Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Глава 12
Даниил
Что у нас сегодня на обед? Бросаю взгляд в меню.
Вау… Да это ж картошка с тушёнкой! И гречка… с тушёнкой. Неожиданно. Никогда не было и вот опять!
— Нож в зубы, Милохин и рыдать, — рычит на меня «шеф».
Забираю ведёрко с луком. Ухожу подальше…
Бля… Руки теперь будут вонять, хоть мой, хоть не мой.
— Двигайся… — присаживаюсь рядом с салагой.
Повар ставит перед пацаном ведро с картошкой. Парочка картошин, вывалившись, укатывается в проход.
— Давай, поменяемся?
Картошку я умею чистить даже во сне. Дозировка — ведрами.
— Забирай… — равнодушно.
Смотрит в одну точку. Механически чистит лук как картошку, пытаясь пластом снять кожуру.
Рука соскальзывает, режется. Не замечая продолжает чистить. Пачкает кровью луковицу.
Не ну я все понимаю, сам такой. Но есть бульон с человеческой кровью я точно не хочу.
— Э, дружище… Завис?
Опускает взгляд. Разжимает пальцы. Лук и нож падают в ведро.
Сидит, тупит.
— Случилось у тебя чего? — поглядывая на него искоса
— Случилось…
— Что?
— Да что говорить? Случилось и случилось…
— Зря… Может, я — Золотой Рыб. Хоба и разрулю, — вяло пожимаю плечами.
Невесело усмехается.
— Давай уже — вещай.
— Девочка там у меня осталась…
— Ты не одинок в своем горе.
— Мы поссорились. А там кент вокруг нее один землю пашет — старше, на тачке и самое главное — он там, рядом, а я тут.
— Сочувствую. Хорошая девочка?
— Хорошая.
— Дождется. Скоро выхи.
— Скоро выхи. А у меня два наряда на выхи. И телефон комвзвода забрал. И я ебнул с дуру, что она может считать себя свободной, когда ссорились.
— Мда… Опрометчиво! Букет ей закажи. Телефон помнишь ее?
— Ну, конечно.
Оглядываюсь, чтобы никто не смотрел в нашу сторону. Достаю телефон.
— Диктуй!
— Зачем это?..
— Диктуй, говорю, пока я добрый!
Подглядывает, как я в приложении заказываю корзину с пионами, зеленью и фирменным шоколадом.
— У меня нет столько денег, ты что?..
— За счёт Золотой рыбки, успокойся. Что пишем на открытке?
— Не знаю…
— Хм… — зависаю.
Пальцы сами пишут…
«Извини меня, пожалуйста, малыш. Я — кретин… Мыслями я всегда с тобой. Люблю. Очень скучаю…»
Отправляю, оплачиваю…
— Ну вот и всё.
Сложно тебе было, Милохин, кретин ты ущербный, что-то человеческое написать Юле?
Очень сложно… Я бы и сказать не смог ничего человеческого. Одна была надежда на неё.
— Чего я тебе должен?
— Ничего.
— Как так?
— Ну вот так. Ничего не должен. Лук вот вместо меня почисти. Ненавижу, когда руки им воняют.
— Спасибо… — растерянно смотрит на меня пацан, тянет руку. — Серёга…
— Даня.
— Обращайся, Даня, если что.
Разворачиваемся на шорох, поспешно прячу телефон.
Мила.
— Дядя Вася где? — пытливо.
— Ты бы не шарилась по кухне, Мил.
— Я хочу компот.
Идёт мимо печей, в огромных кастрюлях кипит вода. И на выступающей дугой ручке одной из них висит привязанное вафельные полотенце, свисая в проход. У меня живот сжимается от страха. Нет, она конечно такую кастрюлю не стащит с плиты. Сил не хватит. Да и зачем это ей? Злыдень не дурочка…
Но почему-то рефлекторно встаю, проследить, чтобы прошла нормально. Я мелкий как-то тоже ошпарился…
Мила спотыкается, наступая на картофелину и теряя равновесие, машинально хватается за полотенце. В ужасе срываюсь с места, кастрюля накренивается под ее весом.
