ну, — он прищурился. — Иди, митхава. Не волнуйся. Ты не успеешь добраться, а я буду уже там. Только прошу, не делай глупостей и не беги за мной следом, пока я буду здесь: это будет действительно опасно.

— Один ведь не справишься, — неуверенно протянула я.

— Отчего это? — в уголках его губ появилась теплая улыбка.

— У Зильбера же не справился.

Он покачал головой, прислонил к губам указательный палец. Тихо, просил он. И я, обведя глазами живой Луна-Парк, подслушивающий каждое наше слово, вздохнула.

— Иди, — мягче прежнего сказал он. — Давай, уоштела. Поторопись. Или я тебя, сама увидишь, обгоню.

— Вот еще, такого не будет, — проворчала я, все же улыбнувшись.

Вместо ответа он лишь махнул мне рукой, а потом развернулся и, сунув руки в карманы пальто, побрел один навстречу парку кошмарных развлечений. Тот приветствовал Шороха холодно. Ни одной лампочки не зажглось для него, ни один аттракцион не шелохнулся. Они замерли, как голодные чудовища, притаившиеся в глубоководных гротах, дожидаясь, когда эта рыбешка приплывет к ним в пасть. И, смешавшись между страхом за себя и еще большим — за него, я смотрела, как он идет все дальше, в небольшой вагончик с установленным перед ним кривым зеркалом.

Зеркальная комната. Только не это! Какое жуткое место. Я вспомнила потусторонних зеркальниц, следящих за нами двойников из отражений, и меня пробрала дрожь. Шорох сейчас окажется там, один на один с ними. Справится ли он?

— Черт, — выругалась я и нервно пнула снег. — Черт!

Но он велел не спасать его. Зачем только я отказалась пойти с ним? Меня снедало беспокойство, но я решила никуда не идти и подождать его здесь. Тянулись минуты. На небо наползла огромная серая туча, снег пошел сильнее. Растерев покрасневшие от холода руки, я буравила взглядом черный узкий проход в зеркальный лабиринт. Он был прикрыт только куском старой бархатной тряпки, когда-то фиолетовой, теперь потасканной, бурой.

Иктинике говорила, ему нельзя доверять, но я его любила. Нельзя же бросать тех, кого любишь, вот так, в опасности?

— Что я делаю. Что творю...

Шаг за шагом, ноги сами понесли меня к Луна-Парку. Вспомнилось, сколько раз в моих снах Шорох рисковал собой, спасая меня. Он никогда не пытался убежать от этого, хоть был мне ничем не обязан — это я была обязана ему тем, что жила и дышала, просыпаясь наутро живой и невредимой после этих страшных снов. Иктинике говорила, это он навлекал на меня кошмары своим присутствием, он не отпускал из Красного мира, но я не верила ей — не желала верить. Потому что Шорох сказал другое. Ты не перестанешь видеть это, даже если я исчезну, — вот его слова. Значит, дело не в нем, а во мне? Как бы то ни было, я не хотела, чтобы он пострадал, даже если придется зайти в этот проклятый лабиринт с зеркалами.

Стоило мне подойти ближе, как Луна-Парк радушно заработал, словно по щелчку. С тихим шипением начал мерно трудиться огромный механизм со слонами Дамбо, некогда гладкими и лакированными, теперь — поцарапанными и жуткими. На морде каждого застыла неестественная, безрадостная улыбка. Слоны то взлетали на огромных подъемных опорах, то плавно падали к земле, стремясь по кругу. Вдруг за ними я заметила высокую фигуру в белом саване. Кокипха! Я стремительно заозиралась в поисках таких же, как эта, а когда перевела на нее взор, вздрогнула.

Кокипха был теперь гораздо ближе ко мне и стоял не позади аттракциона с кружащимися слонами, а перед ним.

Я слепо попятилась, пытаясь пройти так, чтобы все же сделать петлю и попасть к зеркальному лабиринту. Мне не хотелось оставаться здесь одной с этим потусторонним чудищем. Я не знала, исчезнет ли оно, если я покину Луна-Парк снова, или последует за мной. К тому же, я поступила малодушно и бросила Шороха — так нельзя. Пусть он велел за ним не ходить, я не предательница.

— Надо было сразу идти вместе, — отчаянно посетовала я. — Дура, вот же дура!

Сбоку что-то мелькнуло, и я быстро взглянула туда. Тотчас белый силуэт кокипха, еще один, остановился близ русских горок. Это заняло только пару секунд. Я посмотрела вновь на первое чудище. Стоило сделать это, и оно остановилось, но уже в нескольких шагах от меня. Как же быстро оно двигалось!

