Под Кожей

Умиротворение.

Это то, что я впервые в жизни почувствовал в это мгновение. Не пустота, не холодная ясность после убийства, не дремотное оцепенение от усталости. А именно это — тяжелое, теплое, живое спокойствие, налитое в грудь, как расплавленный свинец. Оно обжигало изнутри, но боль эта была... сладкой.

Эмма лежит на моей груди, тихонько посапывая, и её больше не мучают кошмары. Пока что. Ее дыхание — ровный тихий ритм, под который сейчас бьется мое сердце. Ее волосы пахнут моим мылом и чем-то неуловимо своим — пылью книжных страниц, осенним дождем и... жизнью. Я вдыхаю этот запах, и он заполняет ту самую пустоту под ребрами, что гноилась там годами.

Эти дни были чертовски тяжелыми. Я думал, что сойду с ума, наблюдая, как мой лучик угасает с каждым днём, как песок сквозь пальцы. То, как её выворачивало наизнанку при любой пище, не рвотой страха, а глухими сухими спазмами тела, отвергающего самую идею существования. Как она не вставала с кровати, превращаясь в бледную, почти прозрачную статую, уставленную взглядом в потолок. Как по ночам плач сменялся беззвучными криками, а ее пальцы впивались в простыни так, что потом между ногтями оставались нити крови.

Я стоял на пороге ее комнаты и чувствовал, как моя собственная душа, эта давно ампутированная конечность, начинает дико ныть. Ярость была настолько абсолютной, что не оставляла места даже для мысли. Она была белым шумом в ушах, металлическим привкусом на языке, зудом под кожей, который можно было унять, только разорвав что-нибудь на куски. Я сжимал кулаки до хруста, глядя, как трясутся ее ресницы во сне, и видел не ее лицо, а другое. Скуластое, бледное, с глазами цвета гнилого льда и вечной застывшей полуулыбкой, которая не касалась глаз.

Лука. Морсбрингер.

Мне не просто хотелось его убить. Мне хотелось провести с ним время. Долгое, методичное, изобретательное время. Я представлял, как нахожу его. Не в перестрелке, нет. Я хотел тишины. Липкой давящей тишины заброшенного места, где единственным звуком будет его прерывистое дыхание и мягкий влажный хруст. Я хотел видеть, как жизнь уходит из его глаз, но не сразу — медленно, капля за каплей, по мере того, как я буду отщипывать от его реальности кусочки плоти, рассудка, памяти. Я хотел почувствовать под пальцами его мерзкую плоть — не холодную кожу жертвы, а теплую, живую, сопротивляющуюся материю, которую можно кромсать, как глину. Я хотел его страх.

И это было невозможно. В этом заключалась самая изощренная пытка, которую он для меня придумал. Лука Морсбрингер не боялся. Вообще. Ни смерти, ни боли, ни унижения. Я видел, как однажды в колонии ему сломали руку, вставив в ломаный сустав заточку. Он не закричал. Он засмеялся. Тихим булькающим смешком, глядя на свой торчащий под неестественным углом локоть, как на любопытный фокус. Страх — это химия, инстинкт, сигнал в древних отделах мозга. У него этого отдела не было. Его психика была гладким, отполированным черным камнем, на котором не росли никакие цветы эмоций. Ни страха, ни жалости, ни гнева. Только... любопытство. Холодный, всепоглощающий интерес к тому, как ломаются другие.

Не зря говорят: страх не испытывают только психопаты. Это правда. Но Лука Морсбрингер был не просто психопатом. Он был их эталоном, их темным идолом, их невысказанной целью. В узких кругах, там, где шепчутся о вещах похуже смерти, его звали Асмодей. В честь одного из семи князей Ада. Князя похоти.

Имя было выбрано идеально. Потому что его «похоть» выходила далеко за рамки плоти. Он жаждал не просто обладания. Он жаждал разложения. Его возбуждал не секс, а момент, когда в человеке ломалось что-то глубинное, человеческое и оставалась только дрожащая, мокрая от слюны и слез тварь. Он коллекционировал не тела, а сломанные души. И делал это с утонченностью заправского сомелье, смакуя каждый этап.

В колонии он не стал королем через грубую силу. Он стал богом через демонстративное театральное безумие. Я помню тот день. Охранник Картер, туповатый садист, решил, что Лука недостаточно почтителен. Он загнал его в угол в душевой, собираясь «проучить» резиновой дубинкой. Лука не стал драться. Он... подчинился. А потом, когда Картер был ближе всего, расслабившись, Лука двинулся с такой немыслимой, змеиной скоростью. Не удар – объятие. Рука вокруг шеи, резкий поворот и хруст громче падающей дубинки. А потом... потом он опустил безвольное тело на колени, и пока вся камера застыла в немом ужасе, он совершил над ним тот самый акт, давший ему имя. На глазах у двадцати окаменевших мужиков. Он не просто убил. Он осквернил саму идею власти, жизни и смерти, превратив их в гротескный, отвратительный спектакль. И улыбался. Вгонял свой член в глотку бездыханного тела, словно в резиновую куклу. Все это время он смотрел на нас, на наши лица, искаженные ужасом и отвращением, и его тонкие губы растягивались в блаженной, почти нежной улыбке. Он пил наш страх как вино. С того дня его слово стало законом. Он правил не страхом наказания, а страхом безумия, которое он мог явить миру в любой момент.

Он стал одним из тех, кто оценил мою яростную вспышку, когда я откусил кусок плоти одного из законченных, который избивал меня. Возможно, он почувствовал во мне что-то схожее, что-то, что связывает нас. Но этого не было. Морсбрингеру плевать, какую душу изуродовать, а я караю только тех, кто заслуживает сгнить в свойственной крови.
Он пригласил меня в свою банду, там были только лишь трусы и его жополизы, которые решили перейти ему в услужение, лишь бы не стать его следующим блюдом. Я ему отказал, тем самым нажив себе врага. Он не терпит отказов, а тем более не терпит соперничество, которое он почуял с моей стороны. Но мне было плевать до недавнего времени.

Именно этот человек сейчас дергал за ниточки нашей жизни. Он не хотел просто убить Эмму или меня. Ему было скучно. Он затеял игру. Сложную, многоходовую, с живыми фигурами. И самое страшное – он нас видел. Видел мою рану, мою одержимость. Видел её хрупкость и силу. И, как истинный Асмодей, возжелал не уничтожить, а совратить. Сломать нашу только что родившуюся связь, превратить её из щита в оружие самоуничтожения. Ему нужно было, чтобы мы убили друг друга или, что ещё слаще, чтобы один из нас сломал другого, став его тенью.

