Сноходец

Как и в тот раз, когда я вывалилась из ломбарда, едва спасшись от ужасающих его обитателей, на двери за мутным стеклом белела табличка: "ЗАКРЫТО". Ломбард выглядел так, будто был заперт давным давно. Мимо нас равнодушно шли прохожие, не обращая внимания на взъерошенную девушку в косматой коричневой дубленке и высокого мужчину с холеными черными волосами и в черном же пальто. Помявшись у порога, я вздохнула:

– Ну вот, видишь? Получается, придем сюда в другой раз, а пока отыщем дру...

Шорох молча взял меня за руку и широко зашагал с главной улицы между домов. Без единого звука, прямо как в Красном мире, где человеческий облик он не носил. В тот миг я испытала непередаваемое чувство дежа-вю и даже заулыбалась: как же соскучилась по моему настоящему Шороху! Как мне порой не хватало его молчаливой многозначительности!

Улица с ее шумом, проезжавшими мимо машинами и безразличными к нашим тревогам горожанами осталась позади. Тем не менее, я тревожно заозиралась, когда Шорох подошел к одному из темных окон и, очертив круг рукой возле своей груди, нырнул за пазуху пальто и достал оттуда пистолет.

– Что ты творишь? – прошептала я. – Немедленно спрячь! В нашем мире запрещено расхаживать с огнестрелом!

– Будто я не знаю, – огрызнулся Шорох, – но у меня нет выхода.

– Где ты его прятал вообще?!

Вместо ответа он перехватил ствол поудобнее и, примерившись, ударил тяжелой костяной рукоятью по старой оконной раме. Послышался тихий треск, Шорох ударил снова; судя по всему, с такой-то силой он просто сорвал шпингалет, и в комнате послышалось металлическое бряканье. Затем Шорох выбил окно локтем, и то легко поддалось, открывшись внутрь с тихим скрипом.

– Вот, собственно, и все, – проворчал он и первым без труда залез на подоконник, исчезнув в темной комнате.

Был – и пропал. Я с тревогой вгляделась туда, привстав на цыпочки. Ему высокий первый этаж был нипочем, но мне предстояло попотеть, чтобы подтянуться на руках и забраться внутрь. Впрочем, спустя пару мгновений Шорох показался вновь и протянул ко мне руки.

– Давай-ка, митхава, я помогу.

Он подхватил меня под мышки и поднял как котенка. Я придержалась за его плечо. Еще секунда – и вот я уже внутри, в темной, пыльной, затхлой комнатке, которую, похоже, видела в приоткрытую дверь за спиной Зильбера.

Это здесь в прошлый раз кого-то выворачивало наизнанку. Это здесь в запертую дверь ломилось множество человечьих рук. Это здесь было что-то, отчего я бежала сломя голову в паническом ужасе. Поежившись, я молча прижалась к Шороху плечом, сплетя с ним пальцы. Он слышал, как бешено заколотилось мое испуганное сердце, потому что мягко поглядел снизу вверх и, поцеловав в лоб, пригладил волосы большой теплой ладонью:

– То страшное пряталось в этой комнате?

Я кивнула. Он молча, многозначительно кивнул и прошелся вдоль стены с высоким стеллажом, заставленным множеством самых разных предметов: коробок и коробочек, пластиковых корзин, закрытых контейнеров, картонных упаковок, лотков с мелочевкой, от гвоздей и гаек до дешевых колец, брелоков и серег, зачастую врассыпную, без пары. Шорох походя захватил один из лотков и с шумом встряхнул его: внутри пересыпались медные грязные монеты. Я с надеждой посмотрела на него.

– Нужной здесь нет. А там что? – он ткнул пальцем в сторону коридора и дальней комнаты, и я, вытянув шею, в темноте едва разглядела мутную перегородку из грязного пластика.

– Так это и есть тот самый стол Зильбера и приемная, куда все приходят с улицы, чтобы сдать в ломбард всякое, – прошептала я, не желая говорить здесь громко. Вдруг кто-нибудь или, хуже того, что-нибудь, услышит. – А нам ничего не будет за незаконное проникновение?

Шорох задумчиво поглядел на меня сверху вниз, будто прикидывая, совсем я сошла с ума или только притворяюсь, и ласково потрепал по макушке, а после углубился в поиски.

Пока он искал монету, я тоже осмотрелась. Комната была грязной, ремонта в ней давно не делали. Обои сползли со стен, по углам виднелись следы тараканьего помета, мебель, ободранная и старая, нуждалась кое-где в серьезной починке. Здесь и стояли разве что огромный стеллаж, закрытый шкаф напротив, продавленный синенький диван, покрытый крупными пятнами бурого цвета – такими неприятными, что на нем не хотелось сидеть, и письменный стол из ламинированной фанеры, на котором были кипой свалены разные бумаги. Шорох остановился у них и взялся просматривать, лениво листая стопки. Я снова замерла против коридора.

