Сноходец

- Спасибо, что согласились подбросить меня до города, - сказал он, усаживаясь на заднее сиденье, и лучезарно улыбнулся. - Без вашей помощи я бы точно потерялся.

- Страдаете топографическим кретинизмом? - нежно вопросила я, встав перед машиной и скрестив на груди руки.

Он слегка пригнулся и смерил меня долгим, жгучим взглядом. В чёрных глазах вспыхнули яркие алые блики. В темноте автосалона глаза эти буквально светились на смуглом лице - он всё же был не совсем человеком. Или, если вам угодно, совсем не человеком.

- Возможно и страдаю, - уклончиво-серьёзно ответил Шорох. - Там, откуда я родом, проблем с ориентированием на местности нет.

Хотелось бы мне ему как следует ответить, но в наш разговор тут же вмешались.

- Ничего-ничего, нам по пути, так что довезём, куда скажете, - успокоил отец, садясь за руль. Наших переглядок он будто не заметил. - Сонь, давай-ка назад. Чтоб гостю не тесно было. Ну?

Мама села на место рядом с водительским, я же, не возражая, прошмыгнула родителям за спины - и изумлённо выпучилась на Шороха. Вот же кошмар. А как он умудрился выглядеть по-человечески и говорить вдобавок, да так складно?! Что вообще, чёрт возьми, тут происходит?! Он обязан мне это объяснить, и чем скорее, тем лучше.

- Вы сказали, что приехали по обмену в университет, - напомнила мама, хлопнув автомобильной дверью.

Да, он это и впрямь говорил, да так убедительно, что я бы сама ему поверила, если бы не знала, что он такое. Шорох спохватился и щёлкнул пальцами, кивнув. Я хмуро следила за ним, скрестив на груди руки.

- Всё так и есть. Простите, что я такой рассеянный: мне надо ещё привыкнуть ко всему, - и он обвёл взглядом потолок машины, - а с этим сложно, ведь я впервые оказался так далеко от дома. И честно говоря, сейчас чувствую себя... странно.

- Ничего: так бывает, если приезжаете в совсем чужую страну. Вы, кстати, прекрасно говорите по-русски! Долго учили язык?

Шорох скромно усмехнулся, потупив взор:

- Лет шестнадцать, не меньше.

Я покраснела и быстренько отвернулась к окошку, стараясь игнорировать, что именно столько мы с ним и были знакомы. Но в стекле я заметила его отражение и вздрогнула: в отражении том Шорох показался мне отнюдь не похожим на человека. И он снова был собой.

Тогда я с неохотой вспомнила, как тётку перекосило от одного только его взгляда. Стоило ему посмотреть на неё, как она, боязливо и даже сопротивляясь, несколькими кивками подтвердила все его слова - будто против своей воли. Легенда его звучала складно. Он - один из младших сотрудников какой-то большой шишки в моём университете, занимавшейся индеанистикой на факультете антропологии, приехал по обмену из Штатов, где долго учил русский язык. Приехал, мол, не просто так, а по обмену и для помощи в изучении редкой культуры сиу-дакотских племён. Тётка хорошо его знает, он человек почти что свой, не чужой так точно - два университетских филиала прекрасно контактируют, и её попросили на время приютить чужака, потому что до города он не добрался... потерялся, вышел не там, где нужно, вот и вспомнил номер знакомой университетской сотрудницы, которая помогла горемыке. А тут такое совпадение! Мы едем в город, куда надо и ему! Мы же не можем бросить тёткиного знакомого в беде?

- Так как, говорите, вас зовут? - поинтересовалась мама и смутилась. - Простите, если вы уже представлялись. Я сегодня такая забывчивая.

- Да нет, не припомню такого, - охотно улыбнулся Шорох. - Я совсем забыл представиться и сам, потому что так перепугал вас внезапным появлением... Ай, это было некрасиво с моей стороны, - он прижал руку к широкой груди. Выглядело это очень натурально и походило на сочувствие. В глазах плясали черти, и он не сочувствовал ни капли. - Простите. Будем знакомы, я - Лунь.

- Лунь?

Мама рассеянно замерла, прежде чем поднять бесполезный сейчас солнечный козырёк от лобового стекла. Папа завёл мотор.

- Да-а-а, - протянул Шорох, поняв, что с именем он явно прокололся. Я с любопытством поглядела на него. Неужели не солгал и его взаправду так и зовут? - Ну, Лунь. Э-э-э... Птица такая. Типа орла. Меня вот в честь неё назвали.

Ничего себе, подумала я. Если это его настоящее имя, самомнение прямо-таки пугающее. В честь орла его назвали, ну надо же!

- И как много у мистера Луня имён? - лукаво полюбопытствовала я. Он заметно смутился, потерев шею, и скромно сказал:

- Достаточно.

- Занятно, - задумчиво произнесла мама. - А фамилия ваша...

- А фамилия его так известна, - шутливо откликнулся отец фразочкой из «Иван Васильевич меняет профессию», и я, не сдержавшись, хохотнула.

Шорох широко заулыбался, хотя шутки очевидно не понял - тем не менее, он источал прямо-таки физически ощутимую ауру очарования и покоя. Обстановка в машине заметно разрядилась, и когда мы тронулись, на миг мне показалось, что всё теперь будет как надо. Ну, по крайней мере, из этой жуткой квартиры мы спаслись и больше туда никогда не вернёмся.