Сердце забилось в горле. От страха вспотели руки. Я пятилась быстрее, чтобы охватить взглядом сразу двух монстров, замерших под снегом, словно каменные статуи, накрытые кусками ткани. В воздухе разлилась горечь, моих ноздрей коснулся запах озона. Что-то надсадно кашлянуло над головой, заскрипело, металлически застонало. Я подскочила от громкого звука и поневоле отвлеклась. Только на миг — но, когда испуганно вперилась взглядом в кокипха, они, протянув под своими саванами кошмарно длинные руки, были в паре шагов от меня.

— Дамы и господа, — скрипуче сказал рупор где-то надо мной. — Девушки и юноши. Люди и нелюди. Добро пожаловать в наш странствующий Луна-Парк!

Снег скрипел под моими ботинками, но кокипха передвигались бесшумно. Нельзя было даже моргать, как ни хотелось. Я сделала несколько шагов назад в сторону комнаты кривых зеркал и вдруг оступилась, завалившись на спину.

Проклятие! Совсем забыла, что там были две небольшие ступеньки! Я резко подняла голову и лицом к лицу встретилась с кокипха, нависшими надо мной. Я видела очертания их длинных тел и корявых рук, их огромные тени упали на меня, заслонив от всего мира. Лихорадочно двигаясь, я выползла из-под них, стараясь не касаться, но все равно их покровы падали мне на руки, и я невольно чувствовала, что ткань была шершавой, грубой, старой даже на ощупь. Тяжело дыша и не спуская с кокипха глаз, я кое-как поднялась, придержавшись за огромное зеркало на входе. Меня проняла дрожь. Вспомнилось то самое зеркало в поле из сна...

— Только это теперь не сон, — сказала я вслух и спиной вперёд вошла во тьму лабиринта.

Несколько минут спустя я поняла, что кокипха не следуют за мной, словно их что-то не пускает. А может, они просто загнали меня туда, почем знать? Может, здесь кроется нечто более страшное, чем они.

Отряхнувшись от снега, я вгляделась во мрак. В кармане был телефон с фонариком, но, когда я достала его и попыталась включить, экран остался черным. Я знала, что заряда утром вполне хватало. Кто знает, работает ли здесь какая-то человеческая техника, подумала я тогда и много позже поняла, что из-за особенностей физики Красного мира она часто сбоит, поэтому все так странно барахлит или вовсе выключается при потустороннем явлении, а свет моргает и нередко гаснет. Теперь я думаю, на это влияла природа самого Шороха, который создал Красный мир.

За маленьким столиком, где в обычное время сидел контролер, впускающий в лабиринт посетителей, было пусто. Я пригляделась. Взгляд постепенно привыкал к темноте, поэтому при виде страшной находки я вздрогнула: в сам стол была зачем-то впаяна металлическая острая игла длиной не меньше чем от моего запястья до локтя. На такие, кажется, накалывают входные билеты. Передернувшись, я ступила в область мрака. Стены здесь были обшиты мягким материалом наподобие дешевого искусственного бархата. Я касалась их, чтобы ориентироваться в кромешной тьме, к которой ещё нужно было приспособиться. Не знаю, как долго я блуждала в ней: она расступалась только вдали, где мерцал плоский и серебристый тусклый блик. Я пошла к нему и вскоре сообразила, что это было зеркало.

Абсолютно ровное и нормальное, вовсе не кривое и не отражающее выдуманных уродств, оно высилось от пола до потолка. С опаской я заглянула в него...

Мое отражение улыбалось, в то время как я была серьезна. Отшатнувшись, я посмотрела назад и увидела ещё одно зеркало. Я не сразу заметила коридор из отражений, в котором сразу очутилась, и множество моих копий вышли навстречу под тусклый свет, который источали сами зеркала.

Мои копии были жутко улыбчивы, и когда я отступала от них, они шли мне навстречу. Я пятилась, чтобы выйти в черный коридор, откуда пришла, но выхода не было — кругом только лабиринт и мои лица, десятки моих лиц и зеркальных коридоров, отражающихся друг в друге. Я крепко закрыла глаза, затем потерла их кулаками. Шорох говорил, у меня есть способности, я тоже как и он сноходец — значит, могу помочь себе самостоятельно. Сначала нужно выбраться отсюда, а потом как-то найти и его. Собравшись с духом, я вновь открыла глаза и с решимостью посмотрела на свои отражения.