Он был длинным и темным, узким, как горло, и странным образом его кривые стены казались мне гибкими и подвижными, словно глотка гигантского чудовища, в чей пищевод мы так неудачно угодили. Что-то в нем не давало мне покоя. Что-то в нем казалось живым.

Чем был Зильбер на самом деле, прячась в теле обыкновенного взрослого мужчины, рохлистого, как тесто, с бегающими пронырливыми глазками, с обрюзглым, неухоженным лицом? Что пряталось в нем? Я обернулась и посмотрела на Шороха. Меня коснулась неприятная мысль. Чем Зильбер, Лида или моя тетка отличались от Шороха, если все они были только чужаками в чужих телах? Взаправду ли он желает мне добра, или я просто стараюсь убедить себя в этом? Или Иктинике, привидевшаяся этой ночью, права?

– Иштима, – Шорох мягко опустил ладонь мне на плечо и склонился ближе, так что я услышала его дыхание у себя на щеке. – Поди сюда. Только не пугайся.

И я пошла за ним. Он подвел меня к огромному старому шкафу. Из-под дверцы торчал край какого-то материала: я пригляделась, то был кусок красной шерсти, может быть, шарфа? Шорох прижал к губам указательный палец, и я несколько раз кивнула. Ясное дело, шуметь нельзя. Он взялся за медные ручки, встал напротив, а я по привычке уже пристроилась за ним. Раз, два, три. Шорох распахнул двери.

Как в гробу, поставленном к стене, в шкафу, совершенно пустом – ни одной вешалки, никаких полок – стоял Зильбер. Руки он сложил на груди крестом, будто покойник. Голову откинул немного назад, выкатив живот и два подбородка. Кожа его была сизой, как если бы он взаправду был мертв. Плотно сомкнутые глаза с мучнистыми веками казались такими маленькими на одутловатом лице. Я увидела моментально то, что искал Шорох. Во рту у Зильбера, зажатая между губами, была наша монета.

– Я же говорил, она тут, – едва слышно пробормотал Шорох.

– Что будем делать? – у меня похолодели руки. Спину прошиб холодный пот. – Как мы ее заберем?

Но он не ответил. Задумчиво пройдя взад-вперед Зильбера, он пытливо вглядывался в помертвелое лицо и неподвижное тело. Я отступила дальше. Мне не давал покоя вопрос, был Зильбер мертв, когда я пришла к нему с монетой, или умер после? От мыслей этих затошнило, разболелась голова. Из шкафа разило формалином; приложив тыльную сторону ладони к носу, я вдыхала запах мыла и собственной кожи. Хотелось открыть окно, впустить сюда холода и снега, свежего воздуха. Я шагнула к нему, но Шорох молча остановил меня, положив на плечо руку, и покачал головой.

Один взгляд на Зильбера – и я поняла, что мы в беде. Раньше он полулежал в шкафу, теперь – стоял.

– Нельзя шуметь, – одними губами медленно произнес Шорох. – У него чуткий слух.

У всякого покойника слух чуткий. Так говорилось в фольклоре, который я так усердно зубрила весь прошлый семестр. Интересно, что народные поверья спустя несколько столетий получили научное подтверждение. Исследователи выяснили, что слух – последнее чувство, которое покидает нас перед самой смертью. Провели эксперимент с электроэнцефалографией и доказали на пациентах хосписа: даже теряя сознание, человек продолжает до последних секунд жизни реагировать на окружающие звуки, притом разница между больным и старым испытуемыми и молодым и здоровым была почти незаметна.

Шорох протянул руку вбок и щелкнул пальцами. Звук этот разнесся по затхлой, пыльной комнате, и был громче выстрела. Я вздрогнула и стала на месте совсем неподвижной, потому что Зильбер опустил задранную голову и двинулся со своего места.

Меня осторожно взяли за локоть. Я скользнула в сторону. Под ногами был затертый линолеум, а под ним – старые доски: оставалась надежда, что они не скрипнут в ненужный момент. Зильбер вытянул вперед обе руки. Пальцы они расставил пошире, собираясь ловить нас, вторженцев в свой ломбард. Шорох с интересом проследил за покойником с нашей монетой во рту, и за тем, как тот застыл на месте, где послышался щелчок.

Тогда я и заметила, что за Зильбером из шкафа протянулась какая-то тряпка. Она упала на линолеум сырым противным комом, а потом стала разворачиваться с каждым шагом. Оказалось, то был красный шарф, длинный, как веревка. Один его конец терялся в задней стенке, второй – в толстой зильберовой спине. Шарф шарфом только казался, мне достало ума и наблюдательности это увидеть. Он с Зильбером будто сросся, как срастается пуповиной мать с ребенком. Я видела рваную дыру в старом пуловере, будто Зильбер был не больше чем куклой на веревочке, и веревочку ту вшили ему в спину, под кожу.