Моя рука сама легла на спину Эммы, на теплое пространство между лопатками, где билось ее крошечное, невероятно сильное сердце. Ярость внутри не утихла. Она лишь сменила агрегатное состояние. Из бушующего пламени она превратилась в черный вязкий лед, заполнивший каждую клетку. Целевой, сфокусированный, безжалостный холод.

Он думает, что мы пешки? Ладно.
Он думает, что его бесстрашие – преимущество? Ошибка.

Он не боится боли, потому что не верит, что её можно довести до такого уровня, где перестает работать даже его извращенная психика. Он не боится смерти, потому что считает её просто скучным финалом.

Что ж. Я не буду его убивать. Я научу его тосковать по смерти. Я разберу его мир, его влияние, его «королевство» по кирпичику на его глазах. Я оставлю его совершенно одного в полной тишине его собственного разума, отрезанного от всех источников его извращенного удовольствия. А потом... потом я приду. Не как палач. Как реализация. Как единственный оставшийся в его вселенной объект. И тогда, в этой абсолютной пустоте он, возможно, наконец-то ощутит то, чего был лишен всю жизнь. Предвкушение. А за ним я сделаю так, чтобы пришло и кое-что еще.

Эмма пошевелилась во сне, прижимаясь ко мне ближе. Её дыхание сбилось на секунду, потом выровнялось. Она была здесь. Реальная, живая, выбравшая жизнь. Выбравшая меня.

Лука Морсбрингер, князь тьмы, коллекционер душ... ты просчитался. Ты хотел сломать два сломанных мира. Но ты не учел одного – когда два сломанных остова находят друг в друге опору, они перестают быть щепками в потоке. Они становятся скалой. А о скалы, каким бы ты ни был князем, разбиваются все волны.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к биению двух сердец, постепенно синхронизирующих свой ритм. Умиротворение сменилось чем-то другим. Не спокойствием, а решимостью. Тихим неумолимым гулом перед бурей.

Игра только началась, Асмодей. Но правила с этой секунды устанавливаешь не ты.

Мы.

_____________________

Последнюю неделю атмосфера в доме стала спокойнее, почти что уютной — странное ощущение для мест, привыкших к запаху пороха и ожиданию удара. Эмма медленно, но верно идёт на поправку. Я научился различать оттенки её тишины: теперь это не оцепенение пустоты, а усталая, но живая тишь после бури. Антонио приходит каждый вечер методичный и невозмутимый, как швейцарские часы. Его медицинский чемоданчик — наш новый якорь нормальности.

Её попытка... этот эпизод с балконом оставил во мне холодную, тошнотворную пустоту, будто кто-то выскоблил всё нутро и оставил лишь оболочку, звенящую от ветра. Антонио, осматривая её в тот вечер, говорил со мной сухо, по-врачебному: «В глубокой депрессии суицидальные мысли – не прихоть, а симптом. Особенно в её случае. Мозг ищет выключатель, когда боль превышает лимит». Его слова не утешали. Они лишь рисовали передо мной жутковатую картину: её сознание, как перегруженную электросеть, где каждая старая травма – новый скачок напряжения, и в один момент всё просто сгорает.

Теперь она принимает эти маленькие невзрачные таблетки – антидепрессанты и витамины. Я изучил инструкции, знаю каждое побочное действие наизусть. Это моя новая форма контроля: следить за временем приёма, за её реакцией, за тем, как медленно, день за днём, в её глазах проступает не призрачный свет надежды, а просто... осознанность. Она снова здесь. Она может съесть тарелку супа, не выбежав после в ванную. Может пройти из спальни на кухню, опираясь на стену, и это для нас – победа, достойная салюта.

Но главное – её улыбки. Они ещё редкие, робкие, как первые подснежники из промёрзшей земли. Они не достаются просто так. Их нужно «заработать» – глупой шуткой, кусочком её любимого чизкейка, который я научился печь по видео на ютубе, или просто тем, что я сижу рядом и молча держу её за руку, пока она смотрит в окно. Каждая такая улыбка – это всполох тепла где-то под рёбрами, странное и почти болезненное ощущение. Я ловлю себя на мысли, что начинаю жить ради этих вспышек. Хочу построить вокруг неё непробиваемый купол, где будет только этот свет и никакого намёка на ту тьму, что живёт в её прошлом и преследует наше настоящее.

Наши отношения... это слово всё ещё режет слух, звучит слишком по-человечески, слишком «из мира розовых соплей». Но отрицать это – значит врать самому себе. Мы не просто два тела под одной крышей, объединённые общей угрозой. Что-то сдвинулось, встало на свои места с тихим необратимым щелчком. Она больше не смотрит на меня сквозь призму страха. В её взгляде теперь – доверие, тяжёлое и выстраданное, и та самая сталь, которую я разглядел в ней с самого начала. Я для неё не тень и не охранник. Я – опора. Единственная реальная точка в мире, который всё пытается её сломать. Осознание этого повергает в священный трепет и леденящий ужас одновременно. Потому что опору можно подвести. Её можно не удержать.

И есть ещё одно... чувство, которое не даёт покоя, превращая каждый наш контакт в сладкую пытку. Сдерживать его становится всё труднее, с каждым днём эта внутренняя плотина даёт новые трещины.

Ночью она прижимается ко мне, ища во сне тепла и защиты. Её спина – изящная дуга позвоночника под тонкой тканью моей футболки – прижата к моей груди. Дыхание ровное, тёплое, щекочет кожу на моей шее. Рука её лежит поверх моей, и я чувствую каждый тонкий палец, каждый медленно заживающий заусенец. А моё тело... моё тело предательски реагирует на эту невинную близость. Кровь устремляется вниз мощной неконтролируемой волной, наполняя тяжестью и жаром. Я лежу неподвижно, стиснув зубы и стараясь дышать ровно, чтобы не потревожить её сон, пока по мне пробегают мурашки от простого прикосновения её пятки к моей голени. Это не просто желание. Это голод. Древний, животный, разумный. Голод не просто на тело, а на её вздох в моём рту, на стон, сорвавшийся с её губ по моей вине, на влажность её кожи и беспомощность её пальцев, вцепившихся в мои плечи.