О Боже, как же я ошибалась: не квартира была средоточием моих кошмаров, а кое-что другое.

- Вообще, у меня взаправду есть иное имя, попроще: но так себе, скучное, - охотно поделился он и усмехнулся, поглядев на меня. Я лишь закатила глаза. Скучное, ну как же: куда там сравнить себя с орлом, совсем другое дело! - А Лунь - это имя личное, это для своих. Индейское имя. Так что зовите именно им, мне будет приятно, вы теперь мои друзья.

Какой ты быстрый. Вот и друзей себе нашёл.

- Я так и подумала, что вы индеец, - уважительно спросила мама. - Я когда на вас поглядела, сразу подумала о чём-то таком, но было так неудобно расспрашивать...

Отец без тени смущения принялся увлечённо вспоминать всё, что о них знал, от любимых фильмов с Гойко Митичем до книжек Лондона и Купера; Шорох с широкой ухмылкой кивал, делая вид, что слушает, и даже чуть сгорбился, подавшись ближе между кресел, чтобы участвовать в беседе. На деле же он невозмутимо сдвинул меня коленом вбок и притёрся своим бедром к моему. Не то чтобы я была против такого бесцеремонного вторжения в своё личное пространство, но всё же!

Сейчас он кажется таким большим и тёплым, приятным, внимательным и почти обыкновенным человеком. Сейчас, но не там, в квартире у тётки. Он умел вводить в заблуждение. Он умел казаться не тем, кем является... и как-то воздействовать на создание окружающих. Когда мы спускались вниз по ступеням, попрощавшись с тёткой, он остался, долго благодарил её - жал руку, хвалил. Я шла последней и обернулась, а обернувшись, увидела, как тётка, сама белее мела, медленно опустилась перед ним на колени, молча качая головой. Она силилась что-либо сказать, шевелила губами, но не могла вымолвить ни звука - и только тогда я поняла, что он ранил это её человеческое тело в том числе, когда отстрелил ту страшную руку, вылезшую изо рта. Хватаясь за его одежду, безмолвная и насмерть перепуганная, она больше не казалась опасной и грозной прислужницей Красного Человека. Теперь уже Шорох грубо схватил её за волосы на затылке и сгрёб их в кулаке, продолжая мироточить и рассыпаться в благодарностях - родители были уже на лестнице, они слышали лишь его голос - а затем потащил тётку по коридору за угол. Она, застигнутая врасплох, лишь молча завозилась и забилась в его хватке. Она цеплялась за стену, не желая, чтобы он затащил её в комнату, где уже ждал голодный червь, так и не получивший своей добычи. Одарив меня холодной улыбкой, Шорох исчез за углом. Я встретилась с тёткой взглядом в последний раз. Она тихо покачала головой, протянула ко мне ладонь... но что-то резко рвануло её по коридору, утаскивая прочь. И тогда она, проволочившись по полу и отчаянно за него хватаясь, пропала навсегда.

Дверь в квартиру медленно закрылась сама собой. Я только и видела неподвижно лежащую Лиду в комнате прямо по коридору. И в последний миг перед тем, как дверь затворилась полностью, в узкую щёлку я заметила знакомый уже огромный силуэт под саваном возле её кровати. Шорох вышел из той квартиры спустя минуту, извинившись: сказал, что прощался. Очевидно, не упомянул, что навсегда. Он выглядел сытым. И я думаю, он был взаправду сыт.

День перевалил за вторую половину и клонился к вечеру. По трассе мы ехали не торопясь: скоро и так будем дома. Меня охватило странное возбуждение пополам с испугом. Столько всего хотелось спросить, а нельзя!

Родители задали кучу вопросов про Штаты, он охотно отвечал, и я задумалась - ну откуда он столько всего знает? Неужто не соврал и как-то связан с моим покойным дедушкой, а также его старыми знакомцами из коренного населения? Неужто он и впрямь тот, за кого выдаёт себя? Другого объяснения не было, но мне хотелось подробностей. Наконец, мы проехали стеллу с указанием нашего города, и с того момента километры под колёсами машины начали сокращаться с пугающей скоростью, как всякий раз, когда возвращаешься домой, по давно знакомой дороге. Шорох травил шутки и нашёл с родителями общий язык в два счёта, очаровав их до такой степени, что к концу поездки развязно называл по именам. Въехав в городскую черту, мы притормозили на светофоре, и мама, задумчиво поглядывая на огни в окнах домов, размыто мерцающие за тёмным, покрытым дождевыми каплями стеклом, спросила:

- А вам есть где остановиться?

- Да, - спохватился отец, - где вас высадить?

- Ну, - Шорох вздохнул, сощурился. - Может, здесь есть неподалёку какой-нибудь отель?

- Вам ещё не забронировали номер? - удивилась матушка.

- Э-э-э, у университета что-то с этим не сложилось, - мягко ответил он, покачав ребром ладони, и лучезарно улыбнулся. - Но ничего, я и сам справлюсь. Не мальчик ведь уже, так?

- А ваш багаж?

- Он у моего коллеги, - и Шорох вздохнул. - Мы с ним случайно разминулись. Это такая глупая история. Мне очень стыдно... но я слишком мало путешествовал и опыта в этом не имею. Даже за пределы штата почти не выезжал, и вот теперь - как это у вас говорится? - наломал дров.