Шорох протянул руку вправо и похлопал в ладоши.

И тогда я узнала, что за игру он затеял с покойником из ломбарда. Разумеется, это были жмурки.

Жмурки – древняя игра. Многие века она считается в разных культурах детской забавой. В Италии это Слепая муха, в Испании – Слепая курица. У англичан – Толчок слепца. Разные названия не меняли одинаковой сути: слепой искал зрячего, мертвый – живого. Как смерть сама представляется незрячей, ни на что не глядящей, так покойник не видит ничего после того, как уходит в долину теней. Слепота – удел недобрых покойников. Вот и Зильбер. Он ориентируется только на слух и осязание, и наша задача – сделать так, чтобы он нас не поймал.

Он с удивительной прытью пошёл туда, где услышал хлопок. Шорох ловко ускользнул от него и поманил меня рукой. Я слышала химический, острый запах формалина от Зильбера и видела массу его колышущейся, неживой плоти под дряблой тканью. Пришлось прокрасться мимо, чтобы моих шагов не разобрали. Шорох задвинул меня за спину, отступил к коридору, черному и тревожащему, и хлопнул в ладоши немного сбоку.

Зильбер шел за нами, как бык на веревочке. Красный шарф все тянулся за ним, ставший похожим на толстую вену, на развернувшуюся кишку. Он метался туда, где слышал хлопки, и хватал крючковатыми пальцами только воздух. Я вообразила, как он сжал бы ими мое горло, и мне подурнело.

Я догадывалась, как хотел поступить Шорох: где-то шарф-кишка заканчивался и должен был удержать Зильбера, как на веревке. А если мы ошиблись? Мы шагнули в коридор, я невольно коснулась руками узких стен и вздрогнула: они были мягкими и заколыхались под моими ладонями, как мокрая кожа, натянутая на каркасе.

Зильбер обратил к нам свое слепое лицо. Он понял, что в узком коридоре мы будто в ловушке. Уйти нам некуда, кроме как в зал, а до того он нас схватит. Зильбер, которого мы приманили туда, надвинулся на нас.

Было бесполезно теперь хранить тишину.

– Назад, Соня! – шикнул Шорох. – Живее!

Коридор будто сузился. Теперь в нем мне было почти не развернуться. Я едва сделала это и боком продвинулась к слабому свету впереди. Шорох еле протискивался следом. Там, где шел покойник, коридор расходился в стороны, зато нас сдавливал и сжимался вокруг, будто пытаясь остановить.

– Ты знаешь, – задыхаясь, выпалила я, – что я боюсь замкнутых пространств?

– Да, – хмуро сказал Шорох, – еще бы! Ты...

Он не договорил: застрял накрепко, приняв Зильбера плечом и боком. Тот живо бросился, наконец догнав свою жертву. Послышался рык, затем нечеловеческий рев; Шорох застонал от боли – ему в руку впились ногтями, сводя кожу до крови. Я почти не видела, что было, но поняла: Зильбер повис на нем, пытаясь дотянуться до горла и разорвать его. Продвинуться вперед я больше не могла – коридор меня не пускал. Он сжимался все теснее и теснее, дышать было невозможно. Я раскашлялась, меня сдавило так, что костям стало больно. Шорох извернулся и взял Зильбера за горло мертвой хваткой, а второй рукой ловко выхватил из сомкнутых челюстей монету.

В тот миг, как он это сделал, жуткий владелец ломбарда открыл свои белесые мертвые глаза.

Все, что было до этого мига, казалось легкой прогулкой. Мертвец будто взбесился. Он бросился на Шороха, яростно клацая зубами. Он брызгал слюной; плоть расползалась у сноходца под пальцами, становясь мягкой, как воск. Шорох, сжимая в руке монету, отчаянно выкрикнул:

– Соня, соберись! Надо уходить!

– Не могу... – выдохнула я, пытаясь протолкнуться в крошечное пространство впереди. – Стены... смыкаются...

– Они сомкнутся насовсем и будут нас переваривать! Мы должны... что-то... предпринять...

Он пыхтел и отдувался, сражаясь с Зильбером. Тот яростно щелкал зубами прямо у его лица.

– Но что?! – вскричала я в панике.

Сомкнутся насовсем? Переваривать?! Нет. Нет, только не это! Застрять в каком-нибудь тесном пространстве, откуда нельзя выбраться – один из самых больших моих страхов.

– Не... теряй... головы!

Легко сказать! Я прижалась к его спине, согнувшись, потому что стоять в полный рост уже не могла. Стены сдавили Шороха так, что я услышала, как трещат его кости. Он простонал:

– Любые места Красного мира вроде этого, существующие в вашей реальности, имеют обязательную точку разрыва.