А её губы... Боже, эти губы. Я никогда не забуду тот первый поцелуй. Не нежность в нём была главной, а отчаянная, яростная правда. Соль слёз, привкус страха и железа от разбитых губ, и под всем этим – взрывная, всепоглощающая жизнь, которую мы друг у друга оспаривали. В тот миг я боялся, что это глюк, сон, мираж, который рассыплется от первого же резкого движения. Но она ответила. Ответила с такой же яростной силой, открыв рот под моим, позволив нашим языкам встретиться не в ласке, а в схватке – схватке двух душ, выброшенных на один берег после кораблекрушения. Реальность оказалась слаще, острее, вкуснее любой фантазии. В ней была плоть, тепло, влага. В ней был её стон, заглушённый моим ртом, звук, от которого мой член болезненно дёрнулся в оковах джинсов. В тот момент мне хотелось поглотить её. Не метафорически. Буквально. Вобрать в себя, растворить в своей крови, спрятать в самое нутро, чтобы ни один другой взгляд, ни одна другая рука никогда не могли даже помыслить прикоснуться к этому хрупкому бесценному сокровищу, что по какому-то нелепому чуду стало моим.

И теперь этот голод живёт во мне постоянным тлеющим фоном. Он просыпается, когда она, рассеянно думая о чём-то, покусывает нижнюю губу. Когда тянется за кружкой и рукав халата спадает, обнажая тонкое запястье. Когда после душа от неё пахнет вишнёвым гелем, который я купил специально для неё, и этот знакомый, этот безумно сладостный запах на её коже сводит с ума. Я ловлю себя на том, что рассматриваю изгиб её шеи, место за ухом, тень между ключицами – не как охотник, а как... голодный, которому показали пир, но велели ждать.

Я жду. Потому что сейчас – не время. Потому что её тело заживает, а душа ещё хрупка, как первый лёд. Потому что я не хочу, чтобы в этом для неё было хоть капля страха, долга или благодарности. Я хочу, чтобы она захотела сама. Чтобы её желание было таким же диким и ненасытным, как моё. Чтобы она смотрела на меня и видела не спасителя и не угрозу, а просто мужчину, от одного взгляда которого у неё перехватывает дыхание.

А пока... пока я буду терпеливо строить эту нашу странную нормальность. Буду учиться готовить что-то, кроме чизкейка. Буду молча сидеть с ней на кухне, пока она пьёт чай. Буду считывать каждую её эмоцию, как шифр, и гасить любую тень, что попытается снова подкрасться к её глазам.

И буду ждать. Зная, что каждая сдержанная ночь, каждый подавленный стон, каждый невысказанный порыв лишь распыляют этот внутренний огонь. И когда наступит тот момент, а он наступит, он сметёт всё на своём пути. Потому что то, что между нами уже давно перестало быть игрой в кошки-мышки. Это – молчаливая договорённость двух уцелевших. И следующей нашей битвой будет не борьба за выживание, а сражение за друг друга. И я намерен выиграть его до последнего вздоха.

Но на данный момент я готов наслаждаться просто её присутствием рядом собой. Это всё, что мне сейчас доступно и необходимо. На пороге стоит Дьявол, которого мне предстоит уничтожить, поэтому этим я сейчас и займусь. Нужен план.

Должен сказать, без Рика чертовски тяжело.

Раньше этот факт просто злил. Теперь он разъедает изнутри как кислота. Тишина после его ухода вовсе не мирная. Она густая, липкая, наполненная эхом невысказанных слов и щелчков предохранителей, которые уже никогда не будут отжаты вместе.

Он больше не выходил на связь с того момента как Кайл отвёз его, полуживого в неизвестном направлении. И правильно делает. Если бы он позвонил, я, наверное, сорвал бы трубку и слушал это молчание, пока костяшки пальцев не побелели бы от сжатия, а потом разбил бы телефон о стену. Или сорвался бы на место, где он прячется, и добил начатое.

Моя ярость из-за его предательства всё ещё бушует внутри, как несгораемый огонь в заброшенной доменной печи. Но я не могу отрицать того факта, что этот огонь не греет. Он только прожигает дыры в той части меня, где раньше были доверие, братство, уверенность, что за спиной прикрыто. Теперь там сплошной сквозняк. Холодный пронизывающий ветер одиночества, который гуляет по опустевшим казармам моей души.

Эмма ещё не знает. Она варится в собственном бульоне из кошмаров и лекарств, и я вижу, как ей тяжело. Лить на неё ещё и мой циничный яд о том, что такое «дружба» в нашем мире... Нет. Не сейчас. Пусть хотя бы её иллюзия о том, что у меня был кто-то близкий, продержится чуть дольше. Пусть думает, что я всегда был таким одиноким волком. Так даже проще. Правда, которую я от неё скрываю – это не защита. Это моя трусость. Боюсь увидеть в её глазах не жалость, а понимание. Понимание того, насколько я на самом деле уязвим и как легко меня сломать, ткнув пальцем в единственное слабое место, которое я сам же и создал, впустив кого-то в свою жизнь.

Всю хакерскую работу, всю паутину цифрового следа, которую Рик плел с такой изящной, почти художественной злобой, теперь выполняет Кайл и его команда. Они хороши. Чертовски хороши в силовых решениях, в слежке, в быстром и грязном взломе. Но им не хватает... изящества. Рик не просто взламывал системы. Он в них вживался. Он чувствовал их ритм, находил брешь не в коде, а в логике человека, который этот код писал. Кайл ломится в двери тараном. Рик находил потайной ход, о котором не знал даже архитектор. И теперь, просматривая сырые, топорные отчёты Кайла о сетевой активности предполагаемых ячеек Энигмы, я ловлю себя на мысли, что скучаю по язвительному комментарию Рика на полях. По его сарказму, который мог одним предложением перевернуть всё расследование с ног на голову. По его способности видеть то, чего не видят другие. По его...

Чёрт.

Я резко откидываюсь на спинку кресла в своём кабинете, проводя руками по лицу. В комнате пахнет старым деревом, порохом и одиночеством. На столе передо мной – разобранный пистолет, карты города, испещрённые пометками, и тот самый проклятый ноутбук.

Скучать по нему – всё равно, что тосковать по ампутированной конечности, которая гнила и грозила убить тебя. Логика это понимает. Но животное, сидящее где-то в глубине грудной клетки, ноет от фантомной боли.