Теперь они казались совершенно нормальными.

Я осторожно пошла дальше. Путь нашелся сам собой, он пролегал между зеркал, слагавшихся в лабиринт. Он петлял хитроумными тропами, ведущими в никуда. Несколько раз я попадала в тупики и спешила выйти оттуда, слыша серебристый звонкий смех, льющийся из полированных поверхностей. Мне казалось, я очутилась в центре огромного бриллианта с множеством граней, совсем как Джек из книги Желязны, которого заточил в драгоценный камень Повелитель Нетопырей. Я дрогнула при мысли о том, что у Джека в этой тюрьме был жуткий Боршин, его страшная копия, созданная магией из останков его собственного умершего тела, брошенного в Ямах Глива. Сколько Боршинов поджидает меня здесь?

Вдруг что-то толкнуло меня в бок. Я обернулась и тут же получила удар в спину. Смех стал громче, пролетел позади, точно веселое эхо. Злым было то веселье.

– Перестаньте!

Меня дернули за волосы. Я метнулась вбок, к коридору из зеркал, и поспешила войти в него, как вдруг налетела на гладкую ледяную стену, больно ударившись о нее плечом. Правая рука совсем отнялась. Со стоном я взялась за нее и растерла. Вернувшись, откуда пришла, побрела в другую сторону, но и там был тупик. Я блуждала среди зеркал и видела, что отражения отстают от меня на несколько секунд. Возможно, если быстро повернуться к одному из них, можно заметить, что оно нерасторопно повторит мои действия. Я решила проверить это и подняла руку к волосам, поправляя их, а потом резко опустила ее и обернулась.

Десятки моих отражений справились с этим. Одно из них, сбоку, опоздало на долю секунды, выбившись из гармоничного ряда бесконечных повторений.

Ругнувшись под нос, я пошла быстрее. От страха я не чуяла ног. Мне сразу было ясно, что ни одно зеркало здесь не было правдивым: среди отражений прятались зеркальницы, но сколько их, я понять не могла и старалась не думать, могут ли ими оказаться все отражения страшного лабиринта.

Я торопливо поворачивала в разные коридоры, недоумевая, какой величины этот аттракцион. Он должен быть огромным, потому что я шла здесь бесконечно долго. Снаружи он был маленьким, размером не больше трейлера. Вымученная этими блужданиями и постоянным ощущением, что кто-то смотрел мне в спину, я устало опустилась посреди зеркал на пол и взяла короткий отдых. Только в тот миг я поняла, почему так утомилась. Дышать здесь было непросто: воздух казался не просто спертым, его попросту не хватало. Вдохнуть полной грудью было так трудно, что горло саднило, будто туда насыпали колотых стекол. Стоило об этом подумать, как что-то больно укололо гортань. Взявшись за шею, я кашлянула и поморщилась. Боль стала резкой, словно нечто застряло чуть дальше небного язычка.

Все случилось внезапно. Я упала на ладони и сделала первый рвотный позыв. То, что застряло в горле, не давало дышать. Мне будто перекрыли воздух: я залилась кашлем, пытаясь исторгнуть из себя что-то маленькое... что-то странное... что-то...

Острое.

Пытаясь себе помочь, я залезла глубоко в рот пальцами и, не помня себя от страха задохнуться, взялась пальцами за скользкое и тонкое, похожее на иглу нечто. Доставая, я оцарапала им щеку изнутри и болезненно застонала. Во рту стало солоно от собственной крови. Я сплюнула ее на пол и расширила глаза, повертев в пальцах небольшой осколок зеркала.

В нем быстро мелькнула и пропала тень. Зеркала вокруг залились зловещим смехом, и я услышала, как онишепчутся за моей спиной.

– Вы... злобные твари! – выкрикнула я, бессильно держась другой рукой за шею и пытаясь кое-как откашляться.

– Злобные, злобные, — подтвердили они, откликнувшись эхом. – Твари...

Я встала, выпрямившись, и отшвырнула осколок, испачканный в своей же крови, прочь. Он звякнул и исчез во мгле.

– Вы думаете, что напугали меня? – крепясь, выкрикнула я.

– Напугали.

– Напугали.

– Напугали.

– Еще как напугали... – откликнулись десятки моих отражений, зловеще улыбаясь из темных глубин.

