Сноходец

– Не ерзай. Сиди спокойно.

– Мне больно, Иштима, как тут усидишь, – пожаловался он, но больше не двигался и только морщил нос, если становилось совсем невыносимо.

Я обрабатывала его несчастную, разорванную покойником Зильбером руку. В арсенале у меня были хлоргексидин, спирт и зеленка: Шорох запротестовал, потому что с зеленой рукой ходить не хотел, так что я заменила ее на йод. Рука была так изодрана, что в двух местах кожа сходила с нее длинными лоскутами, будто ее сорвали острой бритвой.

– А ты не станешь зомби или кем-то вроде того? – пошутила я.

Шорох слабо улыбнулся:

– Не стану, Иштима, не бойся: он не заразный, во всяком случае, не для меня. Но как жжет!

– Конечно, жжет, – устроившись в комнате возле письменного стола, я разложила на нем все медицинские принадлежности и старательно промакивала ваткой закровившую рану. – Бедный ты мой. В Красном мире – неуязвимый, и никакой тебе крови. Как так?

Он пожал плечами и буркнул, что его настоящее тело куда более прочное и для физики Красного мира приспособленное. Сетуя на хрупкий, неудобный человеческий организм, доверху напичканный всякими органами, с кожей тонкой, что древесный лист, которую ничего не стоит разорвать ногтями вот таким остервенелым зильберам, он наблюдал, как я кончила с обработкой раны и взялась за бинт.

Он так внимательно смотрел, что мне стало неловко. Я метнула в него взгляд, еще один – и улыбнулась:

– Что за романтическая сцена из любовного фильма?

Шорох непонимающе повернул голову вбок. Я рассмеялась. Ну и вид у него, ни дать ни взять нахохлившаяся хищная птица! Не сдержавшись, я взяла его лицо за подбородок и привлекла к себе, вскользь поцеловав в губы.

– Кино, – пришлось пояснить, потому что до него не могло дойти. – Телевизоры, кинотеатры... С этим-то ты знаком.

– С этим да.

– На экранах часто показывают фильмы, и там есть такая частая для разных картин сцена... Скажем, сюжетное клише, когда двое людей, влюбленных друг в друга, сближаются после трудного боя из-за того, что один из них ранен. Второй обязательно эту рану обрабатывает.

– Мне никто раньше так не помогал, – задумчиво сказал Шорох и посмотрел в окно, на снег, густо поваливший за стеклом.

Я покраснела, старательно и плотно бинтуя руку.

– Правда?

Он кивнул и глубоко погрузился в себя, глядя сквозь окно, и мимо меня, и будто бы вдали, в никуда, мимо снега, неба и нашего мира и времени – тоже, куда-то в прошлое. Он вспоминал что-то, что мучило его и терзало, и чем он делиться со мной не мог – или не хотел. Я разорвала конец повязки надвое и завязала аккуратный узелок. Шорох вздрогнул, взгляд его тотчас прояснился. Я тепло коснулась его плеча.

– Не хочешь согреться? Выпить чаю?

Он рассеянно кивнул. Я не знала, нужна ли его телу пища – в Красном мире догадывалась, чем он питается: моими кошмарами. Но как быть с этим миром? Я поднялась, чтобы выйти на кухню. Шорох поймал мою руку у бедра и с тихой улыбкой сказал:

– И обо мне никто никогда не заботился. Уопхила, Иштима.

Он поцеловал мою ладонь в самую ее сердцевину и, зарывшись в ней носом, шепнул напоследок:

– Это означает спасибо.

***

Уже вечером, перед тем, как вернулись домочадцы, Шорох попросил достать пуговицу, вынутую из сна. Я без колебаний отвела его к комоду, где ее прятала. Получив ее, он достал из кармана брюк монету, а затем, взвесив оба предмета, мгновенно опрокинул их в рот.

– Что ты делаешь?! – вскричала я.

Он сделал глоток. На широкой шее дернулся кадык. Шорох медленно повел шеей влево и вправо, затем размял ее – и я услышала, как хрустнули его позвонки. А после, отшатнувшись, наблюдала за нечто, зашевелившемся под кожей на щеке, на скуле, затем на лбу, будто изнутри него провели самыми кончиками пальцев, показавшихся на мгновение. Его левый глаз далеко закатился, показав белок, а зрачок правого уплыл вбок. Вид его был таким обескураживающе жутким, что я застыла.

