Ты не мой BOY || D&J

Милохин

На плацу строевая, второй час, мы, синхронно маршируя, отрабатываем парадный квадрат.

Это как медитация под барабанную дробь подошв.

Бах-бах-бах…

Я делаю это все на автомате, не вникая. Используя это время, чтобы побыть «один». И немного пофантазировать о моем чудовище. У меня уже случилась тьма внутренних диалогов с ней. Ну как диалогов… «Встретились», помолчали, молча проорался. Или «встретились», выдал ей очередную несусветную дичь. И «встречаемся» все время внезапно. Потому что я боюсь к ней подойти. И совсем не потому что получу в морду. В морду — было бы хорошо… Я боюсь чего-то другого. Обнажения, которое я не вывезу. Не хочу никогда встречаться с ней больше! Потому что ссадины мои уже зажили. А я — нет.

Она меня заблокировала везде. Этот факт вызывает мазохистское удовлетворение.
Нет, я и не собираюсь ей писать. Я сдыхаю потихонечку без нее и мне по своему спокойно. Словно смертельный диагноз уже поставлен и… никакой суеты больше не надо.

С логикой я попрощался давно, потому что обкосячился я, а обиду чувствую на нее. Лютую! До тряски!

За что?

Потому что вместо того, чтобы убить меня за мои косяки, она просто… забила. Забила и забыла.

Ты не права, Малышечка моя, не права. «Мы в ответе за тех, кого приручили», блять!

К концу строевой, становимся в шеренгу.

Честь строить нас сегодня выпала прапорщику Красько. Так как все, кто старше по званию — на совещании. Красько нормальный прапор, практически свой, за что яростно не любим начальством.

— А что у нас с Милохиным?

— Все в порядке, товарищ прапорщик, — поглядывает на меня сержант. — В строю.

— Да?.. А я даже не заметил. Ты чего, Милохин, маршировать научился?

— Так точно… — вяло бросаю я.

— Милохин, ты сломался, что ли, не пойму? Или дома у тебя чего случилось? Ты это… Шути давай свою хрень какую-нибудь. А то к психологу обратно взвод отправлю.

По взводу стон.

Психологами и административными разборками нас доконали после моего явления «со следами насилия» от чудовища.

— Шути сказал, Милохин… — наигранно свирепо. — Видишь, товарищ прапорщик скучает и изволит капризничать!

— Милохин ну, давай, — пихают пацаны.

Вздыхаю.

— А вы женаты товарищ прапорщик?

— Допустим…

— А капризничаете, как будто Вы замужем.

Взвод тихо ржёт.

— Вот ты дебил, Милохин.

— Не дебил, а дивергент.

— Это ж наряд!

— Ну, буду нарядный дивергент.

— Тьфу, гадость какая. Ты хотя бы лечишься? Тебя ж с пацанами страшно в казарме оставлять. Попортишь ещё. Срам такой…

— Гы-гы-гы… — угорают пацаны.

— Чо ржете? Равнение на-ле-во! Шагом в столовую марш!..

Догоняет наш строй, я иду в последнем ряду.

— Милохин, к Гаврилину в кабинет.

— А зачем?

— То мне неведомо. Приказ.
Отстаю от своих, иду рядом с ним.

— Не смешно ты стал шутить, Милохин. Вот раньше любую глупость ляпнешь и смешно. А сейчас вроде шутка нормальная, а не смешно. Чего так?

Пожимаю плечами.

— Устал я за этот год конченный…

Смываюсь от него. Иду на второй этаж к Гаврилину. Отцу моего чудовища.

— Курсант, Милохин по вашему распоряжению прибыл, — смотрю мимо него.

— Ми-ло-хин… Как же ты достал меня Милохин. Ты хуже, чем больной зуб. Скажи, мне, курсант, это что такое?

Вытаскивает из моей карты кардиограмму. И ещё одну. И ещё одну…

Закатываю обречённо глаза.

— Ты же не годен. У тебя же аритмия и тахикардия.

— Симулирую, товарищ капитан, — равнодушно брякаю я, продолжая глядеть мимо него.

— Вот и отец твой с нашим полковником говорят — симулируешь… — задумчиво.

— Ну и всё. Забудьте.

— Как я забуду? А если ты загнешься на марш-броске?

— Не… — качаю головой. — Не загнусь. Здоровое у меня сердце.

— Ну а хер ли оно стучит не по уставу?! — рявкает он.

Опять смотрит на справки.

— А как ты это симулируешь, Милохин?

— Легко… Просто думаю об одном человеке…

— А ты не можешь о нем не думать, — злится он, — пока тебе кардиограмму делают?!

