49
Педри
После изнурительной тренировки Флик собрал нас (не всех, тех кто не спешил) в своем кабинете. Собрал не как тренер — как главнокомандующий перед сложной операцией. Воздух был густым напряжения. Мы все, уставшие, но на взводе после работы на поле, переглядывались.
— Ханси, что случилось? — не выдержал первым Ламин. — Почему ты собрал нас здесь?
Флик медленно встал из-за своего тренерского стола. Его лицо было высечено из гранита, но в глазах стояла такая боль, что у меня сжалось все внутри.
— Алисии... — начал он, и ее имя в его устах прозвучало как сигнал тревоги. — Алисии пришло письмо из суда. Суд по делу Диего. Состоится послезавтра.
Тишина в комнате стала оглушительной. Пау резко поднял голову, его глаза расширились. Я почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опустилось мне в желудок.
— Как она? — выдохнул Пау, его голос был хриплым.
— Ей тяжело, — честно признался Флик. — Она не пришла на работу сегодня. Я дал ей выспаться. Ей нужно собраться с силами.
— Мы будем там, в суде, — тут же, без колебаний, заявил Рафинья. Его обычно беззаботное лицо было серьезным. — Все, кто может.
Флик кивнул, и в этом кивке была благодарность и та самая надежда, на которую он, наверное, и рассчитывал.
—Я на вас рассчитываю. Ваше присутствие... для нее это будет важно.
Я стоял как вкопанный. Слова «ей тяжело» гудели в ушах. Она одна. В темноте своих мыслей и страхов. И мне нужно быть рядом. Сейчас.
Я дождался, пока остальные по одному начнут выходить из кабинета, и подошел к столу тренера. Ханси смотрел на меня, ожидая.
— Ханси, — начал я, и мой голос показался мне чужим. — Я могу... я могу поехать с тобой? К ней. Пожалуйста.
Он долго смотрел на меня молча. Его взгляд был тяжелым, изучающим, будто он взвешивал на невидимых весах мое намерение.
—Ты любишь ее, Педри, — сказал он наконец. Не как вопрос. Как констатацию.
Я попытался было что-то промямлить, отнекиваясь, ища какое-то нейтральное, безопасное объяснение. Но он перебил меня, и его голос звучал почти мягко:
—Не ври. Я вижу это. Видел с самого начала. Видел, как ты смотришь на нее, когда думаешь, что никто не видит.
Я закрыл глаза на секунду, сдаваясь. Потом провел рукой по лицу, собираясь с мыслями, и посмотрел куда-то в пол, на узоры паркета.
—Люблю, — прошептал я. Так тихо, что, казалось, слова даже не покинули моего рта. Но они были сказаны. Самые честные и самые страшные слова в моей жизни.
Уголок губ Ханси Флика дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Он встал, обошел стол и тяжелой, отеческой ладонью похлопал меня по плечу.
—Тогда поезжай. Я еще тут останусь, у меня дела с адвокатом. — Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Адрес-то ты знаешь.
Знал. Я знал наизусть. Я кивнул, не в силах больше ничего сказать, развернулся и почти выбежал из кабинета.
Я не помню дорогу. Я мчался по городу, и единственной мыслью в голове было: она одна. Я припарковался у ее дома и почти вылетел из машины.
Я позвонил в дверь. Мучительно долгие секунды, а потом — хриплый, сонный голос:
—Да?
— Лиси, это я, — выдохнул я. — Открой.
Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Я вошел и замер в дверном проеме. Она стояла посреди прихожей, закутанная в огромное белое одеяло. Ее лицо было бледным, глаза — огромными и темными от недавних слез.
Мы просто смотрели друг на друга. Секунду, что длилась вечность. В ее взгляде читались усталость, боль и что-то такое, что напоминало мне испуганного зверька, загнанного в угол.
И тогда случилось это. Не я к ней. Не она ко мне. Мы двинулись навстречу одновременно. Быстро, почти резко, как будто нас сдернули с места невидимой силой. И просто обнялись. Крепко. Отчаянно. Я почувствовал, как все ее тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Я прижал ее к себе так сильно, как только мог, зарываясь лицом в ее волосы. Она вцепилась в мою футболку, спрятав лицо у меня на груди.
Никто не сказал ни слова. Просто объятие, в котором было больше правды, чем в любых речах.
Потом я нашел в себе силы заговорить, не отпуская ее.
—Я здесь, — прошептал я ей в волосы. — Я рядом. И я не уйду. Никогда. Я буду рядом всегда, слышишь? Всегда.
Она не ответила. Просто кивнула головой, прижатой к моей груди.
