Сноходец

Конечно, в ту ночь мне показалось, что привычный мир, в который я верила и который, надеялась, знала, вмиг разрушился и обратился в нечто иное, куда более пугающее; и так и было: прошло много лет, но с тех пор другим для меня он не стал. Я все еще помню, как во рту пересохло; как вспотели ладони, как гулко забилось сердце, показавшееся чужим. Я помню, что комната потеряла всякие очертания и чёткость, и размылась, будто акварельная клякса, и только Шорох, как ни в чём не бывало, холодно улыбался напротив. Я помню его глаза. Из-за собственных непролитых слёз мне показалось на его нечётко видимом лице, что глаз этих гораздо больше, чем человеческая пара, и они мерцают тусклым алым светом, будто драгоценные рубины...

— Хейока так легко признался тебе, что он — бог? — спросил Аарон Блу, пытаясь спрятать свою улыбку под морщинистой рукой в старческих пятнах. – Да, это на него очень похоже...

Соня иронично улыбнулась и пожала плечами.

***

— Ты — бог?! — вскричала я, забыв о том, что в соседней комнате мирно спят родители. Шорох, встрепенувшись, шикнул и приложил палец к губам. Я запустила пальцы себе в волосы, затем сгорбилась и, уронив локти на колени, повторила уже безо всякого вопроса. — Чтоб тебя, ты — бог...

— Технически, — уклончиво сказал он. — Но в меня уже так давно никто не верил, что я думал, обо мне позабыли! А забытый бог — существо особое. Он вроде есть, — Шорох тяжело, мрачно хмыкнул, — и его словно нет.

— Ты — индейское божество, управляющее кошмарными снами! Чего еще я о тебе не знаю?! — яростно зашептала я, выпрямившись. – И если все так, отчего ты столько лет терзал меня этими чертовыми ночными ужасами, если мог так просто, по щелчку пальцев, заставить каждую эту свою тварь отстать от меня. Как там их...

– Кокипха.

– Да, именно! Так какого черта?!

— Не кричи на меня, — с достоинством заявил Шорох, вскинув подбородок и выпрямившись с видом попранной добродетели. — Что ты так завелась? Было бы трудно всё это объяснить, будучи немым, да и потом, сама подумай. Сперва ты была совсем еще ребенок, и знать это было вовсе ни к чему! После, конечно, мы сблизились достаточно, чтобы я обо всем рассказал, но пойми, это не те самые безопасные знания. Я скрывал их, потому что так было безопаснее. Так, я думал, тебя не будет искать Красный Человек. Так, мало-помалу, ты, может быть, забыла бы обо мне и потихоньку, я надеялся, покинула Красный мир навсегда, ведь долгие годы тебе до меня не было никакого дела. Ты вообще думала, что я тебе... — вдруг он запнулся и, помолчав, сказал, понизив голос. — ... снюсь.

Я вспомнила: нельзя произносить вслух, что в него не верю и он ненастоящий, иначе... Ну что иначе случится? Он пропадет? Исчезнет? Умрет? Я схватила его за запястье, и от неожиданности он округлил глаза.

— Послушай, а ты можешь заболеть?

— Обычной болезнью меня с ног не свалишь, — уверенно ответил он и тут же задумчиво потер шею. — Но были случаи, когда и боги болели. Например, волчий бог Итхаква, всеотец чудищ, порождаемых его проклятым семенем, был тяжко болен оспой, и оспины те навсегда изрыли его лицо, потому что в то время её привезли из-за большой воды переселенцы. Заразу подхватило столько племён, и от неё погибло столько людей, что вместе с ними заразились даже боги, а он решил забрать часть смертей с них на себя. Все же не настолько он безнадежен, как другие считают, да... В общем и целом, мы создания благородные и тяготы своих смертных чад привыкли с ними иногда разделять.

— Понятно. Значит, в эпидемию гриппа ты — обычный среднестатистический мужчина с насморком и кашлем.

— Не преувеличивай, всё не настолько печально, — он усмехнулся.

— Значит, заболеть чем-то для тебя всё же проблема. А что насчёт... ну... — я замялась, поёжилась. — ... смерти?

— Могу ли я умереть?

Шорох задумался, отвел потускневший взгляд, будто вспомнил о чем-то мне неведомом и непонятном; тусклый блик от ночника упал на его смуглое лицо. Глаза вспыхнули алым, затлели там рубиновыми угольками, у самых зрачков.

— Убить бога — дело непростое, — наконец, сказал он. — Но возможное. Не всякого бога убить легко; не каждого можно убить навсегда. Понимаешь, о чем я?

Я не понимала до конца, но кивнула, настороженно хмурясь. Шорох, помедлив, продолжил:

— Случаи бывают разные. Некоторые боги гибли, когда исчезало то, чем они владели и частью чего были. Бог бизонов, священный татанка, Ванаса, исчез, когда белые истребили бизоньи стада. Высохла река или изрыли её, и божество этой реки гибнет вместе с ней. Так это и происходит. Что-то исчезает, это забывается, перестает быть частью предметного мира... и энергия, воуаш-аке, рассеивается тоже. Так случается и когда богу говорят, что... — он смутился, запнулся, молвил тише. — Ты сообразила, что именно, да?

