Сноходец

Холодное и пустое, место, куда я попала, не было похоже ни на что, где я бывала прежде – и где никогда не хотела бы оказаться снова. Окутанное густым белесым туманом, похожим на испарения от болот, оно было сырым и промозглым, и даже во сне мои кости заломило. Я сжалась в тонкой пижаме и медленно растерла плечи. Затем посмотрела по сторонам. Туман мешал разглядеть все как следует, однако прежде, чем увидеть, что из себя представляет это пространство, я ощутила его: чувствовалась в нем некая цикличная замкнутость, странная похожесть на тюремную камеру, на колдовской круг, и когда из седых клубов, кольцами вьющихся перед глазами, выступила мокрая каменная кладка, я поняла, чем это было на самом деле: не камерой заключения вовсе и не комнатой.

Я задрала подбородок и покачнулась, посмотрев в головокружительную высоту и круг белого света где-то там, далеко наверху. Как это прежде я его не заметила? То был колодец.

Черт возьми, как я здесь оказалась? Шорох же обещал, что не будет никаких бед со снами, пока он меня караулит! Но это место выглядело так, будто я снова попала в переплет. Поежившись, я робко вытянула руки и пошла вперед, совсем как человек, шагающий наощупь. Босые ступни жгло ледяными камнями, покрытыми мхом и все еще скользкими, будто по ним совсем недавно струилась вода. Спустя некоторое время я добралась сквозь туман до стены и коснулась ее, заметив под пальцами шероховатые выбоины. Они были похожи на длинные полосы, оставленные острыми лезвиями, но разглядеть их было толком невозможно. Стена была покрыта густым ковром из серебристого плюща, которым колодец зарос. Вместе с ним было и другое растение с более тонкой лозой и резной узкой листвой, и нераскрытыми белыми бутонами, красиво покачивающимися в этих точеных ложах и похожими на печальные весенние колокольчики, усеянные росой. Стоило подумать об этом, как цветы взаправду при движении – мне неясном, ведь здесь не было ни ветра, ни сквозняка – будто вздохнули, и послышался тонкий мелодичный звон, как если бы ребенок нежно коснулся клавиш ксилофона. 

– Тебе по вкусу мой маленький сад? – вдруг спросили позади.

Голос был женским. Я подскочила на месте и резко развернулась, рискуя поскользнуться на камнях. Все естество мигом охватил панический ужас: в моих снах ничто никогда не бывает хорошим и дружелюбным, кроме разве что Шороха – и где его носит, раз я снова в беде?! Он же обещал, что сегодня не будет кошмаров! В нескольких шагах от меня, в красиво стелющемся тумане, под покровом черной накидки, стояла высокая тонкая женщина с лицом, скрытым под глубоким капюшоном. Фигура ее не выглядела угрожающей, но и доверия не внушала. Я с подозрением прищурилась.

– Кто вы такая?

Она медленно шагнула вбок, скучающе склонив голову к правому плечу, и в голосе ее не было ничего, кроме усталости и странной теплоты:

– Так тебе нравится мой сад?

Оправившись от первого испуга, я как следует осмотрелась и поняла, что глаза уже попривыкли к темноте, да и туман стал не таким густым, а потому увидела, что колодец, показавшийся сперва угрожающим холодным каменным мешком, был невероятно красив, потому что весь порос этими белыми цветами, точно жемчужной сеточкой.

И снова, стоило так подумать, цветы на стенах вздохнули, как живые.

– Что это за растение?

– Белый шалфей, – охотно ответила женщина. – Когда он распустится, получится такой красивый резной цветок, похожий на маленькую лилию. Запах настоится невероятный, душистый и свежий, совсем как у меня дома по весне. В моих родных краях. Это такой хороший, полезный цветок, Соня, и знала бы ты, как много я прежде корпела, чтобы эти бездушные камни им поросли...

– Откуда вы знаете мое имя? – смутилась я.

Женщина добродушно пожала плечами и усмехнулась, так горько, что мне стало отчего-то ее жаль. От нее было не оторвать глаз. Каждое ее движение было легким и плавным. Среди этих цветов она была что бабочка.

