29
Педри
Больница. Вечный запах антисептика и тишина, нарушаемая лишь ровным, механическим писком аппаратов. Мы сидели в ожидании - я, Ферран, Пау и Ханси Флик. Все мы были в пятнах её крови. Это была наша общая вина, наша общая боль.
Флик не отрывал взгляда от двери реанимации. Он сидел, сгорбившись, и в его позе не осталось и следа от грозного тренера. Он был просто отцом, чья дочь борется за жизнь.
Время потеряло смысл. Могли пройти минуты или часы.
Врач вышел к нам. Его лицо было усталым, но не безнадёжным.
-У неё серьёзная черепно-мозговая травма, сотрясение, внутреннее кровотечение. Мы стабилизировали её состояние. Следующие 24 часа - решающие. Она без сознания, в медикаментозном сне.
- Она... выживет? - голос Флика прозвучал хрипло.
- Шансы есть. Она молодая, сильная. Но... - врач взглянул на наши окровавленные руки, - ...теперь всё зависит от неё.
Мне разрешили зайти к ней на пять минут. Ноги были ватными, когда я переступал порог палаты.
Она лежала под простынёми, маленькая и невероятно хрупкая. Её лицо было бледным и опухшим, нос и губы забинтованы. Из-под повязки на голове выбивались пряди светлых волос. К её руке были подключены капельницы, а на пальце красовался датчик, отслеживающий пульс. Ровный звук монитора был единственным доказательством, что она всё ещё здесь.
Я подошёл и осторожно взял её свободную руку. Она была холодной.
-Лиси... - прошептал я, сжимая её ладонь. - Я здесь. Всё кончено. Ты в безопасности.
Она не ответила. Её грудь равномерно поднималась и опускалась под воздействием аппарата.
- Ты должна бороться, - говорил я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. - Ты самая сильная девушка, которую я знаю. Ты пережила столько... не сдавайся сейчас. Мы все здесь. Твой отец, Ферран, Пау... все ждут.
Я просидел рядом с ней все отведённые пять минут, а потом ещё и ещё, пока медсестра мягко не попросила меня выйти. Я вышел в коридор и прислонился к стене, закрыв глаза. В памяти всплывало её лицо - то, каким оно было, когда она забила гол Бальде. Уверенное, озорное, живое.
Теперь оно было обездвижено. И виной тому был он.
Я открыл глаза и посмотрел на Флика.
-А... он? - я не мог произнести это имя.
Флик медленно повернул ко мне голову. В его глазах не было ничего, кроме холодной, беспощадной решимости.
-Полиция забрала его. У него будут проблемы, - он сделал паузу, - большие проблемы. Я позабочусь об этом.
Я кивнул. Это было всё, что мне было нужно знать. Пока Алисия боролась здесь, мы должны были обеспечить, чтобы тот, кто это сделал, никогда больше не смог к ней приблизиться.
***
Мы вышли в пустой больничный коридор, приглушив за собой дверь, чтобы не разбудить вымотанного Флика. Тишина здесь была гулкой, давящей. Мы плюхнулись на жёсткие пластиковые стулья. Пау сидел, сгорбившись, и я видел, как он украдкой смахнул слёзу тыльной стороной ладони.
Я смотрел на него - этого мальчишку, который вдруг повзрослел за одну ночь. И у меня вырвался вопрос, который, наверное, давно крутился у меня в голове.
- Она тебе... дорога? - спросил я тихо.
Пау поднял на меня взгляд. Его глаза были красными от усталости и слёз, но в них светилась тёплая, печальная улыбка.
- Конечно, дорога, - его голос дрогнул. - Алисия... она мой свет. Она мне как сестра. Старшая сестра, которая всегда была рядом. Мы... мы очень близки.
Он говорил это с такой простой, чистой искренностью, что у меня сжалось сердце. В его чувствах не было ни капли сомнения.
Я улыбнулся уголком губ, глядя на грязный больничный пол. Мне было стыдно. Стыдно за свою неуверенность, за свои попытки спрятаться за профессиональными границами, которые уже давно стёрлись в пыль.
- А ты... - Пау нарушил тишину, его голос был осторожным. - Почему ты так переживаешь за неё? Между вами... что-то есть?
Я резко отмахнулся, словно от назойливой мухи.
-Нет, что ты. Просто... она мой психолог. И я видел, что с ней что-то не так. Любой бы... волновался.
Я отвел взгляд, чувствуя, как горит лицо. Ложь давалась мне тяжело, особенно здесь, в этом священном месте, где она боролась за жизнь.
Пау не стал настаивать. Он просто сидел и смотрел на меня с тем пониманием, которое было не по годам мудрым.
- Да ладно тебе, - тихо сказал он. - Я же вижу. Ты... ты первый догадался. Ты первый начал бить тревогу, когда все ещё думали, что это просто её характер. Ты смотрел на неё не как пациент на врача. И... и ты сейчас здесь. Вся твоя рубашка в её крови. Это не просто "волновался".
Его слова, тихие и простые, пронзили меня. Они не требовали признания. Они просто констатировали факт, который был очевиден всем, кроме меня самого.
Я не нашёл, что ответить. Я просто сидел, сжав кулаки, и смотрел в тусклый линолеум, чувствуя, как стены моей собственной крепости рушатся одна за другой. Он был прав. Это было больше, чем долг. Больше, чем сочувствие. Это было... всё. И отрицать это дальше, прячась за ширму "профессиональных отношений", было бы не просто трусостью. Это было бы предательством по отношению к ней и к самому себе.