— Но если в этого бога не верят...

Он шикнул, сердито подобравшись. Я выразительно посмотрела ему в глаза и после долгой паузы закончила:

— ... если так случается, что сотня людей в него верит, а один — нет, о чем постоянно всем твердит? Разве это обрекает бога на смерть?

— Вовсе нет, — пробормотал он. — Но и глубина веры у всех тоже разная. Жили бы мы раньше, когда люди трепетали при звуке моего имени и украшали типи ловцами, чтобы я в своих бесшумных мокасинах, со свитой верных хашúликута, кошмаров и сновидений, прошёл мимо их жилищ и никого не тронул и с собой не забрал, и ты узнала бы, что будет с тем, кто осмелится проявить неуважение и выразить словами, что в меня не... ну, ты поняла. Только не произноси это слово вслух, ясно?

Я кивнула, с сочувствием положив ладонь ему на плечо. Он лишь боязливо поморщился, осунулся, опустил взгляд.

– Времена меняются. Мне самому тошно видеть, кем я стал. И если бы ты спросила, чего сейчас хочет от меня Красный Человек и те, кто ему служат, я бы ответил тебе – наверное, моей смерти или вечного скитания бессильной, померкшей тенью былого величия. Они ненавидят меня и желают, чтобы я пребывал в забвении, сколько длится само время. И так было долгие годы, сложившиеся в столетия, прежде, чем...

– Я не повстречала тебя, – перебила я шепотом и округлила глаза.

– В самую точку, уо-техила, – улыбнулся Шорох и щелкнул пальцами. – Угадала.

Я смолкла, как следует обдумывая его слова. Была наша встреча случайностью или предзнаменована чьей-либо волей?

– И все же думаю, – помрачнел вдруг Шорох, – что не так уж я им безразличен, пускай сейчас настолько по сравнению с ними слаб, что даже тягаться со мною больше незачем. Зачем-то же они открыли на нас охоту. Очевидно, не только для того, чтоб избавиться от меня раз и навсегда, иначе они могли бы сделать это и во времена похуже, когда жизнь во мне едва теплилась – а такие времена бывали. До тебя...

– Хорошо, ладно, – я нахмурилась, выставила ладони вперед. Глубокая морщина между бровями на лице у Шороха тут же разгладилась, и он ласково подался ко мне, так что пришлось упереться руками ему в грудь. Я покраснела, кашлянула, легонько оттолкнула его. С таким же успехом я могла пытаться сдвинуть с места скалу. – Давай думать, ответ явно лежит на поверхности.

И что-то подсказывало мне, что Шороху он был давно известен, просто он им делиться со мной не собирался.

– Известно мне немногое, но исходя из того, что есть – видимо, искать тебя начали после того, как мы повстречались.

– Близко, – сознался Шорох. – Но я бы присовокупил к этому некоторые условия.

– Так расскажи мне о них!

– Ну, что ж, я могу тоже лишь догадываться, не зная точной правды. Будучи ребенком, ты блуждала в мире кошмарных грез и попала в поле зрения Красного Человека, пожелавшего тобой завладеть. Чем именно ты привлекла его внимание, не уверен, но даже я с эхом своей прежней силы ощутил впоследствии, спустя много лет, когда ты выросла, что есть в тебе что-то такое... – он задумчиво смолк, искоса окинул меня долгим взглядом. – Что-то мне давно знакомое, как ветер в тех местах, откуда я родом. Понимаешь, о чём я?

Я не понимала и в темноте серьезно спросила:

– Зачем ты спас меня еще ребенком?

Шорох задумчиво пожал плечами, сгорбился. Холодный лунный свет красиво озарял его смуглое широкое лицо с высокими скулами, с тяжелыми, нависшими гладкими веками. Он прикрыл ими взгляд и посмотрел сквозь меня, сквозь целое пространство перед собой, будто видел что-то недоступное человеческому взору.

– Почем мне знать. Я встретил тебя случайно. Одинокую девочку на склоне, маленькую тень под багровым лучом, бьющим из-под капюшона Красного Человека, ребенка, замершего в этом кровавом свете. Огромная тварь стояла против тебя, готовясь сделать нечто настолько страшное, что я не сдержался и не стал ждать, что именно с тобой будет – и в одном порыве решил противостоять ему. Не знаю, что двигало мной. Обычно долгие годы я просто наблюдал за тем, как он шагает по просторам мира, созданного мной из отражений чужих миров: эта ужасающая алая тень, этот призрак, это чудовище. Что он такое, мне неведомо, но, – Шорох запнулся. – Знаешь ли, Соня. Не все боги умерли в те дни, когда я лишился своих сил. И не всех коснулось забвение. Некоторые из них адаптировались и сумели выжить в переменчивом мире и новом времени. И те, кто сделал это, очень не хотят, чтобы я обрел прежние силы, настолько, что готовы убить меня. Для этого им нужны предметы, о которых ты уже знаешь, и мы с тобой обязательно поговорим о них, но не сейчас. Сейчас, – он перешел на шепот и встал, скользнув к окну, – лучше бы избавиться от лишних ушей.