Обворожённая его лёгким элегантным акцентом и печалью на мужественном лице, мама с улыбкой покачала головой.

- А может, тогда хотя бы на эту ночь останетесь у нас? - предложил отец и переглянулся с мамой. Она нерешительно кивнула. - Диван в гостиной полностью свободен, и вы всё же гость Инны, не на улице же вас оставлять...

- Ну-ну, я не домашний кот, - усмехнулся Шорох. - Не пропаду, не стоит обо мне беспокоиться.

И лучезарно улыбнулся им, пристально глядя то отцу, то матери в затылки. В полутьме глаза его отливали багровым пламенем, как два рубина: по две точки зыбко плавали бликами у самых зрачков. Тогда, как по волшебству, с той же секунды родители принялись ещё активнее убеждать его, чтобы он заночевал у нас - и я заподозрила неладное, тихо пихнув его в бок. Скромно отнекиваясь, впрочем, не слишком-то усердно, а скорее для приличия, что было больше похоже на ломания, Шорох, чуть склонив голову вперёд, исподлобья глядел на них, и меня коснулось нехорошее предчувствие: не он ли внушает им эти мысли? Способен ли он на такое?

Когда мы подкатили к дому и завернули во двор, все, кроме меня, вздохнули с облегчением. Едва мы вышли из машины и остались на улице одни, как я обошла багажник и шикнула:

- Ты что их, загипнотизировал?

Шорох снисходительно взглянул на меня сверху вниз и старательно размял шею, а затем плечи. Какая-то косточка в его теле громко щёлкнула, и он, оставшись эффектом доволен, соизволил ответить:

- Они прониклись ко мне симпатией моментально, разве ты не заметила? Это всё исключительно из-за моих красивых глаз, - и он склонился ко мне ниже, так, что я услышала на своём лице эхо его лёгкого дыхания. - И невероятного природного магнетизма.

- Это всё из-за того, что ты чёртов колдун, - проворчала я. - Но не знаю, как ты это делаешь. Вот с тёткой, например. Что ты с ней сделал? И как так вышло, что ты разговариваешь?!

- А, то есть, это, - и он обвёл рукой своё лицо, - тебя совершенно не удивило. Что ж, понимаемо: красоту мою даже под капюшоном не скроешь.

- Хвастун, - восхищённо покачала я головой. - И наглец, каких мало. А был так импозантен, когда молчал. Казался большим скромником...

- Ночь у тебя дома, - он выпрямился и мечтательно закатил глаза. - На старом струхлявившемся диване. Под аккомпанемент храпа твоего отца и посапывания матери с сестрой. Ты, кстати, тоже храпишь ночью будь здоров.

- Да иди ты!

- Уже тороплюсь. Только мы вместе пойдём, и в одном направлении. Видишь? Твоё семейство от меня без ума.

- Только я понятия не имею, как ты это сделал... - проворчала я.

Отец заглушил двигатель, прекратил возиться в салоне. Мама вышла вслед за ним, Шорох подхватил из багажника мой рюкзак и спортивную сумку родителей с вещами, категорически отнекиваясь, когда папа хотел ему помочь. Вместе мы прошли к подъездной двери: Шорох шёл типично шороховским бодрым шагом, и, когда он миновал тусклые тёмные окна на первом этаже, я закусила губу от ужаса, поскольку в отражении был он-прежний: моё очаровательное зубастое, глазастое чудовище, по которому я так сильно стосковалась - не то что по этому болтливому хлыщу. Правда, вряд ли родителям понравился бы его настоящий облик.

В лифте нам пришлось потесниться, и я, сжав плечи, кое-как встала рядом с Шорохом, стараясь не касаться его больше приличного. Как такой здоровенный детина вместился вместе с нами в маленькую допотопную лифтовую кабинку, обклеенную старыми объявлениями и исписанную маркерами вдоль и поперёк, оставалось загадкой: возможно, это была ещё одна его чудесная способность.

В квартире никого не оказалось: в коридоре было темно и пусто. На меловой доске под магнитом в виде маяка, привезённым из Сочи, висела записка от сестры - она ночует у своего ухажёра, ужин в холодильнике, нужно только разогреть. Мама, цокнув языком, ничего не сказала: она была не очень довольна выбором Евы хотя бы потому, что считала её возлюбленного человеком ненадёжным, несерьёзным. Покосившись на Шороха, застывшего на пороге с широченной улыбкой, я мрачно подумала: ну да, другое дело я - привела в дом блестящего мужчину! Мало того, что он - нежить из кошмарных снов, так ещё и манипулятор доморощенный, и имя-то у него в честь орла, чёрт бы его побрал, и вообще - столько нерастраченных талантов, что впору на телевидении выступать, в шоу-программе какой-нибудь.

- Пальто можно повесить вот сюда, - засуетилась мама и смущённо посмотрела на гостя. - А тапочки...

- Я всё сделаю, ма, - торопливо сказала я. Мама вскинула брови. - Ты лучше переоденься с дороги. А я за ним... за вами... поухаживаю.

Выдавить это получилось очень непросто, особенно при огромном желании сперва как следует врезать Шороху за такие выкрутасы - но пришлось проглотить любые недовольства. Он же этим нагло и безнаказанно пользовался и, сняв своё пальто, сгрузил мне.