***
Они сидели на диване в полумраке гостиной. Педри не отпускал ее руку, его большой палец медленно водил по ее костяшкам — ритмично, успокаивающе. Алисия смотрела в пустоту, в точку где-то на стене, и молчала так долго, что он уже начал думать, не уснула ли она.
— Отец записал меня к психологу, — наконец проговорила она тихо, словно сквозь туман. — Но он заболел. И мне... — ее голос дрогнул, — мне нужно кому-то сказать. Выговориться. Иначе я просто... взорвусь изнутри.
Он сжал ее руку чуть сильнее, давая понять, что слушает. Что он здесь для этого.
— Я знала, что он... что с Диего что-то не так, — начала она, и слова потекли медленно, с трудом, как густая, черная смола. — Сначала это были просто колкости. «Ты слишком много времени уделяешь работе», «Эти твои футболисты — они все на одно лицо, избалованные дети». Потом... ревность. К каждому, кто со мной поздоровается. К Феррану, к Пау... даже к отцу, представь.
Она закрыла глаза.
—А потом была первая за долгое время пощечина. На кухне. Я уронила тарелку. Он сказал, что я бесполезная, неловкая, что только он может меня терпеть. И ударил. Было так неожиданно и так... унизительно. Я думала, это случайность. Что он сорвался. Извинился же потом. Цветы принес.
Педри молчал, но его челюсть была так сильно сжата, что болели скулы.
— Потом удары стали чаще. Всегда по лицу, по спине, по рукам... там, где не видно. — она горько усмехнулась. — Всегда находил оправдание. «Ты сама довела», «Это чтобы ты лучше стала», «Я же люблю тебя, вот и воспитываю». И я... я верила. Потому что кроме него рядом никого не было. Он изолировал меня ото всех. От друзей, от коллег. Говорил, что они мне завидуют, что хотят нас разрушить.
— Почему ты... почему не рассказала отцу? Феррану? — тихо спросил Педри, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Любому из нас?
— Он говорил, что расскажу я — и он найдет их, — прошептала Алисия, и в ее глазах блеснули слезы. — Что сделает им больно. А потом... а потом я уже и сама начала верить, что я этого заслуживаю. Что я сломана. Что я проблема. И если я уйду, он... он найдет меня все равно. И будет еще хуже. Он вбил это в мою голову. Вбил мне в голову, что я бесполезная, что я без него никто. Что он нужен мне. И я поверила.
Она вытерла тыльной стороной ладони непослушную слезу.
—А в тот вечер... на мероприятии... он увидел, как я разговариваю с тобой. С тобой, Педри. И что-то в нем просто щелкнуло. А потом... в уборной... — она затряслась, и Педри автоматически притянул ее ближе, обняв за плечи. — Он начал бить меня, — она посмотрела в пол, покачав головой. — Сильнее, чем когда-либо. Я уже не чувствовала боли, просто гул в голове и темноту. Я думала, что умру. И мне было... страшно. Но в каком-то смысле... спокойно. Потому что все закончится.
Ее слова повисли в воздухе, леденящие душу. Педри чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части.
— Но ты не умерла, — тихо, но очень твердо сказал он. — Ты выжила. Ты сильнее его. Сильнее всей этой боли.
— Иногда я не чувствую себя сильной, — призналась она, глядя на него полными слез глазами. — Иногда мне кажется, что он прав. Что я просто... проблема. Для отца. Для тебя. Что я тащу за собой этот ужасный багаж, и он будет тянуть на дно всех, кто рядом со мной.
Педри взял ее лицо в ладони, заставив посмотреть на себя.
—Ты слышишь меня, Алисия? Ты — не проблема. Ты — человек, который пережил ад. И ты здесь. Ты дышишь. Ты улыбаешься. Ты заставляешь нас, целую команду гордых идиотов, играть лучше, просто находясь рядом. Этот «багаж» — часть тебя. Но он не определяет тебя. И уж точно не пугает меня.
Она смотрела на него, и по ее щекам медленно катились слезы, но теперь в ее взгляде, сквозь боль, пробивалось что-то еще. Что-то похожее на надежду.
— А сейчас... сейчас я боюсь его увидеть, — прошептала она. — Боюсь, что один его взгляд снова вгонит меня в тот ступор. Что я забуду все слова. Забуду, кто я.
— Тогда смотри на меня, — сказал Педри без тени сомнения. — На суде. Я буду там. И ты будешь смотреть только на меня. И каждый раз, когда ты будешь смотреть на меня, ты будешь вспоминать не его, а этот момент. Ты будешь вспоминать, что ты не одна. Что ты любима.
Он сказал это слово — «любима» — так просто и естественно, что у нее перехватило дыхание.
Тишина после ее исповеди была густой, но уже не такой удушающей. Педри все еще держал ее руку, как якорь.