Не успела я опомниться, как он стремительно встал и скользнул к окну. Одним рывком он отдёрнул шторы в стороны, и тотчас за окном замелькали неясные тени. Я увидела странное месиво тел, сплетения множества рук, рты и глаза, мелькающие в дымной ночной мгле. Смешавшись, отражения комнаты раскололись на множества отражений более мелких и хлынули за края оконной рамы, разбегаясь, словно вспугнутые сороконожки.

– Ах вы твари, – тихо сказал Шорох и налег на стекло, упершись в него ладонями. – Мерзкие шпионы!

– Что это было? – со страхом спросила я, отпрянув у себя на кровати и прижав к груди одеяло, будто могла спрятаться под ним ото всех потусторонних сущностей.

– Зеркальницы. Порождения Красного Мира, тени в зеркалах, живущие своей жизнью отдельно от отражаемых хозяев! – презрительно сказал Шорох. – Их существует великое множество, ровно столько, сколько они успеют отразить за свой долгий век предметов и существ. Они охотятся на любых живых существ, их цель – утащить хозяев отражения в зазеркальный мир. Выдать их может простая вещь: они повторяют движения с замедлением на пару едва уловимых мгновений.

– То зеркало из моего сна! – воскликнула я.

– Да, верно. Если помнишь, там ему удалось нас схватить, но в Красном мире, еще и со мной в качестве помощника, тебе не грозила смерть. Если же попасться зеркальницам здесь... – он смолк и задумался. – Что им было нужно? Они подслушивали нас.

– Кто-то хочет узнать, что мы будем делать дальше. После того, как ты объявился вне Красного мира.

– И могу сказать, нас ждут только неприятности. – Шорох поморщился. – Что хуже всего, я не могу уснуть, Соня, и во снах своих тебя не спасу, если тебе привидится кошмар. Но в Красный мир уйти тебе не дам.

– Я могу не спать, – храбро откликнулась я, однако он мягко, раскатисто рассмеялся, и от смеха того по моей спине пробежали мурашки.

– Уо-техила, душа моя, что за глупости? Вы, люди, без сна долго не протянете. И потом: чем меньше спишь, тем более уязвимой для кокипха становишься. Нет, ложись. Уже слишком поздно. За плечами у нас тяжелый разговор, а впереди – разговоры ничем не легче этого, так что устраивайся получше, митхава, и пока ты отдыхаешь, я покараулю твой покой.

Я с сомнением оглядела его с головы до ног, покуда он устраивался против меня на постели. Он с удобством откинулся на подушку, вытянувшись во весь рост, и очевидно, моя кровать оказалась ему ожидаемо мала, так что ноги он, скрестив в лодыжках, свесил на пол.

– Ну что ты, – поторопил он и гостеприимно раскинул руки, будто для объятий, – я, неспящий, и то настроился! У тебя такая мягкая кровать. Самое то для сладкого сна, а?

Замешкавшись, я все же подошла ближе и неторопливо встала между его длинных ног коленом, а затем оперлась о живот и кое-как устроилась поверх груди головой. Он занял всю кровать, так что места мне совсем не осталось. Можно было сказать, чтобы шел к себе или устроился в кресле вон там, в углу комнаты, но втайне я не меньше него желала вот так полежать в теплых объятиях друг друга. Едва оказавшись в его руках, я расслабилась. Это были прикосновения существа давно мне знакомого и ставшего близким и родным. Любые сомнения и тревоги разом отступили, и меня охватил непередаваемый покой. Сладко зевнув, я поправила пижаму, чтобы она не задралась, и попыталась нащупать одеяло.

– Спи, уо-техила, спи, — басовито промурчал Шорох, и голос его гулкой вибрацией откликнулся в широкой мягкой груди прямо под моей щекой.

Повозившись, я только улыбнулась. Он  легко поднял одеяло и закутал меня, точно в кокон.

– А если меня снова попытаются забрать в Красный мир? – не сдержавшись, в конце я широко зевнула.

Шорох тихо рассмеялся и отвел волосы от моего лица, пригладив их на макушке.

– Я не сплю, митхава, никогда не сплю. И пока я здесь, и я твой, никто никогда не сделает тебе ничего дурного. Отдыхай.

Точно его слова, или голос, или он сам могли враз усыплять, я ощутила невероятное желание сомкнуть веки, точно их коснулись незримым волшебным жезлом. Поджав ноги и чувствуя под собой тепло чужого сильного тела, я крепко, крепко уснула почти враз, и знала, что мне не приснится ничего дурного – ведь он здесь и он рядом, и он защищает меня. Я верила Шороху, как никому и никогда до и после, и не нужно было ничего говорить ни ему, ни мне, но мы знали это, как истину, и как то, что наутро встанет солнце, а ночью взойдет луна: мы любили друг друга, и один без другого жить бы не смог.

Однако в одном он ошибся: той ночью мне привиделся особенный сон.