Подхватывая за пояс успеваю выдернуть девчонку вверх! Кастрюля с грохотом летит на пол, волна кипятка бьётся об соседние тумбы, пятясь, делаю несколько шагов назад.
Адреналин душит и слепит. Кипяток добегает до моих берцев. Накатывает на носки и отступает, распределяясь ровным слоем по бетонному полу.
Крепко держу Милу за пояс одной рукой, прижимая к себе.
Вот это был бы сейчас пиздец…
На грохот уже бежит повар.
— Охуеть, ты, Даня… — встаёт ошарашенный Серёга. — Реактивный!
— Милохин?!.. — выдыхает повар шокированно.
— Это я, дядя Вася, кастрюлю уронила… — пищит Мила, горизонтально вися над местом преступления. — Не Милохин. Я же пакостная…
— Мать твою… — хватается он за сердце, разглядывая этот весь треш. — Чо та мне нехорошо, пацаны.
— Серёга, за водичкой сбегай! — смотрю на его бледнеющее лицо.
Делает несколько шагов к нашим стульям. Присаживается.
Ставлю Милу на свой табурет.
— Слышишь, фея, вот с голубями нормально было, а это уже звездец. Компотик надо просить на раздаче!
— Я больше не буду, — поджимает губы.
Поднимаю на руки, несу из кухни в столовую. Замочит же валенки свои…
В арке торможу, показывая ей линии стыка двух бетонных плит на полу.
— Вот за эту линию не заходить!
Она обнимает меня за шею. Втыкается губами в ухо.
— А сегодня Юля домой приедет…
Застываю. Не дышу. Внутри взрывается. Вернулась. Вернулась!! Вернулась…
В солнечном сплетении тяжёлый камень..
С улицы в столовую заходит Гаврилин.
— Не понял сейчас! — свирепеет его взгляд.
— Не пыли, Алексеич, — выходит повар.
Забирает из моих рук Милу.
— Иди, Милохин. Молодец. Медаль тебе от меня.
— А можно просто глазунью вместо медали?
— Можно, иди.
Сваливаю чистить картошку. Серёга скашивает на меня взгляд.
— А у тебя тоже что-то случилось, да?
— Мхм…
— И цветы не решат, да?
— Не решат… — вздыхаю я.
— И извинения не решат?
— Не-а.
— А что решит?
— Ну не знаю… Может, меня распять если только перед ее окнами.
— А я ночью сегодня в карауле… с нормальным пацаном.
— Мм.
— Ты главное до рассвета успей с распятья слезть.
— Там такое распятие — хер слезешь…
— Пацаны, — коротким свистом подзывает нас повар.
Подходим.
— Перекус у вас.
Оставляет нас наедине с блюдом.
— Ого себе! — переглядываемся мы.
Шашлычок с зеленью, горячий лаваш, томаты под бальзамическим…
Прямо откармливают меня сегодня! Надеюсь, не заколют.
***
Свою тачку я не трогаю. Пусть стоит на месте. Она всегда припаркован здесь, и если вдруг исчезнет, это будет лишнее палево. Меняю китель на черную куртку с глубоким капюшоном, оставляю его в багажнике. И вызываю такси. Оно привозит меня к дому Юли.
Я в курсе, что их автобус задержался из-за снегопада. И они ещё в пути. У меня есть личный шпион в Спарте — Яська.
Расплатившись с таксистом, выхожу.
Ночь…
Улица…
Фонарь…
Ее окно.
Не горит…
Стою, как долбоеб… Чего приехал?
Разве ты нашел, что сказать, Милохин?
Нет. Но я и не хочу, чтобы она меня увидела.
Или, хочу…
Нет, не хочу!