– Знать все или почти все на этом свете – моя забота. Здесь, в этом месте, мои маленькие слуги доносят до меня все известия подлунного мира. Не подумай, что я здесь в заточении. Я добровольно прихожу сюда, и порой мне кажется, этот старый колодец, который был прежде уродливым и сырым, а стал таким чудесным и красивым, это единственное спокойное место на перепутье мира обычного и Красного...

– Вы знаете и о Красном мире? – перебила я.

– Я знаю того, кто его создал. – Она медленно сняла капюшон и открыла свое лицо.

В тот миг я подумала, что Шорох, сколько мы с ним лет ни бродили вместе по просторам моих кошмаров, этого так и не сделал – не показал свое настоящее лицо, в то время как незнакомка доверилась мне спустя несколько минут. И это больно укололо меня чуть выше сердца.

Она была смуглой и тонкой, точно ивовая ветвь, с высокими скулами и волоокими фиалковыми глазами, такими удивительно яркими, что казались двумя драгоценными камнями. Она была как родная сестра похожа на мужчину, в руках которого я заснула и который звал себя Лунем, а я его – Шорохом, разве что взгляд отличался... И был куда более мягким и теплым, почти ласковым. Тонкие красивые губы, темные и яркие, едва заметно улыбались. Черные волосы, гладкие, что шелк, прятались под плащом. Хотя она была спрятана в него, я могла различить, как она сложена – прекрасная, хрупкая женщина, в которой таилась привлекательная сила элегантной хищницы. Она заворожила меня, едва взглянула, и я вдруг почувствовала себя так, как никогда доселе во снах – сразу же в безопасности.

– Вы знаете Шороха?

Она приподняла точеные брови и улыбнулась, обнажив маленькие жемчужные зубы. Мне показалось, числом их больше, чем человеческих.

– Шорох, – эхом откликнулась она. Голос ее и сам напоминал звон колокольчиков. – Какое забавное имя. Я знаю, что ты его так прозвала, но почему?

– Потому что он вечно чем-нибудь шуршит, – я рассмеялась, и она вторила мне. – То одеждой своей, то кобурой, то вообще... Сплошное шебуршание от этого несносного существа, честное слово, он не может находиться в покое!

– Чистая правда! – воскликнула она. – И так метко сказано. Кажется, подходит ему даже лучше настоящего имени.

– Лунь? Вы про него?

– Нет-нет, – она растерянно взмахнула изящной рукой. Пальцы у нее были длинными и тонкими, и я вдруг подумала – похожими на пауков-косеножек. – Нет, что ты. У такого, как он, водится много имен сопутствующих и одно настоящее, и вот настоящим его зовут....

Вдруг она осеклась и помрачнела, потупилась. Ее гладкий смуглый лоб перерезала морщина. В глазах отразилось беспокойство. Я забеспокоилась сама.

– Как? – спросила я, но она покачала головой.

– Не стоит думать об этом и говорить. Дело былое, и... он уже давно не тот, кем был прежде. А потому не стоит взывать к его старому имени, оно таит в себе остатки силы, которую призывать никак нельзя.

Я непонимающе молчала. Что она хочет сказать, на что намекнуть? Незнакомка тепло улыбнулась мне и по шажочку двинулась навстречу, сложив свои длинные красивые руки на животе. Она окинула взором колодец и круг света над нашими головами.

– Я рада, что ты забежала ко мне в гости. Давно хотела как-нибудь повстречаться с тобой, но он мешался. Путался под ногами. Никак не желал тобой делиться. – Она лукаво улыбнулась и покачала указательным пальцем. – Оно и ясно, так много чистой веры в него, так много обожания. Прекрасная девушка, которую можно долго пожирать.

Вздрогнув, я с непониманием уставилась на нее.

– Пожи...

– Он же не просто так носится с тобой, ведь это понятно? – кротко спросила незнакомка и пожала плечами. – Такие, как он, существа Красного мира, порождения его порядка и хаоса, по сути своей – истинные охотники, и привыкли своей добычей долго, очень долго питаться, чтобы от нее было гораздо больше толка. Та девушка... – она выразительно вскинула брови. – Что ты видела в доме своей тетушки; парализованное, несчастное, искалеченное создание. Ее скормили твари из Красного мира, жившей в ловце с соколиными перьями; а кому принадлежат те перья, знаешь ли ты?