- Да можно и на ты, - расслаблено ответил он и гораздо тише спросил. - А что такое тапочки?

- Домашняя обувь, - так же тихо ответила я и раздражённо пихнула пальто обратно ему в руки, пользуясь тем, что мама ушла к себе в комнату. - И повесь его сам! Вот сюда, на крючок. Куда пошёл?! Разуйся сперва.

- Ладно, но ты ему нравишься, - невозмутимо пожал он плечами и небрежно скинул ботинки, озираясь с озадаченным видом. Я обратила внимание, что он остался совсем босым, и раздражённо подумала: кому это - ему? - А в четвёртом мире всё кажется маленьким каким-то. Низеньким. Я уже и отвык от этого совсем.

- Это просто ты высокий, как башня, - огрызнулась я, сделав пометочку в уме про какой-то непонятный «четвёртый мир». - Растишки, что ли, переел?

- Великий дух вскормил и вспоил вот таким, каков уж есть, - он, хвалясь, развёл руками в стороны. - Хорош, да?

- От скромности ты точно не погибнешь, - покачала я головой. - Знаешь, молчаливым ты носил в себе такой флёр элегантного, отрешённого от мирских забот тёмного героя...

- Хочешь сказать, теперь я нравлюсь тебе больше прежнего?

- Хочу сказать, что ты много трещишь. И старайся избегать зеркал! - я возмущённо расширила глаза. - Ты там прежний. Знаешь, сколько у нас будет проблем, если это заметят?

- Не заметят, - хмыкнул он. - Я постараюсь, во всяком случае, хотя это будет непросто. Чем дольше я в этом мире и в этом облике, тем мне... Ну-ка, сейчас; если позволишь, я кое-что сделаю.

Не успела я воспротивиться или хотя бы возмутиться, как он простёр руку к моей голове и легко сорвал тонкую прядь. Я дёрнулась от боли, тихо ойкнув, однако наглец Шорох - или Лунь, как он себя назвал - скомкал мою прядь и быстро поднёс её к губам, а после проглотил, совершенно не жуя: только дёрнулся на его смуглой мощной шее маленький кадык.

Должно быть, выражение моего лица было незабываемым.

Но Лунь тотчас взбодрился, по телу его пробежала слабая дрожь. Ноздри его раздулись, на предплечьях проступили тонкие змеистые вены; обеими руками он медленно, точно наслаждаясь каждым движением, зачесал назад свои чёрные гладкие волосы, и в ту секунду мне почудилось, что зрачки в его глазах странным образом дрогнули, словно... на какое-то короткое мгновение, не больше... раздвоившись. Однако после, слабо улыбнувшись, Лунь снисходительно потрепал меня по голове, а затем подвёл к большому зеркалу, глядя на своё совершенно нормальное человеческое отражение.

- И что это ты такое сотворил? - прошептала я.

- Кое-что, чтобы твоё семейство не тронулось рассудком, - мягко ответил он. - В конце концов, о нас они ничего не знают, хотя, признаюсь честно, их доброты и терпения не занимать. Столько времени возиться с твоим психическим, как они считают, заболеванием, и так тебя поддерживать могут только любящие люди. Впрочем, им же во благо, что они вырастили тебя счастливой и благополучной, такой, какой ты и вышла.

- Ты говоришь так, словно повлиял бы на моё взросление, относись ко мне родители хуже, - хмыкнула я.

- Конечно. Случись так, я бы их съел.

Он бросил это мельком и вскользь, и так небрежно, будто это не стоило моего внимания, но я вспомнила, что он сделал в тёткиной квартире. Тотчас заледенели руки. О чём он? Шутит, что ли, или говорит правду?

- Ты это серьёзно? Ах да, свет вот тут включается, - и я щёлкнула клавишей выключателя возле розетки в коридоре.

Мы вместе прошли в ванную комнату. Я наспех сполоснула руки и умылась после дороги; Шорох стоял позади и внимательно следил за мной с таким лицом, будто впервые видел. Во всех его чертах отразилась странная наблюдательность, сродни той, с которой зоолог изучает повадки незнакомого, но редкого зверька. Уступая ему место у раковины, я потеснилась и прошла боком, притёршись к тяжёлому мужскому торсу грудью; Шорох, ухмыльнувшись, и не попытался посторониться. Он это делал явно нарочно, чтобы найти со мной больше телесного контакта.

- Я за вами наблюдал столько лет сквозь зеркала и сны, - сказал он, задумчиво намыливая руки, - и вроде бы, все ваши человеческие ритуалы и привычки перенял и впитал в себя; но в том месте, где я живу, ничего из этого мне не требовалось - ни еда, ни ваши водные процедуры, ни возня с вещами, ничего такого.

- Хочешь сказать, вся эта бытовуха для тебя в новинку?

- Да, конечно, - он встряхнул мокрыми ладонями и улыбнулся мне в зеркало. - Я когда-то давно жил среди людей, но то было другое время; и там были другие порядки. Для меня вне метафизики вашего мира правила и законы, привычки и ритуалы не действуют; я их не запоминаю, они мне безразличны попросту - зачем их изучать? К чему следовать? Так что будешь подсказывать по ходу дела, чтоб я не ошибся по мелочам. В этом теле так неловко, как в пошитом не по размеру костюме...