Во мне поднялась ярость, я стянула с шеи шарф и плотно обмотала им руку, которую и без того защищал толстый рукав дубленки. Не произнеся ни слова, я шагнула к зеркалу, откуда на меня смотрела скалящаяся тварь, укравшая мою внешность, и со всей яростью, вложенной в удар, несколько раз врезала локтем по гладкой поверхности.

Тварь дрогнула. Улыбка на губах погасла. Она с недоверием посмотрела на меня, а я как остервенела: оскалившись, продолжала бить и бить проклятое зеркало, теперь уже пиная его ногой в ботинке и коленом. Полная бессильной злобы, я хотела причинить боль хотя бы одной мерзкой зеркальнице – и вдруг услышала тонкий хруст.

На поверхности появилась трещина, небольшая, и кажется, совсем незначительная. Разбить зеркало было делом трудным, тем более, под рукой нет ничего тяжелого вроде камня или молотка... Но трещина, пошедшая по темной глади, скользнула по запястью зеркальницы.

Она, отскочив в темную глубину, недоверчиво посмотрела на свою руку и подняла рукав точь-в-точь моей дубленки.

Я увидела, как на лицо ее набежала тень, полная злобы. Мое лицо моим в отражении уже не казалось. Все черты были чудовищно искажены, хотя хранили полную схожесть. Меня пробрала дрожь, когда я увидела, что рукав отражения был пуст, а на его месте зияла только тьма.

Вот как можно их победить!

– Ты, – прошептали злобно мне в затылок, – жалкий человечек полумертвого бога!

Меня обожгло острой болью. Я вскрикнула и отступила в центр зеркального коридора. Рукав куртки был разорван, на предплечье в длинной царапине скопилась кровь. Я обернулась и увидела высокую черную фигуру и собственное лицо, на котором отразилась маска нечеловеческой жестокости. Зеркальница прижала к груди осколок длиной с добрый мясной нож.

Конец его был обагрен кровью. Моей кровью.

– Мертвый человечек полумертвого бога! – подхватили позади.

Я успела шарахнуться в сторону, но все равно осколок задел мою шею. Ее словно стегнули прокаленным железом. Я коснулась ее, заведя руку назад. На ладони остался красный отпечаток. Тогда, не помня себя от ужаса, я метнулась вперед и побежала, пока они не зарубили меня до смерти, но почти сразу за спиной послышался топот ног.

Это они, помедлив секунду-другую, ринулись следом.

Поворачивая в этих коридорах, я только молилась, чтобы не угодить в тупик. Я бежала так быстро, как могла, но в темноте это было трудно сделать, а отражений становилось с каждым зеркалом все больше. Они рвали мои волосы, хватали за одежду, тянули назад. Кто-то полоснул осколком по ноге, рассек джинсы – и я рухнула, как подкошенная, а затем поползла вперед. Град ударов посыпался на меня. Я закричала и закрыла головой руками, а потом, свернувшись калачиком, в узкую щель видела только, как одно из отражений с безумной улыбкой занесло надо мной осколок, чтобы зарезать.

Я не успела ни о чем подумать. Прошло только мгновение. Мне хватило на него одного вдоха...

Грянул оглушительный грохот. Что-то разорвало одно из зеркал на части: это врезалось в него темное большое тело, влетевшее в мой коридор. Воздух стегнула вспышка. Бесшумный выстрел прошил отражение, замахнувшееся на меня осколком. Трещина от пули расколола его, и оно осыпалось прямо на меня. Чтобы не посекло стеклом, я сжалась еще сильнее, только чувствуя, как болят руки, как течет по ним что-то горячее.

– Я сказал, Иштима! – рявкнул Шорох, ворвавшийся в зеркальный коридор.

Я подняла на него голову. Весь расцарапанный и всклокоченный, он гневно смотрел на меня побагровевшими глазами, а затем сгреб в охапку и молниеносно поставил на ноги.

Не произнеся больше ни слова, он выстрелил в еще одно зеркало. Оно откликнулось жалобным хрустальным воплем, когда осыпалось и зеркальница в нем погибла. Злобные твари бросились врассыпную, и было довольно странно видеть зеркала, не отражавшие ни меня, ни Шороха.

Он стремительно осмотрел мои раны, затем потрепал меня по голове. Он не стал ни ругать, ни журить, и я была благодарна за это.

– Как ты меня нашел?

– Услышал. Ты же закричала. Нельзя было оставлять тебя там одну. И так ясно, что пошла бы следом, митхава уокита... (лак. маленькая моя).