Мой взгляд падает на экран ноутбука. Кайл прислал новый файл. Координаты передвижений одного из низкоуровневых курьеров Энигмы за последнюю неделю. Маршруты наложились на карту, образовав странный узор – не логический, а почти... ритуальный. Словно жук, тыкающийся в стенки лабиринта, который кто-то нарисовал специально для него.

И тут меня осеняет. Не внезапная догадка, а привычка мышления, вбитая годами партнёрства.

Рик сказал бы: «Слишком красиво, чтобы быть правдой. Это приманка. Они тебя на крючок ловят, гений. Смотри не заглоти».

Он был бы прав. Эта закономерность кричаще очевидная. Настоящий след Энигмы никогда не лежал бы на поверхности так, будто его выложили неоновыми стрелками. Они мастера мимикрии, их потоки данных растворяются в миллионах ежедневных транзакций, как капля яда в океане.
Значит, Кайл и его ребята вышли на контролируемую утечку. Им позволили это найти. Зачем? Чтобы отвлечь? Чтобы выманить? Чтобы заставить меня бежать по ложному следу, пока где-то в тени ткётся настоящая паутина? Послание Келла мы проверили, по экспертизе было ясно, что Энигма не была причастна к его написанию – это была последняя воля кудрявого щенка. Но, должен сказать, хоть какую-то пользу мы из него извлекли.

Осборн всё это время был не обычным толсторожим бизнесменом, он был их верным слугой, который, судя по всему, либо в чем-то провинился, либо зассал и решил спрятаться под крылом русских. Это объясняет нахождения Келла в Лас-Вегасе, он был не только слежкой за Эммой, но и их глазами во всём. Его жалкие строчки о его прошлом не вызвали у меня никакой жалости. Я, будучи ребенком, который остался сиротой, не ждал укрытия ни от кого, а сам взял всё в свои руки. В том числе и убийство собственного отца-алкаша. Но Келл решил поступить иначе и ради крова над головой перешел на сторону монстров, став их вечным рабом. Ну что ж, каждый сам выбирает свой путь. Его путь привёл его в могилу.

Но благодаря ему выяснилось, что я был нанят самим Лукой, который прекрасно знал, что я не трону Эмму. Он хотел чтобы мы сблизились, и я стал уязвим. Так будет проще достать и отца Эммы, и меня, но он просчитался в одном: вместо уязвимого влюбленного человека он создал машину для убийств, которая может уничтожить всех, кто прикоснется к его избраннице.

«Всё что они делают – это многоходовка, Крис. Ты думаешь на шаг вперёд, они – на десять. Перестань играть в их шахматы. Сожги доску».

Голос Рика в моей голове звучал настолько ясно, что я чуть не обернулся, ожидая увидеть его, развалившегося на диване с банкой колы. Но в комнате никого не было. Только я, призрак его предательства и холодная, неумолимая реальность: теперь все эти многоходовки приходится просчитывать самому.

Я закрыл ноутбук с глухим щелчком. Ощущение было такое, будто я только что добровольно выбросил карту в бушующее море. Но иногда, чтобы найти землю, нужно перестать смотреть на компас и начать слушать волны.

Может, Рик и был прав насчёт Эммы. Может, она действительно стала моей ахиллесовой пятой, точкой отказа в идеально отлаженном механизме убийцы. Но он ошибался в главном: я не хочу возвращаться к той машине. Пусть эта «слабость» горит ярче и опаснее любой ярости. Пусть она делает меня предсказуемым, уязвимым, живым.

Я поднялся и вышел из кабинета, направляясь в спальню. Мне нужно было её видеть. Не для того, чтобы убедиться, что она в безопасности. А чтобы напомнить себе, ради чего эта игра теперь стоит свеч.

Тихо приоткрыв дверь, я увидел её спящей. Луч лунного света падал на её лицо, высвечивая след от высохшей слезы на щеке. Даже во сне она боролась.
И в этот момент, глядя на неё, я понял, какую стратегию выберу. Я не буду играть в шахматы Энигмы. Не буду бегать за их приманками. Я сожгу эту доску к чертям, чтобы все элементы игры сгорели к чёртовой матери. Для короля я создам особую пытку, чтобы он запомнил: в этой партии победителем выйдет тот, кто продолжил игру, когда все правила были сожжены.

Если они считают Эмму моей слабостью, которую можно использовать, то я превращу эту «слабость» в коварнейшую ловушку. Если они прячутся в тени данных, я заставлю их выйти в реальный мир. Если они мастера многоходовок, я устрою такое простое, прямое и грубое столкновение, что все их хитросплетения рассыплются, как карточный домик. Мой план рождался не из холодного расчёта, а из чего-то более древнего и безошибочного, из инстинкта хищника, защищающего своё логово. Рик назвал бы это безумием. Возможно, он был бы прав.

Но он больше не здесь, чтобы меня останавливать.

Я тихо прикрыл дверь, на губах появилась едва заметная безрадостная черта, больше похожая на оскал. В голове уже выстраивались контуры операции. Грубой, дерзкой, смертоносной. Она не приведёт меня к Луке Морсбрингеру сразу. Но она громко объявит войну. И заставит их всех – пауков в своей цифровой паутине – посмотреть мне в глаза.

Пора перестать ловить призраков. Пора начать охоту.

Но для начала нужно кое-что сделать. Антонио должен приехать с минуты на минуту, он останется с Эммой на пару часов, пока я проверну то, что задумал.

Как раз в это мгновение снизу раздался звонок в дверь. Это был Антонио. Уставший, но как всегда, с профессиональным выражением. Теперь я от него не чувствовал страха, что радовало, мне не нужен врач с трясущимися руками.

— Добрый вечер, Кристофер, — поприветствовал он, заходя внутрь.

— Добрый, — кивнул я, надевая свою чёрную куртку. — Эмма спит в спальне, мне нужно отлучиться на пару часов, поэтому она остается на тебе. Курьер с едой приедет через пол часа, поешь сам и проследи за тем, чтобы она съела всё, что я ей заказал. Думаю, мне не надо напоминать, что будет, если с ней что-то случится в моё отсутствие? — мой голос понижается до опасного шёпота, но он был скорее игривым, чем на самом деле опасным.

Усмехнувшись, Антонио снимает верхнюю одежду и жмёт мне руку.