Я помотала головой. Порой, чтобы добраться до истины, лучше молчать, бездействовать и ждать нужного момента, и она найдет тебя сама. Вот только действительно ли нужно ее знать, или лучше остаться в неведении?

– То ведь перья не простого сокола, а болотного луня, – печально продолжила незнакомка. – И те камни в сети ловца: ты знаешь и сама, на что они похожи.

– На глаза, – шепнула я.

– На глаза, – подтвердила она. – Разумеется, ты понимаешь, чья это страшная игрушка, и что за хищник ловит ею таких, как ты, и уже поймал ту бедняжку.

Да, я знала, к чему она клонит. Посуровев, я взглянула на незнакомку совсем иначе, желая понять, чего она хочет и почему на самом деле я проснулась в странном колодце со щемящим сердце ароматом белых цветов, пахнувших, как мое детство, как лето, как все самое светлое на земле.

– Кто ты? – спросила я твердо, и она не стала увиливать от ответа.

– Иктинике, – назвалась незнакомка. – Ты не знаешь меня, но я знаю тебя, и хорошо знаю, Соня Покойных. Да все в этих краях знают, кто ты такая! В Красном мире, во всяком случае, твоя личность широко известна. Ты – смертная под крылом болотного сокола, забава для сноходца, маленький человек страшного бога, та, кто пробудила его из небытия и вернула тень кошмаров из вечных скитаний в тот миг, как он вступился за тебя перед Красным Человеком. Ты – его жрица, его сопровождающая, его путеводная нить. Его ходящая во снах.

– Не понимаю!

– Что же тут непонятного, – лениво откликнулась она и подошла к цветам, взяв несколько из них пригоршней в свои узкие темные ладони. Не глядя на меня, а любуясь ими, она продолжила. – Твоей вины здесь нет, ведь ты не знала, кем является твой друг. А может, и не только друг. Или я не права?

Я сделалась румяной и тут же горячо перебила:

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

Иктинике хитро на меня покосилась:

– Разве? Единственное, что я хотела все это время – увидеть тебя хотя бы раз самой, посмотреть на смертную, которая стала священной пищей давно забытого бога. Ну и, конечно, мне следует тебя предупредить...

– О чем же?

– Об опасности, – ожила Иктинике, выпустив цветы из рук. – Той самой, что грозит тебе все время, пока Шорох с тобой рядом. Не находишь ли ты странным, что в твоей жизни нет ни единого спокойного сна, и каждую ночь ты путешествуешь по миру кошмаров, заходя в них все дальше, кажется, что безвозвратно?

Я не знала, кем была странная Иктинике, но она говорила вслух то, что я думала только наедине с собой. Она озвучила все мои мысли и страхи так легко, словно ей ничего не стоило считать меня, как открытую книгу, и продолжила:

– Неужели ты не боишься, что однажды ночью зайдешь с ним рука об руку так далеко, что назад дороги не будет? Неужели не боишься не проснуться однажды? Или проснуться не собой... и провести нечто из этого мира – в свой, в дом, где живешь, к ничего не ведающей, беспомощной и беззащитной семье...

По моим плечам пробежал холод. Я беспомощно взглянула на свои босые ноги и заметила, что по камням под ними стлалась та же поросль шалфея. 

– Не спрашивай, откуда я все знаю. Мне дано видеть нечто большее, чем это может сделать человеческое око.

– Но как ты... откуда ты здесь взялась?

– Из тех мест, – смягчилась она, видя, как я растеряна, – где кошмаров не бывает. Там много света...

Она подняла голову к белому кольцу над нами, и я вторила ей, чувствуя, какой он – тот свет в вышине – теплый и ласковый, подобно лучам летнего утреннего солнца.