Да, хочешь… Просто боишься, что придется разговаривать. А разговаривать не хочется. Это будет пошло, дёшево… И я сам себя заранее презираю за этот разговор. Хочется сдаваться ей молча, отхватывать молча без оправданий, и быть принятым обратно. На основании того, что она просто чувствует меня насквозь. И знает, что я дебил, но люблю и очень скучаю…
Возле ее подъезда светит фонарь. Я сажусь не туда. Ухожу к соседнему подъезду. Там темно. Забираюсь на спинку лавочки, ставя ноги на заснеженное сиденье. Листаю в телефоне ее фото…
Этот поцелуй в ушко…
И она такая открытая!
Запускаю блокнот и пытаюсь с ней «поговорить» словами. Но печатаются только чужие стихи. А это тоже пошло в нашей ситуации. Как и те розы, что полетели с балкона. Стихи тоже «полетят»…
Вставляю наушник в ухо.
Врубаю какую-то случайную волну. Зависаю…
В голове пусто. Ну, не будем мы сегодня разговаривать. Не в ресурсе я разруливать. Я сапожник без сапог. Только чужие проблемы умею.
Просто немножечко её «провожу». Посмотрю на неё… Почувствую… Хапну немного её присутствия! Я уже почти всё потратил из живых воспоминаний и затер до дыр на репите так, что явственность ощущений начала теряться. И мне этого еще больше, чем никотина теперь не хватает! И это гораздо мучительнее никотиновой ломки.
Вздрагиваю, от звука женского задорного смеха.
Поправляя капюшон, жму на наушник в ухе, отключая звук. Ищу глазами источник…
Юля не одна. Идёт в компании Ибрагима.
Они смеются и колбасятся… Рюкзаки летят в сторону.
Сначала он роняет её в снег. Потом — она его.
У меня сжимается под рёбрами.
Не дыша смотрю на их игры.
Он делает подсечку, снова роняя её в сугроб и падает следом, зажимая. Юля хохочет…
А я просто в ахуе любуюсь на то, как он зависает своим над её лицом. И сейчас должен быть поцелуй… Потому что невозможно не целовать Гаврилину. Она мироточит теплотой, милотой, чистотой… Как в источник хочется впиться! Особенно когда она такая — смеётся, играется…
Моё сердце сходит с ума!
Мне хочется зажмуриться и не видеть. Но я уже давно не ребёнок и знаю, что зажмуриваться — не помогает.
Не моргая смотрю на них.
Но поцелуя не случается. Контрприем. И Юля сначала сверху, а потом на ногах.
Но она улыбается так, что ямочки её видно даже в темноте и издали.
Ей азарно… Ей по кайфу… И это всё не со мной.
У неё всё хорошо.
Ты сомневался, Милохин?
Проглатываю взбесившееся сердце. Надеваю капюшон поглубже.
Юля даёт Ибрагиму пять, поворачивает к подъезду.
Френд-зона?
Прикуриваю сигарету, жадно втягивая в лёгкие дым. Всё слегка притупляется и замедляется…
Она тормозит у двери, достаёт телефон.
— Да?.. Привет! А я… возле дома. Ой… А ты меня хотел встретить? Ты в Спарту поехал за мной?
Это ещё кто?! Ты же сразу уехала! Кто может тебя встречать?!
Нет, так ёбнуться можно…
Сжимаю переносицу.
Ну, давай, подойди, Милохин! Слабо? Да. Блять…
— Могу дождаться… — держит она дверь. — Нет?
Спотыкается на последнем слове, бросая на меня взгляд.
Вряд ли я узнаваем в темноте, в чёрной куртке, с капюшоном, скрывающим глаза и бросающим тень на лицо. Это просто огонёк сигареты привлёк её взгляд.
Юля уходит. Дверь закрывается.