Преображение из него обыкновенного в него потустороннего длилось всего пару секунд, но какими же долгими они показались! Никогда и ничто не пугало меня так, как Шорох. Почти сразу он снова стал собой, но я не сразу позволила ему коснуться моих рук. Встряхнувшись, он нежно потянулся ко мне, потому что понял, как сильно я напугана.

– Иштима, что ты, что ты, – заворковал он. – Выглядело это не очень, зато поверь – теперь я чувствую себя много лучше! Я бы не продержался в этом теле еще целую ночь, зато сейчас, кажется, со мной все в полном порядке.

Я подавлено молчала, разрешив себя обнять. Перед глазами все еще стояло ужасающе искаженное, обезображенное лицо. Я доверяла Шороху как самой себе. Больше даже, чем себе... Но в тот миг я впервые подумала, что Иктинике ничуть не солгала о его природе. И это страшно меня обеспокоило.

– Мне нужно будет уйти, – сказал он вдруг. Я немедленно сжала на его предплечьях пальцы. – Слишком здесь голодно. Человеческая пища меня не питает. Я хочу поохотиться на кошмаров, а когда наемся, вернусь к тебе. Уснуть не успеешь, а я уже приду. Насчет семейства не волнуйся, теперь я смогу убедить – сил во мне больше прежнего.

Он ободряюще улыбнулся и взъерошил мои волосы, затем быстро прошел в коридор, снял с крючка свое потрепанное черное пальто и оделся. Я взволнованно последовала за ним, наблюдая, как он обувается.

– Там так холодно, да и темно уже. Останься. Мне тревожно за тебя.

– Глупости, – усмехнулся он. – Кого мне бояться? Съем любого, кто посмеет прицепиться. И потом. Лучше бы ты побеспокоилась за тех, на кого я поохочусь, чем за меня самого.

– Волнуюсь за всех и каждого, – отрезала я и покопалась в шкафу. – Подожди-ка... вот.

Там нашелся широкий черный шарф, такой старый, что мне было уже неловко его носить – в катышках и с краю порванный, но теплый и такой широкий, что можно было легко укутаться в него.

– Наклонись.

Шорох покорно согнул спину. Я набросила шарф ему на шею, затем обернула и завязала на груди.

– И не снимай. Ты вернешься вечером?

– Будет уже так поздно, что глаза слипнутся, – обещал он. – Но не бойся, я все успею. Ты не уснешь одна.

И было так, как он обещал. Не знаю, где он бродил, не помню, как он пришел. Одетая в гладкую атласную пижаму и широкий халат, я закуталась в одеяло и устроилась с ноутбуком и фильмом: индейцем в шкафу, а за окном выла внезапно поднявшаяся метель. Папа появился на пороге весь заметенный и продрогший. Мама бросилась отпаивать его чаем и греть ужин. Ева сегодня осталась у жениха: может, это и к лучшему? И когда я начала проваливаться в сон, холодные сильные руки обняли меня и подняли, а потом – щека упала на чужую грудь, я услышала глубокое дыхание, и вместе со стальным запахом мороза ноздрей коснулся железистый – крови.

Слабо приоткрыв глаза, я увидела, что Шорох закатал у отцовской рубашки рукава, и бинта ни на одной руке не было. Значит, все зажило.

– Ийунка, Иштима, – прошептал он мне на ухо. – Тха-ханосни, уо...

И почему-то во сне, проваливаясь в его неясную зыбь, я поняла, что он сказал: спи, Соня. Нынче такая холодная ночь...

***

Передо мной стлался густой серый туман, и когда я открыла глаза, увидела Иктинике, протянувшую руку. Я лежала на камнях, покрытых толстым ковром из мха и белых цветков шалфея. Их запах кружил голову и прочищал разум, и воздух здесь был таким разреженным, что казалось, я его пью и от него пьянею.

– Ночи, Соня, – пожелала Иктинике с улыбкой. Ее фиалковые глаза тоже улыбались, их окружили теплые приятные морщинки. – Он снова там, с тобой? И сегодня вы очень рисковали, наведавшись в одно плохое место.

Я взялась за ее ладонь, и Иктинике легко меня подняла. Я поразилась невероятной силе этой с виду хрупкой женщины и кивнула.

– Нам было некуда деться. А почему я снова очутилась здесь?

Она пожала плечами и отошла к стене, любуясь белыми цветами. Сегодня они распустились, распахнули свои бутоны. На тонких, шелковых лепестках подрагивали капли росы. Я захотела полюбоваться ими и, встав близ Иктинике, увидела, что внутри плотно сомкнутого цветков скрывались крошечные перламутровые жемчужины.