– Там нет ни чудовищ, притворяющихся людьми, животными или предметами, ни таких, как Шорох. Туда ему путь заказан, поскольку его сил сейчас не хватит, чтобы преодолеть свою вечную тюрьму, Красный мир, и выбраться в место вечного света и тишины... Место, где все сны – только хорошие. И где ты можешь быть в безопасности сама по себе, без него.

Меня больно укололи ее слова. Без него. Без него? Но мы с ним поклялись быть вместе навсегда! Я помню Шороха, сколько помню себя. Он мне дорог, и я дорога ему. Я вспомнила прикосновение его рук и тепло тела, вспомнила, сколько раз он выручал меня, сколько ночей мы были вместе. Я выросла на его глазах. Я полюбила его...

– С ним я в безопасности тоже. 

Иктинике печально усмехнулась и кивнула. Да, мол, да, дорогая, я ожидала этих слов от тебя.

– И он спас меня! Он много раз меня спасал!

– От тех опасностей, которые создал для тебя? Это вполне в его духе, – лукаво спросила она, и я осеклась. – Пойми же, Соня, он творец этого мира; все монстры и кошмары – порождения его сути, отражения чудовищной природы. Он не мог создать ничего иного, поскольку сам ничем иным не является. Он скрывает от тебя эту правду, поскольку знает, чем все закончится между вами в тот же миг, как ты поймешь – он чудовищен не только снаружи, но и помыслами, и духом своим. Не веришь мне? Думаешь, он с тобой честен? Но ты даже не видела его лица.

– Видела, – неуверенно возразила я, однако Иктинике сложила на груди руки и перебила:

– Его настоящего лица ты не знаешь. То человеческое обличье, что он тебе показал – всего лишь маска, камуфляж, костюм

я забрал его тело. Вместо его души поместил в эту оболочку свою, а потом перекроил под себя, чтобы быть хоть малость похожим на то, кем являюсь на самом деле. Но это не страшно. Немного вправить косточку тут, чуток там, и вот уже это лицо стало моим лицом, это тело — моим телом. Оно мне служит верой и правдой, хороший человечий костюм с человечьими органами

и ничто иное. Чужое тело, отнятое у того, кто как и ты некогда поклонялся ему и служил пищей. Был не больше, чем жрецом, преклонившим колени перед божеством. И пожертвовал собой только потому, что Шороху захотелось поглядеть на мир глазами человека.

Меня охватил ужас. Я вспомнила слова, сказанные Шорохом о своем облике, и обхватила плечи руками, как делала всякий раз, когда была в замешательстве.

– Столько лет прошло, а ты ни разу не взглянула ему в глаза, – прошептала Иктинике. – Хотя, когда придет время, он позволит сделать это. Тогда и наступит начало твоего конца.

– О чем ты говоришь?

– Об энтропии, – равнодушно и устало ответила она. – О смерти оболочки и духа. Думаешь, моя милая, откуда все это множество глаз на его лице и не только там? Откуда он, оборотень, перевертыш, способный обрести ложный человеческий облик, получил это тело? Невозможно обернуться живым существом. Облик забрать можно только у существа мертвого. Глаза он забирает у тех, у кого забрать больше ничего нельзя. Когда он опустошает людей и съедает их до самого конца, они становятся частью него, и он получает их глаза. Но, кто знает, – и она горько усмехнулась, – быть может, вы близки настолько, что ты согласна лишиться своих чудесных глаз, чтобы он однажды проглотил их, а с ними навсегда – и твою душу? 

Вдруг что-то шелохнулось за спиной Иктинике. Я перевела взгляд в тьму и туман, и она, мгновенно обернувшись, смолкла. В колодце стало холодно, и даже волшебные колокольчики словно бы померкли, а их внутренний жемчужный свет потускнел. Некоторое время, замерев, мы наблюдали, не пошевелится ли кто еще, однако все было тихо. Иктинике подошла ко мне ближе, так, что я услышала сладкий цветочный запах от ее кожи.

– Он послал своих соглядатаев, – прошептала она. – Возможно, ты с ними встречалась. Те, кто глядят из отражений.

– Зеркальницы, – догадалась я. – Но он говорил...