– Как ее найти?! – я уперлась рукой в стену, но та давила, как тиски. Остановить ее было невозможно.

– Никак! – выкрикнул Шорох сквозь рык обезумевшего Зильбера. – Ты не ищешь ее. Ты открываешь двери из одного мира в другой. Сделай это, Иштима!

– Я?!

– Конечно! Я, как видишь, немного занят, – саркастично откликнулся он и яростно впечатал Зильбера в смыкающуюся стену.

– Поторопись. Ну же!

– Что нужно делать?

– Открой ее. Вообразить, что она есть, так, словно она действительно существует. И дальше...

Его голос потонул в нечеловеческом вое. Казалось, выли эти стены, эта содрогающаяся масса живой плоти, которая пыталась нас раздавить.

Как ужасна подобная смерть! В моей голове запульсировало от боли и нехватки воздуха. Мир передо мной закружился, сомкнулся до единой черной точки перед глазами. Тело беспощадно стиснули. Словно живой кокон, пространство попыталось сжаться вокруг меня, но что-то не давало стенам сомкнуться над моей головой. Это был Шорох. Он упал на колени, ему уже не хватало места, чтобы стоять во весь рост, но что есть сил удерживал стены, норовящие на нас сомкнуться.

Меня охватил страх — теперь не за себя, а за него. Зильбер, пытаясь добраться до его шеи, был уже так близко, что даже я слышала его зловонное дыхание.

Вдруг внутренний голос ясно подсказал мне: слева, внизу, и я тут же опустила ладонь, нащупав в отвратительно мягкой, колышущейся, как дряблая плоть, стене дверную круглую ручку. Не мешкая, я провернула её.

Мир содрогнулся, ломбард Зильбера издал яростный рев. В коридор хлынул квадрат яркого белого света, пахнуло холодом. Я вывалилась в это сияние, но успела схватить Шороха за руку и потянула за собой, упав в грязный снег, а затем ощутила, как что-то теплое и большое рухнуло поверх меня.

Мы лежали в подворотне у кирпичных стен дома, где на первом этаже и был ломбард Зильбера. Здесь не было ни одного окна, так что увидеть, что творится теперь внутри, мы не смогли бы. Пару мгновений Шорох совсем не двигался, и я встревоженно позвала его, пытаясь сбросить его с себя — тщетно! Он слишком тяжелый. Наконец, он поднял голову и устало посмотрел на меня.

— Вот и всё, — сказал он, медленно подымаясь, и подал мне руку. — Я же сказал, мы это сделаем.

— Что это было?! — меня колотила дрожь. Шмыгнув носом, я молча прижалась к Шороху: он крепко обнял за плечи и потерся щекой о макушку. — Из нас едва органы не выдавили, как пасту из тюбика!

— Пойдем, взглянем, что там с нашим злобным ломбардом, — перебил Шорох и повел меня к окну.

Хотя мы выбили его, но теперь оно было по-прежнему накрепко заперто. Сквозь темные мутные стекла мы хорошо видели, что было внутри. Коридор из угрожающей ловушки снова стал казаться неживым. По полу волочился красный шарф. На конце за ним тащилась какая-то бесформенная куча, похожая на гору старых тряпок. Только приглядевшись, я увидела, что это был Зильбер. Оставшись зажатым между стен, ему, беспомощному и мертвому, переломало все кости. Он был больше похож на сдутую надувную фигуру, чем на настоящего человека. Шарф поволочил его в глубину шкафа, и тело Зильбера медленно вползло туда. А потом дверцы захлопнулись сами собой, подняв в воздух тучу пыли.

— Ничего, — пробормотал Шорох. — Его там поправят, как надо. Иначе кто станет владельцем ломбарда Зильбером, как не сам Зильбер?

— Он был мертв, — шепнула я, положив ладонь себе на лоб. Поверить в это было трудно, но я все видела своими глазами. — Им управляли живые предметы...

— Да, живые предметы из Красного мира. Потому что когда-то Зильбер, как и ты, мог бродить по нему в своих снах, но, видимо, забрел куда-то не туда, — сурово сказал Шорох. — Ты спрашивала, что будет, если попасть в беду в кошмарах: можно ли, умерев в них, умереть и наяву? Так вот смотри. Бывают случаи гораздо страшнее смерти.

Я хмурилась, опустив взгляд и слушая его, и встрепенулась, когда на снег, грязный из-за того, что смешался с лужами, упало несколько капель крови — такой же, как моя цветом, и оставшейся алыми крупными кляксами у нас под ногами.

— Он руку тебе ранил, — вспомнила я и осторожно потянулась к ней, но Шорох её лишь отдернул.

— Не здесь.

— Тогда пойдем домой, здесь недалеко.

И мы покинули место, которое я надеялась больше не увидеть никогда.