– Красивое зрелище, – произнесла загадочная Иктинике. – В моем краю белый шалфей цветет так. Хотела бы я когда-нибудь, чтобы ты каждую ночь путешествовала по нему, а не по Красному миру.

– Твой дом так прекрасен?

– О-о-о-о, – на ее губах расцвела улыбка. – Ты не можешь представить, насколько. Куда человеку вообразить величие мира, сотканного из вечно светлых, добрых грез? Я скажу тебе, что травы там выстилают землю будто золото, а над бесконечной равниной светит вечное ласковое солнце. Я скажу, что цветы там парят прямо в воздухе, и там нет ни болезней, ни голода, ни страданий. Я скажу, что смерть обходит это место стороной.

– Ты описываешь рай, – мягко сказала я. – В моем понимании.

– Возможно. Но тем не менее, каждый человек способен попасть туда до того, как умрет, в том числе в своих снах. Каждый, – она печально покачала головой. – Но не ты. Пойдем со мной.

Она потянула меня за руку, и мы направились в самую темную часть колодца, где по полу, как блики от воды, скользили беспорядочные тени. Я посмотрела наверх, но сегодня не увидела там того слепящего света, который был в прошлую ночь. Иктинике вела меня за собой и легко переступила границу теней, слившись с ними. Идти было страшно: я не знала, стоит ли ей доверять – но она, будто прочитав мои мысли, сказала:

– С тобой ничего не случится, но думаю, ты захочешь узнать больше о том, что происходит. Потому что, в отличие от меня, он ничего тебе не рассказывает. Разве не так?

Да. Она говорила правду. Шорох был очень скрытен и не говорил всего. Я не знала его планов, не знала, что происходило, до самого конца, а потому не видела всей картины целиком. Теперь я думаю, могла бы я довериться ему так слепо или нет, но дело уже сделано, и вы знаете: не пойди я тогда с Иктинике, возможно, не сидела бы здесь, перед вами, рассказывая эту историю. Однако я пошла...

Я окунулась в пограничье теней с тихим шелестом, похожим на трепет тяжелых одежд под ударами ветра или на вздох. Сначала нас обступила кромешная тьма, и только блики, какие бывают под водой, медленно плыли перед нами. Невольно, я крепко сжала руку Иктинике, не желая оставаться в этой тьме одной. В тот миг я подумала, как сильно мне не хватает Шороха рядом. Все свои страхи, все свои кошмары я привыкла разделять с ним и прятаться за его спиной, надеясь, что он защитит меня. Теперь же я оказалась здесь совсем одна. Страх темноты был одним из тех, что преследовал меня с самого детства, и теперь мне нужно было противостоять ему самой.

– Видишь вдали сгусток еще большего мрака? – вкрадчиво спросила Иктинике, и голос ее послышался мне ломаным и шипящим, странно неприятным, похожим на скрип ногтей по грифельной доске.

Меня передернуло. Я вгляделась перед собой и увидела очертания ее силуэта. Показалось ли мне, что глаза ее мерцали двумя маленькими белыми точками, едва заметными, такими тусклыми, что их почти было не видно в сгустившейся темноте?

Я не чувствовала земли под ногами: странно, но правда не могла сказать, какой она формы и твердости, упругая ли, мягкая ли или напротив жесткая, как камень. Я делала шаг и не ощущала пройденного расстояния. Расстояние здесь вообще словно отсутствовало, притом область тьмы, о которой говорила Иктинике, все равно становилась ближе и ближе к нам.

Вдали прогремел гром. Небо где-то там, справа и сзади, за моей спиной, озарилось поразительно медленной вспышкой молнии. Электрический разряд рассек бесконечно черное пространство, а потом померк. Он не осветил лица Иктинике. Она так и осталась темным силуэтом передо мной, высоким и неожиданно корявым, не менее жутким, чем кокипха, о которых говорил Шорох.

– Смотри, – прошептала она, и в воздухе это слово кануло эхом, будто камень, упавший в воду с большой высоты.

Я послушно вгляделась.