И он повёл плечами, потянув шею вправо и влево. Щёлкнули его позвонки, а следом хрустнули и мелкие косточки, словно там, под кожей и мышцами, разминался мой настоящий Шорох, а внешняя оболочка была действительно только лишь обликом, не более значимым для него, чем для меня - одежда.

- Ты можешь принимать разный вид? - растерянно спросила я, чувствуя, как от страха покалывает кончики пальцев. - Или один и тот же?

- Чтобы принимать разный, нужно найти того, кто согласится его подарить или отдать. Ну проще говоря, пожертвовать, - любезно откликнулся он, повернувшись ко мне. - А это дело непростое.

- Почему же?

Шорох уклончиво качнул головой и взглянул вскользь, поверх меня; он что-то недоговаривал, но что - понять было нельзя. Я была слишком мало знакома с ним, как оказалось; тогда он, мой защитник все эти долгие годы, чудился странно чужим и непонятным. И он однозначно что-то скрывал.

Но что?

Мы вышли из ванной комнаты, и мама тотчас перехватила нас в коридоре. В руке у неё была чистая простыня, сложенная стопкой вместе с пледом. Шорох забрал их, обворожительный, каким и был с первой секунды встречи; чем дольше он глядел в мамино лицо своим немигающим, до странного пристальным взглядом, тем сильнее мне хотелось, чтобы он перестал это делать. Мне стало очевидно одно: хорошими или дурными были его намерения - но о втором я даже не помышляла, он не мог поступать со мной плохо, так я верила - однако он обладал мощным даром убеждения, гипнозом, если хотите, и мои родители, не произнеси ни слова, преспокойно оставили его одного в гостиной, чтобы он разложился, разделся и отдохнул. Всё это казалось настолько противоестественным, что мне стало не по себе.

Очень скоро всё смолкло в нашей маленькой квартирке. По обыкновению, мама перед сном зашла проведать меня, но я притворилась, что уже задремала - так что ощутила лишь слабый поцелуй на лбу. Мне стало жаль, что существо, которому я так доверяла, придя в мой дом, своеобразно, но лишило воли мою семью, заставив себя приютить. С другой же стороны, как знать, что ждало нас в тёткиной квартире на прощание, и что случилось бы с нами, не вмешайся Шорох в этот последний раз. Я закусила губу и, когда мама вышла из комнаты, притворив дверь, перевернулась на спину, мучительно вглядываясь в потолочные балки нашей старой сталинки, в покрытую ажурными тенями лепнину на откосах стен. Что же происходит с моей жизнью? Как тётка связана с той маленькой тайной, и чем именно ей не угодил Шорох, как и тем людям, что с нею заодно на нас охотились? Тётка и убила собственного отца; скормила его твари с антресолей, непознанному гостю Красного мира. Специально ли они позвали нашу семью на похороны? Конечно, специально. Спохватившись, я села на кровати, а затем, помедлив, подошла к комоду, куда убрала вынутые из сна пуговицы. Удостоверившись, что они на месте, я успокоилась и спрятала их на прежнее место, закладывая стопками одежды... когда моей талии коснулась широкая холодная рука, а уха - чужие губы.

Я подскочила на месте, но в следующий миг он положил ладонь мне на рот и шепнул:

- До смерти люблю тебя пугать.

Ответить я не могла, но здорово толкнула его локтем. Вряд ли под ребро - Шорох слишком высокий, но в живот точно. Меня отпустили; в гневе, я развернулась и подметила, что он впрямь потирает живот ладонью, чуть правее и ниже диафрагмы, и так весело, широко улыбался, что злость мигом испарилась. В улыбке той было много его, прежнего, и я не смогла на него сердиться: ну, разве только напоказ.

- Ещё раз так сделай, и не подумай, будто я тебя испугаюсь. Поколочу, - пригрозила ему, нахмурившись.

Он как ни в чём не бывало пожал плечами и скользнул мимо меня, пройдясь от стены до стены. Деловито приоткрыл шкаф и заглянул туда, затем посмотрелся в зеркало, зачесав назад волосы и придирчиво проведя языком по зубам, словно в них что-то застряло, а затем, повернув у двери, вернулся ко мне и невзначай положил на бедро руку.

- Даже не вздумай...

Он меня и не слушал. Только упал на разобранную постель поверх одеяла, а в следующий миг я поняла, что сижу у него на коленях. Руки, конечно, он от меня не отнял, и пришлось её убрать самой. Впрочем, бесполезно: Шорох с завидным упорством водрузил ладонь обратно.

- Детка, - ласково сказал он, глядя на меня с такой нежностью, точно говорил минимум с патологической дурочкой, максимум - с капитально недоразвитой. - Крошка. Душенька, пирожок мой, уо-техила!любовь моя (лакота)

- Ты закончил? - кисло осведомилась я, приподняв брови.

- Когда я закончу, ты узнаешь первой, - заявил он, выразительно посмотрев на меня в ответ. - Митхава-уонахчацветочек мой (лакота). Слушай внимательно, что тебе атэ Пгехопхечапапа Лунь (лакота) сейчас скажет. Так уж вышло, что сегодня не ты пребываешь в моем физическом мире, а я в твоем, и хотя это мне не то чтобы так уж нравится, но на что только не пойдёшь ради нашего общего блага.

- Какого-какого?