– Он не сознается никогда, что это – его слуги, особенно не скажет об этом тебе, ведь ты действительно дорога ему, Соня Покойных! Вот только перестанешь быть, когда съест тебя, а потом заберет твои глаза в качестве трофея.

– Зачем ему это? – воскликнула я. Иктинике шикнула, я понизила голос. – Почему я должна тебе верить?

– Не должна! – возразила она. – Но если ты веришь ему, почему тогда боишься? Почему он не выведет тебя из Красного мира? Почему позволяет путешествовать по нему, зная, как это опасно?

– Он... он же не мог сделать так, чтобы мне не снились кошмары? – не поверила я. – Или... или мог?

Иктинике медленно кивнула.

– С самого начала это было возможно. Он должен был, видя твой потенциал в снохождении, когда ты такой маленькой забрела в Красный мир и привлекла к себе внимание Красного Человека, вернуть тебя домой и навсегда закрыть способность бродить в грезах. Но чем дальше ты заходила в эти ужасные чертоги, тем меньше оставалось шансов, что выберешься. Однако, я помогу тебе спастись, если ты захочешь, – она вгляделась в мое хмурое лицо.

– А взамен? Что взамен? – горько спросила я. Конечно, мне хотелось никогда больше не странствовать в ночных жутких грезах, но послушаться так сразу незнакомку, пускай и знавшую о нас с Шорохом слишком много? Никогда. – Ничего бесплатного не бывает. Никто не помогает просто так. Ты попросишь причинить ему какой-то вред?

– Этого мне не нужно, – горячо заверила она. – Единственное, чего я желаю – чтобы тьма внутри него не пробудилась, и он не вернул себе силы бога. Пускай странствует в Красном мире, цел и невредим, пускай живет в нем вечность, неспособный сотворить ни зла, ни боли, ни горя. Разве неразумно мое желание? Разве так мы сделаем ему хуже?

Я смутилась, смешалась, не зная, что ответить. Иктинике опустила на мои плечи свои длинные паучьи пальцы, и я ощутила, какой холодной она была.

– Насилие и смерти мне противны. Я потому и хочу помочь тебе. Вам, – поправилась она. – Ведь, если другие прознают, что он задумал обрести прежние силы, ему несдобровать. Его уничтожат, теперь уже навсегда – разве этого ты хочешь?

– Нет! – забыв об осторожности, воскликнула я вновь. Иктинике с сочувствием кивнула. – Ни за что!

– Ты искренно любишь это существо, вряд ли достойное таких светлых чувств потому, что познать их само оно не способно в силу своей двойственной, злой природы, – печально сказала она. – Но хотя бы ради него самого, не отвергай мои слова, и подумай еще о своей семье, Соня, ведь там, где он, никто не в безопасности. Особенно они. В любой момент с твоей помощью он откроет двери из Красного мира в ваш, – она понизила голос, и я в ужасе осознала, какими последствиями это может грозить. – И тогда беды не миновать. Но я знаю, что делать. Не отрицай пока и не соглашайся, просто выслушай. Те артефакты, которые он ищет...

Я вспомнила их тут же, один за другим.

– Они нужны Красному Человеку, – произнесла я.

– Это так, – согласилась Иктинике. – Красный Человек и те, кто служат ему, не хотят, чтобы настоящий создатель этого мира отнял у них власть и уничтожил. Однако Шорох еще не подозревает, что в игру вступила третья, более могучая сила, которая убьет его в тот миг, как он возвратит себе хотя бы часть божественных сил. И я здесь затем, чтобы это предотвратить.

Я посмотрела в фиалковые глаза. В них не было лжи, я могла поклясться.

– Зачем тебе это нужно?

– Затем, что он мой друг, и он все же дорог мне, – кротко ответила она, – не меньший, чем тебе. Каким бы он ни был, я не хочу его погибели, и твоей – тоже. И чтобы предотвратить это, постарайся обдумать мое предложение. Собери те предметы, о которых он говорит. Помоги ему, Соня. И ни в коем случае не рассказывай – молю – о нашей встрече. Придет время. Ты убедишься, что я говорила правду. Мы увидимся вновь, и я помогу тебе, когда ты будешь в этом очень, очень нуждаться.