— Знаешь, что я почувствовал тогда? — начал он тихо, глядя не на нее, а в темный экран телевизора, будто видя там отголоски того кошмара. — В туалете. Когда выломали дверь.
Алисия медленно покачала головой.
— Сначала — ничего. Пустоту. Потом... ледяную ярость. Такую, что мир стал черно-белым. Я видел только его, этого... тварь, над тобой. И тебя на полу. — Его голос дрогнул. — Ты была такой... маленькой. И белой. Как будто вся жизнь из тебя вытекла. А на полу... кровь. На затылке. Я дотронулся, а на пальцах... она была теплой.
Он замолчал, сглотнув ком в горле.
—А потом я пытался найти пульс. Он был... таким слабым. Как ниточка. И я понял, что могу ее потерять. Тебя. Еще даже не получив. И это было страшнее, чем любая проигранная финальная игра. Страшнее любой травмы.
Алисия прижалась к нему сильнее, как будто пытаясь своим теплом согреть тот холод, что все еще жил в его памяти.
— Я не хотела, чтобы Пау это видел, — вдруг выдохнула она, меняя тему, будто ей было слишком тяжело оставаться в том моменте. — Я всегда... всегда была для него сильной. Типо старшей сестрой, которая может все. Которая защитит. —она на секунду улыбнулась уголком губ, но эта улыбка сразу же исчезла,— А в тот миг... я была слабее новорожденного котенка. Я не хотела, чтобы он видел меня такой.
— Ты думаешь, он перестал считать тебя сильной? — мягко спросил Педри.
— Нет, но... — она замялась. — Теперь он знает, что я могу сломаться. И он, наверное, чувствует, что должен меня защищать. А это не его роль.
— Ты к нему как к ребенку относишься? — уточнил Педри, и в его голосе не было осуждения, лишь любопытство.
Алисия наконец слабо улыбнулась уголком губ.
—Он для меня и есть ребенок. Ну, знаешь... младший брат, которого нужно иногда направлять, за которого нужно волноваться. Не представляю, что он почувствовал, когда увидел меня тогда... а его глаза... — ее голос снова дрогнул, — ...его глаза, когда он навещал меня в больнице... Они были такими... разбитыми. Будто его собственный мир рухнул.
Педри кивнул, понимающе.
—Он разбился, Лиси. В тот день. Не только ты. Мы все немного разбились. Потому что ты — часть этого стада. И когда ранят одного, кровь течет у всех.
Он помолчал, обдумывая.
—Но знаешь что? Из этих осколков он, мы... все мы собрались заново. И стали крепче. Он не видит в тебе слабость. Он видит в тебе причину быть сильнее. Для тебя. Он не ребенок, которому нужно скрывать правду. Он твой брат, который заслуживает знать, через что ты прошла, чтобы быть рядом, когда это нужно. Даже если это больно.
Алисия слушала его, и в ее глазах мелькало осознание. Возможно, она и правда слишком оберегала Пау, не давая ему возможности быть для нее опорой по-взрослому.
— Он все время спрашивал, как ты, — продолжил Педри. — И его лицо светлело, когда я говорил, что ты в порядке. Он любит тебя, Лиси. По-настоящему. И эта любовь не стала меньше от того, что он увидел тебя уязвимой. Она стала... глубже.
Она кивнула, и еще одна слеза скатилась по ее щеке, но на этот раз это была не слеза боли, а слеза облегчения. Прозрения. Ей не нужно было нести все в одиночку. Ни перед Пау, ни перед ним. Она могла позволить себе быть живой. Быть человеком, который боится, который болеет, который нуждается.
Она положила голову ему на плечо, и они сидели так в тишине, которая на этот раз была мирной.
Усталость, смешанная с эмоциональной опустошенностью после тяжелого разговора, медленно сомкнула им веки. Алисия заснула первой, ее дыхание выровнялось и стало глубоким, голова все так же покоилась на плече Педри. Он чувствовал ее вес, ее тепло, и это было самым умиротворяющим ощущением на свете. Он боролся со сном, боясь пошевелиться и потревожить ее, но вскоре и его сознание погрузилось в темноту.
Он проснулся от мягкого, едва уловимого движения рядом. Сквозь сонную дымку он почувствовал, как что-то теплое и тяжелое ложится поверх них. Он медленно открыл глаза, веки были свинцовыми.
В полумраке гостиной над ними склонилась высокая фигура. Ханси Флик. В его руках было большое шерстяное одеяло, которое он осторожно, с отцовской бережностью, накидывал на них, укрывая Алисию до подбородка и его до плеч.
Педри замер, не зная, как реагировать. Он встретился взглядом с тренером. В темноте глаза Ханси казались очень усталыми, но в них не было ни гнева, ни неодобрения. Было... принятие. Глубокое, молчаливое понимание.