— Всё будет хорошо, можешь не волноваться.

Пожав руку в ответ, я киваю и выхожу из дома. На улице гололед, поэтому придется ехать на своем чёрном «Chevrolet Malibu» 2025 года выпуска, эта одна из пяти машин, которые у меня есть. Но честно, я соскучился по байку, за это не люблю зиму.

Спустившись в подземный гараж, я достаю ключи и сажусь за руль. Заведя двигатель, выезжаю и еду к Кайлу, нужно с ним обсудить план дальнейшего наступления на хвост Морсбрингера. А потом заеду за подарочком для моего котенка. Недавно ко мне пришло осознание, что за время нашего знакомства я ни разу ей ничего не дарил, даже букет цветов. Возможно, было не до этого, но сейчас я настроен на то, чтобы вызвать у неё очередную ангельскую улыбку, которую я так люблю.

Через сорок минут я был уже у клуба Кайла, который по совместительству является и его домом. Охрана пускает меня безоговорочно, так как приятель выдал мне золотую карточку для прохода, по которой эти гориллы сразу понимаю, что не пропустив меня – они не сносят головы.

Людей здесь почти нет, клуб только набирает обороты, ведь сейчас только 9 вечера. Звучит спокойная музыка, несколько парней сидят у бара, беседуя о чем-то, скорее всего они одни из его команды.

В кабинет я вхожу без стука, обнаруживая Кайла за компьютером. За последнее время он очень осунулся, видимо, наше дело высасывает из него все соки, как и из всех нас.

Моя рука касается его плеча.

— Ну что, нашёл ещё что-нибудь?

Он откидывается на спинку стула с разочарованным вздохом.

— Пока нет, всё, что было, я тебе прислал файлом.

— Это всё брехня, Кайл. Они специально дали тебе утечку, чтобы мы пошли по ложному следу, это видно, как божий день.

Она поднимает на меня усталые глаза, под которыми уже видны темные круги.

— Тогда я не представляю, как до них добраться. Эта сеть настолько обширна, что её просто невозможно взломать. Тем более на ней стоит столько охранных кодов и паролей, что кажется, словно я взламываю файлы правительства, — зажимая переносицу, говорит он.

— До правительства проще добраться, чем до Морсбрингера, Кайл, ты это знаешь.

Стоп. Правительство, точно! Как я сразу про это не подумал!

Моя рука сжимает плечо Кайла, когда я пытаюсь обработать то, что собираюсь сказать.

— Кайл, пробей всех приближенных к президенту людей, включая и его самого. Главное, что нужно узнать, это есть ли у них молодые дочери, а может и сыновья.

Он смотрит на меня с недоумением, явно не понимая, зачем ему всё это делать.

Из письма Келла стало ясно, что Осборн связан с Энигмой ближе всех, но он так же имеет много связей в вышке нашего общества, а так же часто являлся их спонсором в случае банкротства. Если удастся выйти на Осборна, до Энигмы можно дойти в два счета.

— Просто пробей, я объясню тебе всё позже. А ещё вычисли нынешнее местонахождение бизнесмена Марка Осборна, он станет нашим конем в этой партии.

Кайл устало вдохнул, и мне стало на мгновение его жаль. Он работает на износ, за что я ему очень благодарен. Но я поступил хреново, взвалив на него всю эту компьютерную парашу.

— Кайл, пусть тебя подменит кто-нибудь из твоих людей, кому ты можешь довериться в этом вопросе, как себе. Тебе нужно отдохнуть , — тихо говорю я, и он кивает.

— Ты прав, в последние дни мне кажется, что моя жопа скоро срастется с этим креслом, а пальцы с клавиатурой. У меня есть на заметке парень, который сможет помочь нам.

— Хорошо, как только появится информация, сообщи мне, я заеду к тебе.

Мы прощаемся друг с другом, и я выхожу из кабинета. Людей стало больше, но до пика ещё рано. Проходя мимо барной стойки, я замечаю в углу для курения знакомую фигуру. Не могу понять, что именно мне показалось в ней знакомым, но этот костюм я точно где-то видел. Парень стоит ко мне спиной, разговаривая со своими приятелями, лица не видно. В какой-то момент я словил себя на мысли, что надо бы проверить его, но в это время мне написал Антонио.

Антонио (врач):

Эмма проснулась, съела всё, что ты ей заказал. Давление стабильно, пульс в норме. Ждём тебя.

Пробежавшись по тексту, я с облегчением выдыхаю. Хорошо, заеду в магазин и вернусь к ней. Честно, уже чертовски скучаю, не могу быть вдали от неё ни на одну чёртову минуту. Официально мы не начинали отношения, но я всеми фибрами души чувствую и знаю – она моя, а я полностью принадлежу ей. Безвозвратно.

Выйдя из клуба, я сажусь в тачку и направляюсь в цветочный. Это первая часть моего подарка, который я для неё придумал. Единственное, что я не продумал – это спросить, какие у неё любимые цветы. Но думаю, мне удастся выбрать для неё тот, которого она достойна.

Цветочный оказался уже за первым поворотом. Большой магазин с вывеской «Love&flowers». Отлично. Выбор цветов был очень большой, я в этом новичок, никогда не дарил их никому. Но я знаю точно, что всё, что связано с красным, мне не подойдёт. Зная Эмму, этот цвет ассоциируется у неё только с одним – кровью, а я не хочу стать причиной рецидива её состояния. Мой взгляд остановился на розовых пионах, красивые и изящные цветы, прям как она. Ну вот и определился с выбором. С количеством я решил не мельчить, 101 будет банально, да и букет получится не таким большим, каким я хочу. Думаю, 1101 будет самое то.

Когда я озвучил цифру, глаза флориста полезли на лоб, видимо, она уже представляла, какую работу ей прийдется проделать. Мы согласовали сорт цветов и остановились на «Пастель Элеганс» – нежно-розовый с махровой тёмной сердцевиной, и договорились о доставке. Завтра в обед я подъеду, чтобы его забрать. Букет обошелся мне в 7000$, плюс я заплатил им ещё 1000, чтобы поторопились. Деньги для меня не проблема, я готов потратить их все, лишь бы вызвать у моего котенка улыбку.