Тьма приближалась к нам, а мы – к ней, и я не успела задуматься, как так вышло, но уже стояла на краю каменистого обрыва. Оглядевшись, я увидела, что он был отнюдь не природной скалой, а огромным высотным зданием, будто разорванным чьей-то гигантской рукой пополам. Внизу, в груде обломков, на головокружительной высоте от нас раскинулся необозримых размеров город. Улицы были и знакомы, и незнакомы одновременно. Я узнавала в них что-то родное, то, что видела каждый день – и в то же время он был нечто неуловимым, подобным собранной воедино модели каждого города земли. Вдали высились небоскребы, пронзая шпилями и башнями темные тучи, озаряемые багровым светом. Тут и там чудилось неясное движение, хотя я не видела ни людей, ни животных, ни птиц, будто город сам был живым, как цельный организм, разрозненный в то же время на множество паразитирующих на его огромном теле существ. Я вспомнила слова Шороха. Эти существа могли притворяться живым и неживым, человеком или предметом, и значит, сказать точно было нельзя, нахожусь ли я в здании обыкновенном или потустороннем – и представляющем из себя единое создание. Иктинике стояла рядом. Холодный, замогильный ветер трепал ее черные волосы. Она надела капюшон и посмотрела перед собой, не отводя взгляда. Разумеется, она видела то же, что и я: кроме панорамы живого города, потонувшего в красных туманах и озаряемого только вспышками молний, там был только Красный Человек.

Титанический размеров фигура, убранная в алые одежды, с закрытым в капюшон лицом, которое я помнила еще маленькой, но память эта была размытой, как если бы я смотрела сквозь толстое мутное стекло в темноте, он шагал по городу кошмаров – впервые увиденный мной в своей ужасающей, фантастической, страшной красоте. Он был полностью подобен человеку, сокрытому под множеством покровов. Одежды плыли за ним, как под водой, с таким замедление, что скользили следом словно щупальца глубоководного чудовища. Пораженная величием своего врага, я отступила дальше в тень, и тень спрятала меня, позволив наблюдать за Красным Человеком. Тем не менее, я не чувствовала себя в безопасности.

– Вот он, – тихо сказала Иктинике. – Тот, кто сейчас управляет Красным миром вместо Шороха.

– Он выглядит как настоящий бог.

– Или как настоящий монстр, – серьезно заметила она. – Соня. Он, конечно, зло, как и всякое существо из этого мироздания, но если Шорох противостоит ему, это не значит, что сам он – добр.

Я настороженно перевела взгляд на нее.

– Что ты имеешь в виду?

Иктинике повела рукой в сторону города и указала на него широким жестом.

– Что ты видишь кроме него?

Это было просто.

– Город.

– Город, тебе неизвестный и сотканный из множества других городов, – подтвердила она. – Таким может стать твой родной дом, Соня, если Шорох завершит поиск всех артефактов и, поглотив их, сможет побороть Красного Человека.

Я нахмурилась, непонимающе отступила от Иктинике. Тогда еще я не верила ей. Тогда еще сомневалась.

– Хочешь сказать, он способен...

– Уничтожить твой мир или превратить его в часть своего царства, как он поступил когда-то с тем миром, что был на месте этого? Конечно. Конечно же, да. Иначе я бы не обратилась к тебе, пока ты спишь и он не может нас слышать.

Этот мертвый, страшный мир живых предметов и хищных зданий не может стать миром моим, никак!

– Здесь же никого нет, – прошептала я. – Ни людей. Ни...

– Все они мертвы, – печально ответила Иктинике. – Ведь жителям Красного мира нужно чем-то питаться. Теперь они медленно проникают в ваш сквозь сны и, если Шорох действительно заполучит свои силы...

– Что станет с моими родителями? – я не верила ни себе, ни ей, но губы сами произнесли это. – Что станет с Евой? Со мной?

Вместо ответа Иктинике еще раз взглянула на Красного Человека, бредущего по погибшему городу, населенному зловещими подданными, и побрела обратно, в густую тьму.

Уже в колодце, под светом жемчужного шалфея, покойным и умиротворяющим, заметив, как я подавлена, она положила руку на мое плечо и сказала:

– Можно исправить это и предотвратить, не навредив ему. Я знаю, ты привязана к нему. По-человечески сильно и честно, как умеют это только люди, ты любишь его, но нельзя полюбить злого бога без последствий, Соня.

– Я не могу и не хочу думать, что это правда.

– И я понимаю тебя и даю время, чтобы ты разобралась во всем сама, – мягко кивнула Иктинике. – Узнай о нем больше сама. В человеческой истории память о нем сохранилась. Для этого запомни его истинное имя – Хейока, но никогда не произноси вслух из мира живых: так он все поймет, а поняв, что ты встречалась со мной, сделает так, что противостоять злу, творимому им, больше не сможем...