Он сказал это так нежно, что я смутилась, а после, придержав за плечо рукой, повел дальше. Теперь эти темные коридоры были мне не так страшны.

Мы блуждали здесь, но зеркальниц больше не видели: похоже, Шорох распугал их всех. Лабиринт вел нас по странной спирали, и наконец из-за поворота показалось большое зеркала, одиноко стоявшее среди бескрайнего мрака. Меня охватило неприятное воспоминание. Шорох улыбнулся.

– А, старый недруг, – проговорил он. – Тот, что с холма.

Это и правда было оно, я его узнала.

– То, что нам нужно, прячется в зеркале. Давай посмотримся в него.

Темная полированная поверхность отразила только нас двоих – и абсолютную тьму за спинами, но Шорох, покачав головой, протянул мне ладонь. Я молча вложила в нее руку. Погладив ее и ласково перебрав мои исцарапанные пальцы, Шорох сказал:

– В таких местах, как это, нравятся они тебе или ты смертельно их боишься, твоя сила возрастает, митхава. Пройдет время, я верну все, что у меня отняли...

Он приложил мою ладонь к зеркальной глади, оставляя кровавый отпечаток. Он тут же исчез, словно зеркало впитало его.

– ...и уже они будут бояться тебя.

Его слова обеспокоили. Я вспомнила о том, что говорила мне Иктинике. Шорох хочет снова стать богом. А что он сделает дальше?

Внезапно я увидела, как наши отражения в зеркале задрожали, покрылись зыбью. Держась за руки, как и мы, они начали срастаться, чудовищным образом превращаясь в нечто новое. Темная гладь дрогнула. По ней, как по воде от брошенного камня, пошла рябь. Тварь внутри него менялась. Человеческие руки и тела срастались в одно огромное туловище; головы соединялись, жутко растягивались и кривились черты наших лиц. Я никогда не забуду этой страшной сцены. Мне до сих пор порой трудно смотреть на свое отражение. В нем я вижу, как глазницы мои чернеют, вытягиваются, перекашивается мой рот, ломаются внутри кости, выпячиваясь под кожей...

Спустя несколько долгих мгновений перед нами стояла огромных размеров жуткая горбатая птица со сломанными крыльями. Кости торчали из разворошенных грязных перьев, облетавших при малейшем движении тела. Длиной с мясницкий нож, её когти внушали ужас; загнутый, как крюк, клюв был похож на соколиный. Страшная птица с человеческими ногами и руками, перевоплотившись не до конца, стояла на четвереньках, пристально глядя на нас алыми глазами. Похолодев, Шорох попятился, а затем шепнул:

— Соня. Бежим.

Оборотень услышал это и бросился за нами, оставляя за собой липкий, грязный след, проявлявшийся и наяву.

Оскальзываясь на этой жиже, текшей с перьев и тела отвратительной птицы, мы свернули за поворот, скрываясь между зеркал, но в их отражениях снова заметили птицу. Птицей она была только отчасти: по бокам вытянутого, похожего на смятую кляксу туловища были человеческие руки и ноги, расположенные как тараканьи лапы. Оно бежало следом, и зеркала лопались и взрывались, стоило ему заложить крутой поворот или ускориться.

— Что оно такое?! — вскричала я.

— Четан! – ответил Шорох. – На него наложено проклятие. Берегись!

Оно показалось в одном из зеркал напротив нас и протянуло руку, чтобы схватить, однако зеркало не выдержало такого сильного, резкого движения и накренилось, а затем начало падать. Шорох подхватил меня на руки так стремительно, что я не успела ничего понять, а затем скользнул под зеркалом. Мы успели попасть в новый коридор, слыша, как в упавшем зеркале рычит и беснуется оборотень.

— Это сокол-перевертыш, — задыхаясь, выпалил Шорох и поморщился, потерев бок рукой. Меня он уже поставил на ноги. — Как-то нелегко мне уже такие штуки проворачивать....

— Не намекай, что я тяжелая!

Зеркало дрогнуло, затем снова и снова. Спустя мгновение оно перевернулось и отлетело в сторону, круша несколько других зеркал, а в отражениях жутко заскользила нам навстречу горбатая тварь, оборотень из Красного мира.

— То, что нам нужно, есть у него. Поэтому мне лучше подманить его, а затем убить.

— Подманить? Это?! — я выпучилась на него. — У тебя наверное так мало места в этом теле, что развилось кислородное голода...

Договорить я не успела, тварь кинулась за нами. Мы полагались на быстроту наших ног, и наконец, впереди показался квадрат тусклого лилового света.