Расплатившись, я сажусь в машину и еду за следующей частью подарка. Ювелирное украшение на её изящной шее будет смотреться потрясающе. Его я заказал два дня назад, пока Эмма мирно спала у меня на плече. Эта мысль пришла спонтанно, внезапное желание порадовать моё солнышко таким же драгоценным бриллиантом, как и она сама. Мой выбор упал на подвеску «Cartier» из белого золота с изумрудом, который идеально подойдёт к её глазам. Мне не терпится надеть её на эту изящную тонкую шею. Я хочу, чтобы каждый раз, видя себя в зеркале, она думала обо мне, видя это украшение. Хотелось бы, чтобы и кое-что, что другое на её теле было вечным напоминанием, кому она принадлежит, но до этого мы ещё дойдёт. Скоро.

И вот уже через полчаса сюрприз был у меня. Красный пакет с золотой надписью Бренда и массивная коробка с украшением внутри. Внутри что-то начинает трепетать от нетерпения, настолько сильно я хочу увидеть её реакцию и её улыбку. Моему котенку должно доставаться всё самое лучшее.

Дорога до дома заняла у меня чуть больше времени из-за пробок, образовавшихся из-за внезапной метели. Чертова зима. Но вот я уже стою на пороге, держа в руках подарок. С каждым мгновением моё сердце бьется всё чаще, какая-то непонятная дрожь начала пробегать по моему телу, пальцы стали нервно подрагивать. Да что со мной? Нервы? Серьезно? Соберись, Блэк, ты должен её порадовать, в этом нет ничего страшного. Но вдруг она не примет его? Вдруг откажется, скажет, что всё, что было несколько дней назад – ошибка и я всё себе надумал?

Нет.

Всё пройдет хорошо. Моя задача – сделать это без лишних намёков, от сердца, так сказать. Какого сердца, Бога ради? Когда я вообще делал что-либо от сердца? Так. Всё. Я что тряпка? Убиваю людей спокойно, а вручить подарок девушке не смогу? Пф, ещё как смогу.

Войдя в дом, меня встречает невероятный запах выпечки. Похоже на синнабоны, запах корицы я не спутаю ни с чем. Неужели Антонио решил похозяйничать? Но все мысли прерываются в тот момент, когда из проема кухни появляется Эмма. Она выглядит потрясающе. На ней шёлковый чёрный халат, который она захватила из дома, когда мы ездили к блондинке на Рождество, волосы распущены и распались по тонким плечам. На щеках наконец-то проявился едва заметный румянец, в глазах появилась жизнь. Она идёт на поправку. Мой лучик.

Она встречает меня легкой улыбкой, от чего я чувствую, как возникает напряжение в джинсах. Этот чёртов халат на ней – моя личная пытка. То, как он облегает её изгибы, как оголяет тонкие ноги, как открывает вид на острые ключицы, заставляет меня ощутить боль от внезапно возникшей эрекции. Эта девушка меня добьет. Я и так держусь из последних сил, но она, похоже, даже не понимает, что с каждым днём рушит мою сдержанность, как карточный домик ветром. Да поможет мне Бог, хоть я в него и не верю.

— Ты как раз к булочкам, — говорит она, выходя в коридор.

До меня сразу доносится запах вишни, от которого голова идёт кругом. Чертов наркотик. Эмма проводит рукой по волосам и скрещивает руки на груди, осматривая меня взглядом. Эта её деловая, но такая живая поза заставляет меня улыбнуться.

— Чудесно пахнет! Честно, я голодный как волк, — отвечаю я, снимая куртку и незаметно пряча пакет за спиной. — Антонио ещё здесь?

— Да, он на кухне, помогал мне с тестом.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — настороженно спрашиваю я, подходя ближе. Меня все еще не покидает страх, что что-то может пойти не так.

Она вздыхает, и я замечаю, как напряглись её плечи.

— Да, Антонио уже провел осмотр. Сказал, что я иду на поправку и скоро можно будет вернуться к обычным делам.

Дела – это наше расследование, конечно же. Видно, как ей тяжело снова это всё вспоминать, но выбора нет. Энигма сама себя не уничтожит. Эта мысль вызывает у меня колко чувство в груди. Как бы я хотел, чтобы нашим единственным делом было совместное времяпрепровождение, просмотр фильмов, романтические свидания и просто наслаждение присутствием друг друга. Но для этого прийдется многое сделать.

Моя рука невесомо касается её талии, чувствуя, как под моим прикосновением напрягаются её мышцы. Я делаю это аккуратно, без давления, словно прощупываю почву. Знаю, что для неё это всё в новинку и непривычно, поэтому всегда ей даю возможность отстраниться. Но она этого не делает, наоборот, расслабляется и даже немного придвигается ближе.

— Это хорошо, как твои пальцы? — моя рука тянется к её ладони, чтобы рассмотреть заживающие раны на её ногтях. Выглядят они болезненно, так как на некоторых пальцах ногти и вовсе отсутствуют, но уже не так страшно, как это было в тот день.

— Заживают, с каждым днём боль становится всё меньше, но пока я могу делать далеко не всё, — усмехается с иронией она, смотря на наши руки. — Как раз поэтому пришлось звать Антонио, чтобы он помог мне с приготовлением выпечки.

Мои пальцы нужно поглаживают её, словно пытаясь унять боль этим прикосновением. Ненавижу видеть, как ей больно.

— Ты был у Рика?

Этот вопрос застает меня врасплох. Тело напрягается, а рука слегка дёргается, будто её обожгли раскаленным металом. Она сразу улавливает это движение, и в её глазах начинает играть любопытство и непонимание.

— Нет, я был у Кайла. У нас появилась хорошая возможность выйти на Энигму, — честно отвечаю я, стараясь скрыть появившуюся злость в голосе. Чёртов Рик.

Она опускает руку, но не отпускает мою, всё ещё держа мои пальцы в своих. Её зеленые глаза смотрят на меня непроницаемым взглядом, пытаясь прочесть мои эмоции. Она единственная, кто может их считать, даже когда мне кажется, что я их не испытываю.

— Что-то случилось у вас с Риком? — осторожно спрашивает она почти шепотом. В её голосе нет давления, лишь искреннее беспокойство и намек на догадку.

— Небольшая ссора, котёнок, ничего серьезного, — отмахиваюсь я, но по выражению лица Эммы ясно, что она ни капли не поверила.

Но к моему удивлению, она просто сменила тему.

— А что за спиной? — её глазки загорелись любопытством, вызывая у меня тихий смешок. Любопытный котёнок.