Увидев, что Педри проснулся, Флик чуть смущенно покачал головой и поднес палец к губам. «Тихо». Потом он наклонился чуть ближе и прошептал так тихо, что это было почти движением губ:
—Спи, спи.
И, легонько поправив угол одеяла у плеча Алисии, он выпрямился. Он постоял еще секунду, глядя на спящую дочь, на то, как она прижалась к Педри, и на его лицо, и слабая, почти незаметная улыбка тронула его губы. Потом он развернулся и так же бесшумно, как и появился, исчез в темноте коридора, тихо прикрыв за собой дверь в свою спальню.
Педри лежал неподвижно, пытаясь осмыслить произошедшее. Тренер. Человек, чье одобрение он жаждал на поле годами, только что укрыл его одеялом, как своего. Это был не жест снисхождения. Это был жест семьи.
Он посмотрел на Алисию. Она спала, ее лицо было спокойным, без морщин страха или боли. Он осторожно, чтобы не разбудить, провел рукой по ее волосам, заправил прядь за ухо. Потом притянул ее чуть ближе, чувствуя под одеялом тепло ее тела и тепло этого неожиданного, безмолвного благословения.
И с этим чувством глубокого, непоколебимого покоя он снова закрыл глаза и заснул.
***
Они спали глубоким, исцеляющим сном, сплетенные воедино под теплым одеялом, пока резкий, настойчивый виброзвонок не врезался в тишину. Телефон Алисии плясал на стеклянном столике.
Она вздрогнула и открыла глаза, на секунду дезориентированная. Увидев Педри так близко, она инстинктивно отпрянула, но недалеко — их ноги все еще переплетались под одеялом. Сонным, хриплым голосом она потянулась к телефону.
— Алло?
—Али, ты как? Можешь говорить? — в трубке прозвучал голос Пау, полный беспокойства.
— Да, малыш, я могу, — прошептала она, с трудом фокусируясь. Рядом Педри тоже проснулся, потянулся и украдкой посмотрел на часы. Без двадцати восемь вечера. Они проспали почти весь день.
— Слушай, с нами говорил Флик, — быстро затараторил Пау. — Он все рассказал. Про суд. Я... я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Что ты не одна.
Сердце Алисии сжалось от тепла.
—Я не одна, Пау. Я... все в порядке. Спасибо, что позвонил.
— Ладно, не буду отвлекать. Но помни — что бы ни было, я тут. Рядом. Всегда. Люблю тебя, Али.
— Я тоже тебя люблю, — улыбнулась она в трубку, и голос ее наконец проснулся. — Пока.
Она сбросила звонок и опустила телефон на колени. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — осознанной, немного неловкой после такого долгого, интимного сна.
Педри потянулся, его кости приятно хрустнули.
—Мне пора, — тихо сказал он. — Утром ранняя тренировка.
Алисия кивнула, не в силах найти слова. Они молча поднялись с дивана. Она проводила его до двери. В прихожей он натянул куртку, а она стояла, обняв себя за плечи.
— Спасибо, — наконец выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. — За сегодня. За все.
Он ничего не ответил, просто подошел и обнял ее. Крепко, по-мужски, прижимая к себе на прощание. Она обняла его в ответ, уткнувшись лицом в его грудь, вдыхая его запах — сон, дом, безопасность.
— Держись, — прошептал он ей в волосы. — Все будет хорошо.
Он отпустил ее, и его пальцы на секунду коснулись ее щеки, прежде чем он развернулся и вышел. Дверь закрылась.
Алисия еще секунду постояла, прислонившись лбом к прохладному дереву. Потом обернулась, чтобы пойти на кухню за водой, и вздрогнула.
В дверном проеме гостиной, прислонившись к косяку, стоял ее отец. Он наблюдал за ней с невыразимым лицом.
— Ой, папа... — вырвалось у нее, и по щекам разлился горячий румянец. — Ты дома уже...
— Да, дома, давно,— кивнул он, и в его глазах заплясали знакомые чертики. — Выспались? — он произнес это с такой мягкой, усталой ухмылкой, что Алисия поняла — он все видел. И теперь дразнит.
— Па-а-ап! — возмущенно фыркнула она, чувствуя, как горит все лицо. Она опустила голову, чтобы скрыть улыбку и смущение, быстро кивнула и, пятясь, почти выбежала в коридор, скрываясь за дверью своей комнаты.Про воду забыла.
Ханси Флик покачал головой, но улыбка так и не сошла с его лица. Он подошел к окну, отодвинул штору и увидел, как фары машины Педри скрываются за поворотом. Он тяжело вздохнул. С одной стороны — тренерская тревога. С другой — отцовское облегчение.