Сквозь тьму

Дни для Стайлза проходили серо и однообразно. Всё свелось к одному и тому же расписанию. Постоянными посетителями Стайлза были Скотт, отец, миссис Маккол и старая ворчливая медсестра. Первые трое пытались всячески вывести его из состояния депрессии, что им совершенно не удавалось. К нему даже подсылали психолога, но он послал эту милую даму, пришедшую копаться в его мозгах, не успела она перейти порог. Ещё к нему приходили члены команды и Малия, но Стайлз попросил никого к себе не пускать, особенно его девушку.

Мелисса Маккол регулярно ходила к Стайлзу и проверяла его, хотя это совсем не её обязанности, и прекрасно заменила ему психолога. Голос Мелиссы его успокаивал, она очень сильно напоминала ему мать, которой так не хватало. Но ему не нужна была жалость. Он всё ждал, когда на него начнут кричать, когда его вызовут в суд, когда отправят в колонию для несовершеннолетних, он ждал страшнейшего наказания, а вместо этого получил в сиделки самую лучшую женщину на планете. От этого ненависть к себе только усиливалась. Вот и сейчас она сидела с ним и что-то говорила. В основном он спрашивал её о здоровье Лидии. Как бы больно ему не было при упоминании о ней, ему необходимо было знать. И Мелисса рассказывала, довольно подробно. От неё Стайлз узнал, что Лидия смирилась со своей судьбой, что она долгое время не желала никого видеть, а после к ней никто не приходил.

- Миссис Маккол, я не могу больше лежать, если я в ближайшее время не встану с этой долбаной кровати и не разомну ноги, то они у меня атрофируются, - Стайлз сказал это абсолютно серьёзно, в его голосе не было даже тени шутки.

- Что поделать, терпи, - произнесла она как всегда спокойный голосом с небольшой улыбкой на губах, - ну я пошла, мне работать надо, не скучай, - последнее звучало, как издёвка, но Мелисса сказала это не со зла, скорее по привычке, а у Стайлза не было сил обижаться. В последнее время он чувствовал себя очень вымотанным, хотя ничего не делал. Просто он просыпался с чувством усталости. Сон стал для него вынужденной мерой, а не способом отдохнуть.

***

Когда Стайлз проснулся утром, у его кровати стояла пара костылей и записка, в которой корявым размашистым подчерком Мелиссы было написано: «Не вставай пока, позже медсестра придёт и поможет. Смотри не бегай по коридорам :)». Эта записка если не заставила его улыбнуться, то, по крайне мере, немного подняла настроение. Миссис Маккол всегда заботится о нём, и это лишнее тому подтверждение.

Медсестра пришла как обычно, принесла с собой завтрак и какие-то лекарства. Внимательно осмотрела Стайлза, проверила показатели аппарата.

- Миссис Маккол сказала, что вы поможете мне с костылями, - раньше он, непременно бы сказал это с усмешкой, сейчас же голос его был абсолютно спокоен и мнимо равнодушен.

- Да, но сначала ты поешь, - Стайлз скривился и уже открыл рот, чтобы отказаться, но не успел, - если ты хочешь ходить с костылями, а не кататься на коляске, тебя надо будет отключать от капельницы на некоторое время. А тогда ты должен нормально питаться. И это не обсуждается. Ешь. Я зайду через десять минут.

Стайлзу казалось, что к нему приставили эту медсестру, чтобы ему было на кого злиться. Это была полная женщина лет сорока, и всё что она делала, это ругалась на Стилински и заставляла его есть. Казалось, ей одной было всё равно на душевное состояние Стайлза, она не делала ему поблажек, и, возможно, именно это помогало сильнее всего.

Как и обещала медсестра вскоре пришла и привела с собой другого врача - мужчину. К тому времени Стайлз уже съел часть завтрака и отставил его в сторону. Медсестра отсоединяла Стилински от капельницы, в то время как врач объяснял, как правильно передвигаться на костылях, чтобы нагрузка на слабое ребро была минимальной. Сказал, что надолго отключать от капельницы пока опасно, так что очень долго ходить нельзя. Ещё ему запретили далеко отходить от своей палаты, пока ему рекомендовали тренироваться под присмотром. Мужчина помог Стайлзу встать и сделать первые шаги. Ходить на костылях с ногой в гипсе выше колена, оказалось очень трудно, каждый шаг отдавался болью во всех ранах, но он шёл. Это отнимало очень много сил, без капельницы и дозы обезболивающих порой боль становилась просто невыносимой, тогда Стайлз садился на кровать, а потом вновь продолжал пытаться идти. По крайне мере, теперь у него было занятие, благодаря которому, он мог отвлечься от своих губительных мыслей.

Потом ещё приходили Скотт и отец. С отцом разговор так и не сложился, зато со Скоттом они почти поговорили. Скотту было очень тяжело и непривычно с неразговорчивым другом. Ему постоянно хотелась сказать: «Ты не виноват». Но он прекрасно понимал, что это не поможет. Тогда он решил вообще не затрагивать эту тему. Их общение трудно было назвать диалогом. Маккол много говорил, рассказывал о школе, о друзьях, о своей любимой Эллисон, а Стайлз внимательно слушал. Но это бы прогресс. К сожалению какую бы тему Скотт не начинал, всё возвращалось к той ночи.