— Секрет, о котором ты узнаешь позже, — шепчу я, наклоняясь к её уху и обдавая дыханием её кожу. На нежной коже проступили мурашки.

— Мне стоит отвернуться? — сладостно шепчет она, добавляя в тон едва различимые страстные нотки, которые, честно, я не ожидал услышать. Напряжение в паху становится всё невыносимее.

— Да. Я не хочу, чтобы сюрприз накрылся медным тазом, котёнок.

Помедлив, она отстраняется, задержав на мне свой любопытный и даже хитрый взгляд, и отворачивается, отпуская мою руку.

Такая Эмма мне нравится. Живая, эмоциональная, испытывающая моё терпение Эмма. Девушка, смогшая приручить наёмного убийцу, который теперь готов поставить на колени весь мир ради ее счастья. Мне удается спрятать пакет с украшением в одном из шкафчиков прихожей, но взгляд ещё какое-то время задерживается на её фигуре, стоящей ко мне спиной. Дайте мне сил не поднять её на руки и не унести в спальню прямо сейчас. Это пытка – стоять и наблюдать, как самая сексуальная и красивая девушка в моей жизни стоит в шёлковом халате в паре метров от меня. Но это моя пытка, и я готов её терпеть до скончания веков, если уж на то пойдет.

Подойдя к ней, мои руки касаются её талии, а дыхание щекочет ухо. Пальцы чувствуют прикосновение приятной ткани, и я сдерживаюсь, чтобы не сжать её сильнее.

— Можешь поворачиваться.

Мой взгляд встречается с её, и сердце в моей груди забилось чаще. Живой взгляд зеленых глаз смотрит прямо в душу, словно выискивая все спрятанные в ней тайны. В нём нет больше мёртвой пустоты, что была несколько дней назад, теперь этот взгляд наполнен эмоциями, жизнью и теплотой, которая греет мою душу. Не могу удержаться, чтобы не посмотреть на её губы. Такие манящие сладкие губы, по которым я уже неимоверно скучаю. Скучаю по ощущениям их прикосновения к своим, по их вкусу на своих губах, моя сдержанность тлеет с каждым мгновением.

Её рука мягко потянула мою, направляя на кухню.

— Пойдём, булочки остынут, — она улыбнулась, и чёрт, я уже чувствую, что это будет один из лучших вечеров.

На кухне горит приглушенный свет, запах корицы и свежей выпечки пьянил разум, но на столешнице и электрической плите был небольшой беспорядок. Повсюду были следы муки, теста и разных пряностей. У меня вырывается смешок, когда я замечаю смущенное лицо Эммы, она, видимо, забыла прибраться.

— Я всё уберу, не переживай, — смущенно улыбаясь, шепчет она и ведет меня к столу, где уже сидит Антонио.

— Я не переживаю, котёнок, — отвечаю я, пожимая руку Антонио и присаживаясь на стул. — Тебе помочь с чем-нибудь?

— Можешь поставить чай, если хочешь. А, Антонио, можешь принести, пожалуйста, сверху мои таблетки? А я пока достану булочки из духовки.

Антонио бросает дружелюбное «конечно» и скрывается в коридоре. Я же наблюдаю, как Эмма элегантно двигается по моей кухне, протирая все загрязнения тряпочкой. Движения её руки и легкое покачивание бедер гипнотизирует меня, что я не могу отвезти взгляд. Так, чай. Нужно поставить чай.

Поднявшись, я подхожу к чайнику и наливаю в него воду. Эмма продолжает убирать беспорядок в опасной близости от меня. В моей голове уже играют образы, как я хватаю её за талию и усаживаю на столешницу, чтобы наконец, овладеть ей прям здесь и напомнить, кому она принадлежит. Мой рот наполняется слюной, как у голодного зверя, готового пообедать своей долгожданной жертвой, член уже болит от количества крови, прилившего к нему. Это невыносимо, чертовски невыносимо.

Мои мечты перебивает её кряхтение, когда она пытается достать кружки с верхней полки. О чёрт, она меня убьет. Мои движения тихие и осторожные, как у хищника на охоте. Я встаю сзади неё, чувствуя тепло её тела рядом с моим.

— Я помогу.

С этими словами я тянусь наверх, доставая посуду и зажимая её между собой и столешницей. Чувствую, как её ягодицы прижались к моему паху. Её тело моментально напряглось, а дыхание едва заметно участилось, но она не отстранилась. Я мазохист, что уж тут сказать.

Достав кружки, я ставлю их рядом с плитой, но не двигаюсь ни на дюйм. Эмма уже точно ощутила, в каком состоянии сейчас находится мой член, но не знает, что с этим делать. Венка на её шее начала пульсировать, доказывая, что я не один в этой пытке. Но это не значит, что она готова, пока нет. С трудом отстранившись, я направляюсь к столу, уже ощущая, что меня сегодня ждёт долгое принятия душа, иначе мой член взорвется к чертям.

Напряженную атмосферу прерывает Антонио, который с усталой улыбкой принёс таблетки.

— Вот, прими их после еды.

Эмма вздрогнула, выходя из навеянного мной оцепенения, и с натянутой улыбкой взяла таблетки.

— Хорошо, спасибо, Антонио.

Вечер прошёл в тёплой атмосфере, за исключением наших с Эммой переброской взглядами. Мой поступок сильно на неё повлиял, но не негативно, а скорее наоборот, положительно. Румянец на её щеках стал проявляться чаще, когда она смотрит на меня, а на губах игривом смущенная улыбка.
Синнабоны получились чудесные, тесто прям таяло во рту, оставляя насыщенный вкус корицы на языке.

Антонио вскоре ушёл, оставив нас вдвоём, и я, наконец, дождался момента, когда смогу преподнести первую часть своего подарка. Эмма, проводив Антонио, возвращается на кухню, а я в это время достаю пакет, который ранее припрятал в шкафчике. Нервозность снова возвращается, заставляя мои пальцы трястись, но сделав несколько глубоких вдохов, мое самообладание ненадолго возвращается. Мои тихие шаги нарушают тишину, которая стала становиться давящей и напряженной. Всё пройдет хорошо, должно пройти.

Эмма уже снова сидит за столом, допивая свою порцию чая, и смотрит в стенку, о чём-то задумавшись. Я чувствую, как в горле внезапно пересохло, что-то внутри заставляло меня сильно нервничать, хотя в этом ничего такого нет. Просто сделать подарок, всего то.