А я продолжаю курить. Жму пальцем на наушник. Тихо играет музыка:
«Скажи как мне жить, если нет стимула?.. И как творить, если муза покинула?..».
Злюсь. Выключаю.
Ну что тебе надо от неё, Милохин?
Чтобы простила?
Ну, простит…
Дальше что?
Дальше никаких картинок у меня про нас нет. Кроме вот той, где мы сидим на коврике в пороге. И просто… есть друг у друга.
Нет, вру…
А ещё мы занимаемся любовью. Не про секс, а про близость. И наши губы дрожат, едва касаясь друг друга…
Достаю следующую сигарету. Выкуриваю уже чуть медленнее и спокойнее.
Ещё посижу… Смотрю на тусклый свет в окне их с Милой комнаты.
Вспоминаю… там двухъярусная кровать и один стол на двоих. Ещё шкаф. Всё. Комнатка совсем маленькая. Там уютно и всё в лимонных тонах.
А у меня дома комната огромная… Метров пятьдесят. В выделенными зонами, дизайнерским ремонтом в стиле темно-синей клетки и выходом на солярий. Ну только я уже полгода там не был.
И ей в своей крохотной комнате, которую она делит с сестрой, явно уютнее, чем мне в моей.
Вот такие уравнения…
Сигареты пора менять на более крепкие. Этих уже не хватает, чтобы насытить.
Дергаюсь от звука шагов по снегу сзади.
Опираясь на спинку лавочки поясницей, рядом встаёт капитан. Мы касаемся рукавами курток. Только я лицом к их окнам, а он встает спиной.
— Ну и как это называется, Милохин? — прикуривает сигарету.
— Проеб? — равнодушно пожимаю плечами.
— Что ты здесь делаешь?
— Курю…
Набирает на телефоне дежурного.
— Лейтенант Дугин, а у тебя все бойцы на месте? Мхм… А Милохин? Спит? Нет, будить не надо. Пусть… спит.
Задумчиво курит.
— И ведь не отчислят же тебя, засранца, за самоволку.
— Не отчислят.
— Зачем ты это делаешь?
— Что конкретно?
— Вот клоунада твоя вся.
— Если бы кто знал, сколько раз я не шутил, когда шутил, вряд ли бы я прославился как клоун.
— Во-о-от… За это я вас придурков и на дух не переношу. Был у меня такой один. Весёлый… Весь взвод веселил. А потом по тихой грусти вскрылся в душе. Его конечно откачали потом в скорой. Но столько он людей подставил, страшно сказать. Такого звездопада я больше не видел. Поэтому клоуны — в цирковое!
— Я не вскроюсь, обещаю. Это слишком облегчит жизнь некоторым тварям.
— Завтра любому из вас автомат в руки дадут и боевую задачу исполнять отправят. И там сбоев психики быть не должно, понял? Ты как присягу-то принимать собираешься, боец?
— Не хочу… — признаюсь я.
— Беги, пока можно.
— Нельзя.
— Ясно… Ну, поехали, придурошный.
— Куда?
— В училище отвезу.
— Да вызовите патруль, сдайте и все…
— Патруль — это «прощание Славянки» с новым годом. А я хочу, чтобы тебя отпустили на праздники. Ты дочь мою сегодня спас.
Стреляет сигаретой в темноту.
— Бегом, курсант! И это единственная поблажка, других не будет. Так что давай без проёбов.
Его машина припаркована дальше.
Иду следом, выходим на свет, оглядываюсь последний раз на окно Юли.
И замечаю силуэт на балконе. Встречаемся взглядами.
Холодный воздух выходит из моих лёгких паром, мешая смотреть на неё. Не дышу.
— Па-а-ап?! — переводит она взгляд дальше.
— Милохин, иди-иди… — отдаёт он мне в руки ключи.
Объясняет ей, что вернётся через час.
Не чувствую ни ее взгляда, ни ее внимания. Совсем.
Я теперь — человек-невидимка?
Комментарии