Возможно, Стайлз уже немного помешался, но почти всё он начинал ассоциировать с аварией. Если речь шла о школе, он сразу представлял, как все обсуждают судьбу Лидии. Если говорят о футболе, в голове сразу же всплывает победа и то, что произошло потом. А когда речь шла о Малии, он сразу же вспоминал свою ошибку, он не должен был отвлекаться. Стайлз плохо спал, точнее, спал он только со снотворным, иначе ему снился один и тот же сон. Нет, не авария. Ему снилось, как он собственноручно выкалывает Лидии глаза. После этого он всегда просыпается со вскриком и больше не может уснуть. Подсознание сыграло злую шутку. Когда его мучила бессонница, он всегда смотрел в окно. На самом деле с кровати не было видно ни улиц, ни домов, ни людей. Всё что он мог увидеть, это ветки деревьев. Листья уже начали облетать, и дерево выглядело достаточно устрашающе. Свет от фонаря и ветер создавали на стене абстрактные движущиеся картины, которых обычно так боятся дети. Но Стайлза они почему-то успокаивали, и он продолжал смотреть на эти тени, потеряв всякую надежду уснуть.

***

Прошло уже почти две недели, как Лидия не видела белого света. Прошло уже столько времени, но осознание пришло только несколько дней назад. Словно кошмар, от которого ты так пытался проснуться, оказался реальностью. И в голове крутилось только одно слово, которого все без исключения боятся больше всего на свете: «навсегда». Больше она не увидит звёзды, которыми любовалась в детстве, она никогда не увидит улыбку матери, не увидит выступление черлидерш, которые стали смыслом её жизни. Больше ничего. Она не плакала, Больше не могла. Словно слёзы закончились от постоянных рыданий. Она просто сидела и смотрела в никуда, если так можно сказать о слепом человеке. К ней постоянно приходили психологи, но они не помогали. Почти никто её не навещал, потому что в первую неделю она послала их всех к чёрту. Никто из так называемых друзей к ней так и не пришёл. Только пара человек, да и то только из-за любопытства. Она была одна.

Она как обычно сидела, когда услышала звук открывающейся двери, не скрип, а какой-то щелчок. Как и говорили, все оставшиеся органы чувств обострились, и она училась различать мельчайшие звуки. А теперь были тихие неровные шаги, непонятный стук по полу, синхронный с каждым вторым шагом, а затем еле уловимый скрип стула, стоящего недалеко от кровати, который не услышал бы ни один зрячий.

- Кто? Кто здесь?! Не молчи! - и тишина, ни единого звука, у неё снова чуть не началась истерика, она больше не слышала ни одного звука, в голову прокрадывалась мысль, что она ещё и оглохла. Звук до этого был слишком реальным, чтобы сказать, что ей показалось. А значит, там точно кто-то был. Прошло уже, по меньшей мере, несколько минут, но звуков больше не последовало. Единственное, что успокаивало и убеждало её в том, что она не оглохла, было то, что она всё ещё слышала звук тикающих часов.

- Терпеть не могу больницы, - мужской голос стал для неё как гром среди ясного неба, она даже вскочила, но потом снова легла обратно, повернув голову, как ей казалось, к говорившему. - Когда моя мать лежала в больнице, я приходил сюда каждый день и сидел около её кровати часами. - Она не узнавала говорящего, всё, что она могла сказать, что это был парень приблизительно её возраста, и больше ничего. - Это должно приносить надежду, а я вижу лишь безысходность. Мне казалось, что я вижу, как идут её последние часы, я даже не знал что сказать, а она улыбалась, как дома. - Голос оборвался так же резко, как и начался, и снова никаких звуков.

- Она скоро выздоровела? - Лидия и сама удивилась, когда это спросила, её голос был очень слаб, как и у любого безнадёжно больного. А собеседник всё не отвечал.

- Она умерла, - шёпот был очень тихий, что едва ли ты его услышишь, наклонившись совсем близко, но обострившейся слух Лидии всё уловил.

- Мне жаль, - Она сказала это совершенно искренне. Ещё она понимала, что это не очередной психолог, надеявшейся убедить её, что жизнь продолжается и надо во всём искать плюсы. Она была уверена, что сейчас перед ней сидел человек так же страдавший душевно, как и она сама. Внезапно этот совершенно незнакомый голос вызвал у неё столько доверия, сколько не вызывал ни один человек за последние много лет. Она отвыкла доверять, но именно сейчас она не пыталась искать подвох. Ей показалось, что именно этому голосу она сможет сказать то, что так и не смогла произнести при психологах. - Я тоже умру, - добавила она совсем тихо. В её голосе не было страха, просто констатация факта.

- Ты не умрёшь.

- Уже умерла... морально...- И снова тишина, хотя она точно слышала нервный вздох её собеседника.

- Прости. Наверное, будет лучше, если я пойду, - с этими словами он встал и немного неуверенно пошёл к выходу, но ненадолго остановился, услышав её совсем тихие слова.

- Только приходи ещё... - и он вышел.

***

Стайлз вернулся к себе в палату и тяжело сел на кровать, поставив костыли на привычное место сбоку. Он резко вздохнул на грани всхлипа и опустил голову, зарывшись руками в волосы. Он ещё долго проклинал себя, за то, что не смог просто погулять по коридору, за то, что зашёл к ней, за то, что сказал всё это. Он не мог представить, кому из них двоих было тяжелее. Она его не узнала, и уж тем более не подозревала, что это он виноват в аварии. Стайлз думал, что ничего уже не изменится, но увидев Лидию, ему стало ещё хуже. Она была очень бледной, поэтому синяки на руках казались ещё темнее. А её волосы были, пожалуй, самым ярким пятном во всей больнице. На её лице не было ни кровавых подтёков, ни жутких синяков, какие уже успел вообразить себе Стайлз. Её лицо было идеальным, как обычно, только намного бледнее. А на глазах была белоснежно-белая марлевая повязка. Он была похожа на неживую куклу, оставленную здесь в больнице, и сломанную по его вине.