- Нашего, - он развязно повёл рукой между мной и собой, будто пытаясь незримо связать нас двоих. - Понимаешь это слово? Значение его, всю его силу и ответственность чувствуешь, да? Ты да я, одна команда.

Я хмыкнула, но он и бровью не повёл.

- О каком общем благе ты говоришь, Шорох? - спросила я. Он сощурился, слушая меня со снисходительной улыбкой. - Сдаётся мне, из-за тебя я влипла в такие неприятности, что до сих пор понять не могу, как мне из них выпутаться.

- А кто же говорил на поминовении, что ты со мной готова пойти до самого конца? - склонил он к плечу голову.

- Запомнил же...

- Запомнил, - кивнул он и сощурился сильнее. Тогда-то я и заметила на его щеках слабые белые полоски, тонкие и едва видные, похожие на давно зажившие шрамы от порезов. - Такие, как я, не привыкли, когда им бросаются словами понапрасну. Всегда думай, куколка, цветочек мой, что говоришь. Особенно - мне. И даже немому и безответному...

Пальцы его крепче сжались у меня на бедре. Улыбка сделалась хищной, черты лица стали ярче и острее, и сам он весь подобрался, как при броске. В тот миг я ощущала себя вблизи не с родным и близким существом, каким он мне был долгие годы, а с каким-то чужаком, только отчасти похожим на Шороха. А точно ли это был он? - вот так я даже подумала тогда, но вспомнила его прежнее зеркальное отражение и немного успокоилась.

- Я не отказываюсь тебе помочь, - буркнула я, стараясь за ворчливым тоном спрятать тревогу. - Но не напирай так на меня.

- Постараюсь быть не настолько требовательным, душа моя.

- Нет, я в прямом смысле слова, - я упёрлась ладонью ему в грудь и с усилием попробовала отодвинуться. - Ты на меня слишком давишь всей своей массой: в тебе килограммов сто тридцать, не меньше, здоровяк! Попытайся понять, что я мельче твоего.

- Прости, - великодушно сказал он и, вздохнув, перестал сжимать руку.

- В Красном Мире с бережным отношением у тебя проблем не было.

- В Красном Мире мне вообще было себя куда легче контролировать, - уклончиво ответил Шорох и отвёл глаза в сторону.

- Почему же?

Он тяжко вздохнул и ссадил меня с рук против себя. Я устроилась поверх одеяла, выжидающе глядя на Шороха, точно ждала, что он сейчас расскажет мне какую-то занимательную историю. Помяв длинные смуглые пальцы, он деликатно заметил:

- Там мой дом. Там мир грёз и кошмаров, и вид мой мне привычен, а физиология пространства... как бы сказать... понятна. Там подходящий мне воздух, нужная гравитация, свои законы бытия, с которыми я комфортно сжился. Столько лет я не надевал этот костюм, - он сокрушённо покачал головой, взяв себя за грудки старого жилета. Мне показалось, под костюмом он имел в виду вовсе не одежду, и по спине пробежала дрожь. - В моём случае разница облика сильно сказывается на многих вещах, куколка моя. Я, видишь ли, немножко два в одном.

- Как это?

Он замялся, облизнул губы, вздохнул, и кажется, тщательно подбирал слова для рассказа:

- Когда-то давно один человек из числа тех, кто поклонялись мне...

- Тебе поклонялись?! - воскликнула я, округлив глаза.

Да, это было очень невежливо, но знаете ли, не каждый день такое узнаёшь о своём близком друге. Очевидно, больше даже, чем друге.

- Ну было дело, - поморщился он и покачал ребром ладони. - Кое-какие парни, их было не так уж много и это продлилось не очень долго... Ай, неважно! Главное, что однажды мне захотелось побродить по человеческому миру, поглядеть его своими глазами, ощутить самому, а возможности такой у меня не было - бесплотный дух, я был привязан к некоторого рода предметам, пределы которых покинуть не мог. Только там я обретал все те возможности, какие есть у творений Вакхан-Танка.

- Кого?

Шорох закатил глаза, затем терпеливо пояснил:

- Вакхан-Танка. Высший творец, Создатель людей, Властелин Сущего. Создал мир вокруг тебя, и животных, и растений вокруг тебя, ну и тебя саму, конечно, тоже сделал он, так вот.

- Ты имеешь в виду, по-нашему, Бог?

- Думаю, именно о нем мы и говорим, да, - кивнул он и торопливо продолжил. - Я был лишь слабый дух, порождение темной природы, создание ночи; как я мог преодолеть пределы своих возможностей? Пришлось напрячь ум, - он деловито коснулся своего виска длинным указательным пальцем и усмехнулся. Усмешка та показалась мне зловещей. Типично Шороховской. - И вселиться в человека, который уступил мне своё тело навсегда.

В комнате стало тихо. Ночной мягкий сумрак обступал нас со всех сторон; только слабый свет ночника, у которого стоило бы сменить батарейки, едва разгонял эту тёмную зыбь - он да неясно горящие двумя точками глаза Шороха, отдававшие алым бликом.

- Ты хочешь сказать, что... - я запнулась, не решившись продолжить.

