62
Педри
Матч был кошмаром. Не потому, что мы проигрывали — мы выиграли, в конце концов. А потому, что каждую секунду, каждый рывок, каждый удар по мячу я чувствовал, как внутри меня рвется что-то на части. Мяч был просто предметом, поле — клеткой, а свист трибун — белым шумом. Все мысли крутились вокруг одного: она уезжает.
Я не знал когда. Она не сказала. После той ночи, после ее ледяных слов, мы не разговаривали. Я думал, будет время. Время остыть, время придумать, как все исправить, как ее вернуть. Глупец. Она дала нам только время, чтобы окончательно разойтись.
Я вкладывал в игру всю свою ярость, всю боль, всю беспомощность. Каждый отбор мяча был попыткой отобрать назад контроль над своей жизнью. Каждый пас — криком в пустоту. Я забил. Но даже когда трибуны взревели, а ребята повисли на мне, внутри была лишь ледяная пустота. Этот гол был не для них. Он был для нее. А ее здесь не было. И, возможно, уже никогда не будет.
В раздевалке царил привычный шум победы, но он не касался меня. Я сидел на скамейке, уставившись в кафельный пол, чувствуя, как пот стекает по спине, смешиваясь с дрожью, которую я не мог остановить. Она сейчас собирает вещи. Она смотрит на наш дом в последний раз. Она дышит этим воздухом. Или уже дышит другим?
Дверь распахнулась, вошел Ханси. Он выглядел… странно. Собранно, но будто натянуто, как струна. Он быстро сказал что-то общее о матче, похвалил командный дух, но его глаза бегали. Он спешил. Куда?
И тут у него зазвонил телефон. Он взглянул на экран, и его лицо на мгновение смягчилось тем выражением, которое я знал — он так смотрел только на нее.
—Да, Али? — сказал он, отвернувшись, но в тишине раздевалки его голос был слышен отчетливо. — Ты уже в аэропорту?
Мир остановился. Звуки слились в один оглушительный гул. Воздух вырвался из легких, словно от удара в солнечное сплетение.
В аэропорту. Уже. СЕЙЧАС.
Не думая, на чистом адреналине, я сорвался со скамейки и подбежал к нему. Ребята затихли, наблюдая.
—Она уже улетает? — мой голос прозвучал хрипло, чужим.
Ханси положил трубку и посмотрел на меня. В его глазах не было гнева или упрека. Была усталая решимость и… что-то еще. Почти жалость.
—Да. Через двадцать минут.
Двадцать минут. Двадцать минут до точки невозврата. До того, как самолет унесет ее за океан, в другую жизнь, где для меня не будет места.
И тогда во мне что-то щелкнуло. Ярко, громко, как выключатель. Всё это — боль, обида, ярость, непонимание — схлопнулось в одну кристально четкую мысль: ЭТО НЕПРАВИЛЬНО.
Она не должна уехать. Не так. Не после всего. Не оставив нам шанса. Не объяснившись по-настоящему. Я вдруг с абсолютной, животной уверенностью понял, что за ее «решением» кроется что-то другое. Что-то, о чем она не сказала. И я не позволю ей просто сбежать.
— Ханси, — я схватил его за руку выше локтя. — Можно с тобой? Прошу… Мне нужно ее увидеть.
Он смотрел на меня долгими секундами,его взгляд буравил меня насквозь. Он взвешивал все — мое состояние, ее безопасность, возможные последствия. Потом он резко кивнул.
—Ладно. Поехали. Быстро.
Мы выбежали из раздевалки, оставив позади ошарашенных ребят. По коридорам, мимо охраны, к служебному выходу, где ждала его машина с работающим двигателем. Я влетел на пассажирское сиденье, даже не почувствовав, как захлопнул дверь.
Ханси вжал газ в пол, и машина рванула с места, выезжая на пустующую после матча дорогу. Он молчал, сосредоточенно лавируя между машинами. Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, уставившись в лобовое стекло, за которым мелькали огни города, уносящего нас к ней. К последнему шансу.
Сердце колотилось в такт оборотам двигателя. Двадцать минут. Мы успеем. Мы должны успеть. Потому что если она улетит, с ней улетит часть меня. Та часть, которая только с ней умела дышать по-настоящему.