Это был выход! Я узнала его по тяжелому полотну. Это дверь в наш мир!

Отовсюду зазвенел серебристый злой смех. Не человек и не птица, жуткий четан, преследуя нас, добрался до последнего зеркала в ряду и, зарычав, вытащил наружу страшную длинную руку, худую и покрытую слипшимися в крови перьями. Он подсек Шороху ноги, и тот опрокинулся навзничь. Его тотчас потащили к зеркалам, обратно в глубину лабиринта.

— Оставь его! — закричала я.

Птичья тварь вытащила в наш мир и вторую свою вывернутую, изломанную руку, а потом и чудовищную огромную голову, покоящуюся на длинной шее, подобной змеиной или лебяжьей. Зашелестели огромные крылья. Вздыбились перья на соколиной голове. Оно открыло клюв, и в нем я увидела множество мелких, острых, как иглы, зубов. Шорох выхватил из-за пазухи пистолет, но четан взмахнул крылом – и тот отлетел в сторону. Тогда, выругавшись и скользя по полу навстречу расставленному зубастому клюву, Шорох ловко вывернулся из своего пальто и внезапно швырнул его в оборотня.

Я ждала животного рева, но от боли тот издал человеческий крик. Он выпустил Шороха и, остевенело мотая головой. Пальто странно облепило ее, и присмотревшись, я похолодела, заметив руки, протянувшиеся из-под подкладки. Руки эти впились в птичью шею и голову, и из-под ткани на пол потекла кровь...

– Оно живое! – выпалила я. – Твое пальто! О-о-оно...

– Да, да, я в курсе! – раздраженно выкрикнул Шорох и, прихрамывая, подошел к столу с прикрученной к нему иглой.

Одним сильным рывком он вырвал ее, и стол обиженно поджался и скользнул в тень, как собака, которую наградили пинком. Перехватив иглу, в руках его похожую больше на стальной колышек, Шорох вплотную подошел к оборотню, боровшемуся с ожившим пальто, и одним сильным, решительным ударом пронзил его грудь.

Зеркальный лабиринт содрогнулся от нового крика, перешедшего в стон. Четан, изогнув шею, обмяк. Костяные крылья его высунулись наружу, перья облетали с них, точно осенние листья с оголенных деревьев. Обмякнув, как самая обычная неживая ткань, пальто упало с его морды, и я увидела в птичьих глазах выражение боли и агонии. Мне вдруг стало жаль четана; тяжело дыша, он умирал с иглой в груди, и раскрыл клюв, высунув длинный черный язык.

Пасть раскрылась шире. Оттуда брызнул алый свет. Шорох прикрыл глаза и другую руку смело сунул в глотку оборотня. С содроганием, я смотрела, как страшный четан жалобно уполз обратно в зеркало, а Шорох сжал что-то в кулаке.

Он отступил ко мне, поднял пальто с пола и, неловко натянув его, болезненно вскрикнул и осел.

– Что с тобой? – бросилась я к нему.

Он упал мне в руки. Поддержать его я не смогла бы: он был высок и тяжел для меня. Я только обняла его за плечи, и он, опершись рукой о пол, стал на колено и дышал так тяжело, будто его смертельно ранили. Пока он не мог пошевелиться даже, мир вокруг нас начал рушиться. Он истлевал, распадался в черный пепел, летящий вверх, как в незримую воронку над нашими головами. Нам нужно было отсюда уходить.

Шорох застыл, сгорбленный и дрожащий. Сколько ласковых слов я сказала ему, сколько нежных увещеваний. Я молила, чтобы он поднялся, и он это сделал, тут же пошатнувшись и снова едва не упав. Руки мои трясло, когда я обняла его за талию и повела наружу. Был у меня страх, что снаружи нас поджидали кокипха, но когда мы вышли, кругом печально серел покрытый снегом сворачивающийся Луна-Парк. Ни следа присутствия потусторонних сущностей, ни лампочек, ни гирлянд. Я сосредоточенно вела Шороха дальше от лабиринта, глядя под ноги, и вдруг заметила, что на снег закапало алым.

Тогда, посмотрев на него, я увидела под пальто красное пятно – оно расползалось на груди, как уродливая клякса, ровно в том месте, где игла пронзила чудовищного оборотня. Жизнь вытекала из Шороха вместе с кровью, и мог ли он умереть, я не знала, а потому, крепче стиснув его в объятиях, зашептала, чтобы держался, и повела домой.