Он приблизился ко мне, жарко выдохнул, заулыбался:

- Да, забрал его тело. Вместо его души поместил в эту оболочку свою, а потом перекроил под себя, чтобы быть хоть малость похожим на то, кем являюсь на самом деле. Но это не страшно, - спохватился он, небрежно поморщившись, когда заметил моё бледное лицо. - Немного вправить косточку тут, чуток там, и вот уже это лицо стало моим лицом, это тело - моим телом. Оно мне служит верой и правдой, хороший человечий костюм с человечьими органами. Малость тесный, несколько узкий, и сидеть в нем приходится скорчившись, да и мешает вся эта ваша чушь...

- Какая чушь? - слабо произнесла я, отпрянув назад. Шорох подвинулся ближе.

- Почки, печень, легкие, сердце. Столько костей, столько органов. Всего Создатель напихал в вас, и понятное дело, зачем - чтобы заставить эту кучку мяса, косточек и кожи жить, дышать, чувствовать и мыслить, требуется некий автономный механизм; плотская машина. Всё подстроено под условия вашего мира, четвертого из созданных.

- Он четвертый?! - ужасно изумилась я.

- Да. Три других погибли разными способами. Первый выжгли дотла; второй обледенел; третий накрыл великий потоп.

- Почти как в Библии, - прошептала я едва слышно. - И, знаешь, во всех этих археологических справочниках. Ну, там, падение на Землю астероида спровоцировало огромный взрыв... а потом наступил ледниковый период.

- Я в курсе, так все и было, - расслаблено ответил он. - Те миры были несовершенны, поскольку их создавали, как бы сказать тебе точнее, идеальными. Они были комфортны и приятны, в них всего было в изобилии, а люди и населявшие их существа обладали способностями, значительно превышавшими ваши. Но в первом мире, Токпела, люди, похожие обликом на богиню Сотукнанг, богиню-паука, создавшую их, оказались слишком жестоки друг к другу и к другим творениям Создателя; они выделяли только свою расу, им было нелегко принять, что любовь Вакхан-Танка, великого солнца, распространяется на всех. Солнце их и сожгло... Во втором мире, Токпа, люди, похожие теперь на творца Тайову, создавшего их по образу муравьев, могли видеть и слышать друг друга на любых расстояниях. Это помогло им завладеть многими богатствами Земли, это и ожесточило их. Они стали жадными и алчными... и богам пришлось перетряхнуть весь второй мир, сделав так, что планета сошла с орбиты Солнца и горы смешались с морями.

Он плавно и спокойно рассказывал историю, похожую на сказку или на выдумку сумасшедшего, но отчего-то мне верилось в неё.

- Третий мир, Кускурза, даровал людям возможность изобретать чудесные машины, способные творить удивительные вещи. Они могли летать, уничтожать на своем пути громадные горы, осушать океаны, путешествовать по щелчку пальцев. Но вскоре механизмы эти стали применяться для войны. Сами же люди погрузились в грех похоти, размножаясь так быстро, что вскоре земля почти опустела, и не было им ни питья, ни еды. За их блуд и жестокость Вакхан-Танка и опечаленные боги покарали Третий мир, наслав на него большую воду с неба, когда дождь лил...

- Сорок дней и сорок ночей, не переставая, - перебила я его. Шорох просветлел лицом.

- Так я вижу, ты знаешь эту историю. - Он уселся поудобнее, подобрав под себя ноги и разведя колени в стороны.

- Это написано в Библии, - пояснила я.

- Я знаю, что это за книга. Люди, пришедшие из-за Большой воды, привозили её к нам: в ней написана история вашего народа и нашего, потому что все мы - творения одного Создателя, как бы вы ни пытались долгие годы нас в этом переубедить... - он о чем-то ненадолго задумался, затем кашлянул, заметно мрачнея. - Что ж. Третий мир утонул, утонули с ним и почти все люди, кроме тех, кто не держал в душе зла. И тогда Вакхан-Танка поручил добрым богам прислушаться к словам того, кто был его голосом, и кто доносил через свои уста голос самого Вакхан-Танки, - вкрадчиво продолжил он. - То был бог-вестник великой воли Создателя. Он подсказал, что Четвертый мир, Тувакачи, не стоит делать таким уж комфортным, уютным и идеальным, полным света и благостей. Напротив, он расколол землю надвое, ибо и сам был двойственен - уж такова его недобрая натура! - и были созданы жара и холод, пустошь и изобилие, голод и жажда, красота и уродство. Через него Вакхан-Танка поручил властвовать этим миром особому посреднику, богу смерти Массау, который пожинал ежедневную кровавую жатву во имя баланса жизни, и люди, едино познав на своем пути и горе, и радость, и обретение, и потерю, наконец стали существовать в относительном порядке.

- Так это наш мир? Четвертый мир?

- Все верно.

- Но когда-нибудь боги уничтожат и его?

Он тихо, низко, рокочуще рассмеялся; взяв меня за запястье, ловко притянул к себе и обнял. Тогда я остро ощутила, что в тот миг он был моим, он был прежним.

- Не боги виноваты в их смертях. Люди сами были губителями своих миров. Всё зависит лишь от вас. Но то, что я наблюдаю из Красного мира - войны, разорение, смерти, жестокость, алчное пользование благами вашей земли - конечно, ведет к неминуемой энтропии.

От слов его веяло замогильным холодом; он говорил так, будто был свидетель жизни и смерти трех вселенных, и только лишь прогнозировал, что станет с нашей - неизбежно и бесповоротно.