Да, Блэк. Ты забыл упомянуть деталь, что ты вообще впервые кому-то что-то даришь, так еще и девушке, по которой ты сохнешь, как сопливый подросток в пубертате.

Сделав глубокий вдох, я направляюсь к ней и слегка откашливаюсь. Только сейчас понимаю, что возможно, дарить это всё лично была плохая идея. Лучше бы заказал доставку и посмотрел её реакцию по камерам, чем сейчас стоял и чувствовал себя как идиот.

Эмма поворачивается ко мне и слегка улыбается. В приглушенном свете она выглядит как ангел с самой чистой душой. Сердце вот-вот готово выбить мои ребра к чертям от того, как сильно меня поражает это зрелище.

— Ты чего стоишь? Садись, я налью тебе ещё чаю, — она уже хотела встать, но я её останавливаю.

— Подожди...э...сядь.

Какого хрена я начал заикаться?!

Эмма приподнимает брови в удивлении, но садится на место, смотря на меня с интересом.

Чёрт, и что дальше говорить? Зачем я вообще начал всё это, теперь хочется сквозь землю провалиться.

— Что-то случилось? — спрашивает она, складывая ладони на коленях.

— Нет, нет. Всё хорошо, просто... — вздохнув, я подхожу ближе и откашливаю внезапно возникший ком в горле. — Вообщем...

Достав из-за спины брендовый пакет, а протягиваю его ей, чувствуя, как подрагивают пальцы.

Её глаза расширяются, в удивлении, останавливаясь на подарке. Золотая надпись бренда сразу дает понять, насколько дорогой внутри подарок. Какое-то время она не говорит ни слова, заставляя мое сердце биться где-то в горла. Прочистив горло, она наконец, говорит.

— Это шутка?

Да, перед тобой стоит шут, который решил выставить себя круглым идиотом, Эмма. Ты меня раскусила.

— Нет, не шутка. Открой, — подойдя ближе, я отдаю ей пакет, на мгновение касаясь её пальцев своими.

Она настороженно принимает его и ставит на стол. Время мучительно замедлилось, когда я наблюдал, как она достает коробку с украшением. Крышка открылась.

На чёрном бархате лежала подвеска. Тонкая цепочка из белого золота и камень. Изумруд. Не просто зелёный, а точно её глаза. Глубокий, загадочный, с такими же внутренними всполохами, будто в нём самом горел огонь.

Эмма замерла. Она смотрела не на драгоценность, а будто вглубь себя. В её зелёных глазах плескалось недоумение, лёгкий шок и что-то ещё... что-то очень хрупкое.

— Крис... — её голос был чуть громче шёпота. — Это... это Картье. Это же...

— Это просто камень, — поспешно перебил я, внезапно осознав, как это всё выглядит. Как будто я покупаю её. Как будто пытаюсь компенсировать что-то деньгами. Чёрт. — Мне... он напомнил твои глаза. Когда ты злишься. Или когда на улице дождь. — Я говорил несвязно, чувствуя, как горит шея под воротником. — Просто... я хотел, чтобы у тебя была красивая вещь. Которая твоя. Новая. Ни с чем не связанная.

Я замолчал. Звучало глупо. По-детски.

Эмма не отвечала. Она осторожно, будто боясь спугнуть, прикоснулась подушечкой пальца к холодному изумруду. Потом подняла на меня взгляд. И в её глазах не было ни расчета, ни смущения. Была та самая хрупкость, умноженная на что-то тёплое.

— Никто... никогда не дарил мне ничего подобного, — сказала она так тихо, что я скорее прочитал по губам. Потом губы её дрогнули. Не в улыбку. В какую-то другую сложную гримасу, которую она тут же попыталась скрыть, опустив голову. — Это слишком... Я не могу это принять.

В её голосе прозвучала не гордость, а растерянность. Как у человека, которому вдруг подарили солнце, а он привык жить при свечах и не знает, что с этим делать.

Во мне что-то ёкнуло. Не досада. Что-то острое и щемящее.

Я медленно опустился на колени перед её стулом, чтобы быть с ней на одном уровне. Это было инстинктивно. Не поза просителя, а поза того, кто хочет быть услышанным.

— Эмма, — сказал я, и голос мой, наконец, перестал дрожать. Он стал низким, серьёзным. — Это не взятка. Не оплата. Это... точка отсчёта. Для всего нового. Ты носишь старые шрамы и старую боль. Пусть теперь будет хоть одна новая красивая вещь, которая не напоминает ни о чём плохом. Которая просто... красивая. И твоя.

Я протянул руку и осторожно взял коробочку. Мои пальцы, привыкшие к металлу оружия, дрожали, когда я расстегнул крошечный замочек на цепочке.

— Можно? — спросил я, глядя прямо в её глаза, прося разрешения не на подарок, а на вторжение в её личное пространство, на право сделать этот жест.

Она заколебалась. В её взгляде шла борьба. Страх привязанности, неверие в искренность, старые раны... и то самое крошечное, зарождающееся доверие.

Она едва заметно кивнула.

Я обошёл стул, моё дыхание сплелось с её дыханием. Осторожно, стараясь не задеть её волосы, я застегнул цепочку на её шее. Холодный металл на мгновение коснулся кожи, а изумруд упал точно в ложбинку между ключицами. Он лежал там, как капля зелёного света, как обещание.

Эмма подняла руку, коснулась камня. Потом медленно подняла глаза на меня. И на её губах, наконец, дрогнула та самая улыбка. Не широкая, не ослепительная. Маленькая, неуверенная, чуть печальная. Но настоящая. И для меня она была ярче всех огней Лондона.

— Спасибо, — прошептала она, и в этом слове был целый мир.
Она не отрывала пальцев от подвески, будто проверяя, реальна ли она.

— Не за что, — пробормотал я, снова присаживаясь на колени, чувствуя себя не киллером, а мальчишкой, подарившей первой любви морскую ракушку. И понимая, что эта «ракушка» значит для меня в тысячу раз больше, чем любой контракт.

В этот момент я понял самую страшную и прекрасную вещь: я боюсь не её отказа. Я боюсь, что этот огонёк в её глазах погаснет. И я сделаю всё, чтобы он горел. Даже если для этого придётся самому стать светом.

тгк: авторский уголок💔 Анонсы новых глав и многое другое вы найдете там:3