- Однако, - улыбнулся он, и тени неприятно, хищно упали на его лицо, - как говорят среди вашего народа, нет худа без добра, а среди моего - нет улыбки без слёз. Три прошлых мира остались мёртвыми, обожжёнными, уничтоженными пустошами, и некоторые боги облюбовали их, воспользовавшись останками материи и энергии... в своих целях. Так появилось несколько других миров. С Красным ты знакома; это был Третий мир. Другие боги пытались высушить воду с его поверхности; некоторые пробовали поднять со дна сушу, но у них ничего не вышло. Мир тот был всеми покинут, однако Хозяин его, повелитель кошмаров, тот, кто нашёптывал богам волю и откровения Вакхан-Танка, был хитёр не в пример другим - и вместо того, чтобы осушить воду, обратил ее в гладкое зеркало, которое отразило Четвёртый мир и вобрало его в себя, подпитываясь энергией населявших творений, людей и других живых существ, во время того, пока они...

- ... спали, - холодея, тихо закончила я.

Шорох медленно моргнул. Он был мною доволен; с нежностью отведя в сторону от моего лица прядь, он одобрительно сказал:

- Что есть сон? Снов боятся люди, снов боятся и боги. Ночи вы и они проводите одинаково, путешествуя по единому для всех миру, который иногда может привести в край кошмаров. Все спят, все, моя дорогая, даже Великий Дух: все, кроме одного. Хозяин Красного Мира никогда не смыкает глаз. Он уснуть не может, как и творения его; тех, кого он создал, подобно ему без устали рыщут в поисках пропитания. Они зовутся кокипха. Твари из грёз, питающиеся человеческими снами, думами, страхами. Кокипха бывают разными; они обретают различные формы, подобные тому, что есть в вашем мире. То становятся похожими на предметы, то на людей, то на растений или животных. Велико их многообразие, как велика ваша реальность, которую вобрало в себя отражение Красного Мира.

- А два других? - я неловко поёрзала, сжала плечи. - Что в них?

Шорох мягко пригрудил меня к себе, почти убаюкивающим голосом сказал:

- Первый из них, тот, что был сожжён, зовётся Овхара. То дом для богов покинутых и людьми отвергнутых; там они дожидаются часа, когда нужны будут их колоссальные силы, чтобы уничтожить Четвёртый мир. Их сдерживает в паутине своей богиня-паук, Иктоми: она покровительствует знаниям и логике; её не интересуют разрушение и гибель. Она приносит древним богам жертвы, стараясь умаслить их, и, напитав сухую, выжженную почву человечьей кровью, вновь погрузить в зыбкий долгий сон. Но у нее нет столько сил, чтобы мир этот существовал самостоятельно, поэтому она ловит некоторых богов, тех, что послабее, в свою паутину, и осушает их энергию. Так и существует Овхара: мрачное, бесконечно печальное место. Второй мир лучше этих двух. Его называют Толлан. Там властвует Мать-Земля, супруга Отца-Небо, вечно юная, вечно мудрая Атаэнсик, Падающая женщина. Та, что зачала от неба и упала на землю, став праматерью всех людей. Поскольку она чрезвычайно добра и справедлива, то для всех людей, оказавшихся в посмертье, она создала теплое, полное душистых цветов, легких ветров, бездонных вод и бескрайних равнин место, куда совершают последний путь души достойнейших из вас.

- Это рай?

- Так вы, кажется, его и зовете. Мы зовем его краем чистого света; там люди после смерти проживают загробную вечность, а если оказываются столь смелы и упоры, что проходят сквозь равнину теней, возрождаются заново в других телах. Для этого люди клали в могилы или в погребальные костры своим близким то, что пригодилось бы им в посмертье: оружие, одежду, крепкие мокасины. А теперь...

- Подожди, - я мотнула головой, протянула руку к его губам и накрыла их ладонью, чтобы он хоть ненадолго замолчал. Мне следовало всё это переварить и осмыслить; его же болтовня только отвлекала. Информации было слишком много. - Три мира существует помимо нашего, и они объективно реальны. Получается, что Красный Мир... такая же действительность, как наша?

Щекотно фыркнув мне в ладонь, Шорох кивнул. В глазах его зажглись теплые огоньки. Он несколько развязнее опустил руку мне на талию, но тогда я была слишком возбуждена узнанным, чтобы его осадить.

- И, хочешь сказать, всё, что творилось со мной все эти годы и в последнее время особенно... то есть... мои кошмары - это...

- Самая настоящая настоящесть, - пробубнил Шорох и отвёл мою руку. - Как и я. И, к сожалению, - он снова помрачнел, - как те существа, что за нами открыли большую охоту. Кому-то очень важному я встал поперек горла; теперь его приспешники не успокоятся, пока меня не изничтожат.

- Тётка говорила, что убьет меня, если я не перейду на их сторону. Она говорила, что подобные ей... существа выбрали служение Красному Человеку, который должен стать хозяином мира кошмаров. И почему-то им мешаешь только ты.

Новость эта Шороха не удивила. Он хмыкнул, снисходительно взглянул на меня из-под тяжелых атласных век:

- Ну разумеется, я им мешаю! Я бы удивился, будь в этой истории что-то иначе. Они поклоняются Красному Человеку, потому что не хотят признавать, что единственным создателем, настоящим Хозяином кошмаров вообще-то всегда был я один.