— Не могу я о нем не думать… — закрываю глаза.

Не-мо-гу.

Сегодня у нас нет занятий, потому что в десять марш-бросок в полном обмундировании. И после завтрака нам дают пару часов отлежаться, чтобы никто не проблевался от этих радостных нагрузок на полный желудок. Ненавижу… Сдыхать там в соплях, слюнях и поту! Скотство!
Я валяюсь на своей кровати, смотрю в потолок. И про себя проговариваю какие-то заученные наизусть тексты, чтобы мысли мои не утекали к той, что меня ослабит…

Но нет, не получается.
Где ты там, моя малышка?

Это так далеко, что я почти не чувствую твое присутствие.
Возвращайся, пожалуйста.
Ну, хочешь, перетрахай там всех этих финских боев мне в наказание, но только возвращайся, живи здесь, рядом…

— Даньчик.

— М.

— У нас тут какой-то литературный вечер придумали. Ну и сам понимаешь, добровольно-принудительное участие. Ты же со стихами дружишь, давай я тебя запишу. Есть что почитать?

— Есть… — задумчиво вздыхаю. — «Когда ты вернешься — будет много цветов… И я буду молчать, у меня не будет слов… Когда ты вернёшься — я коснусь твоих рук… Наверно станет слышен под рёбрами стук… Когда ты вернешься — будет все как хочешь ты… Будут смех, и слезы, друзья и цветы… А пока ты там с кем-то… где-то ебешься… А ЭТО… Это все БУДЕТ ПОТОМ, КОГДА ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ… — хриплю я, закрывая глаза.

Сержант цокает.

— Вот ты конченный, Милохин.

— Не пойдет?

— Иди в пень!

Ну нет, так нет.

— Милохин! — заглядывает прапорщик Красько. — К Коновалову на кардиограмму.

— Неделю назад делали…

— Гаврилина сказал без нормальной кардиограммы он тебя на трассу не выпустит. Так что давай, стучи там ровно. А то пацаны на марше без тебя от скуки сдохнут.

Кабинет нашего Коновала напротив кабинет Гаврилина. В одной рекреации. Между ними диванчик и фикус. Напротив — лестница…

Захожу, стягиваю тельняшку, прячу в карман цепочку с крестиком.

Он слушает меня сначала фонендоскопом.

— Ты чего — бежал сюда что ли? Или сиди, отдыхай, дыши глубже. О хорошем думай! Понял?

Выгоняет меня на диван в рекреацию.

Смотрю на часы — девять тридцать. Наших сейчас уже строить пойдут.

Гаврилин поднимается по лестнице с детской курткой в руках. Говорит по телефону. Следом за ним семенит Мила.
Он заходит в кабинет, а она останавливается передо мной.
Мила в нежно-голубом костюме феи. С локонами, короной, блёстками на лице и с волшебной палочкой в руках. На конце палочки — звезда, оформленная голубым лебяжьим пухом. Фея, феей, если не знать, что злыдень. Даже на щечках ямочки.

— Чо сидишь?

— Дышу…

— Зачем все такое чёрное? — тыкает мне волшебной палочкой в грудную мышцу.

— Там картинки неприличные были. Пришлось забить.

— А что там было?

— Тут череп с сигаретой. А тут тетка голая.

— А вот тут была… — тыкает мне в скулу. — Сердечко. Где?

Теперь там шрам.

— Свёл лазером. Выжгли короче.

— Зачем?

— Разонравилась… — пожимаю плечами.

— А это что за дырка? — тыкает в печень.

— А это я такой как ты был. Меня одного дома оставили, а я с лестница упал и напоролся на кованный пик стальной от камина. Чуть не умер. Операцию делали…

— А мама где была?

— А мамы у меня не было. Бабушка была. Потом умерла…

— Так ты сиротка? — смотрит с сочувствием.

Фыркаю от смеха.

— Нет. Отец-то есть у меня.

— А хочешь булочку с грусникой?

— С грусникой?.. Очень хочу. Грусника — это моя любимая ягода.

— Правда?

— Угу…

— А тут мама напекла, они ещё горячие.

Вытаскивает из новогоднего пакета коробочку, обернутую полотенцем. Разворачивает, там фольга. Открывает…

Оу… Запах-то какой!

Сглатываю слюну.

В коробочке маленькие булочки-розочки. Утыканные потекшей брусникой и залитые сверху сгущенкой.

— Ешь… — повелевает мне Мила.

Ем… Вкусно!! Горячие.

— А ты чего здесь делаешь?

— А у нас утренник был… Папа потом к себе забрал. Мамы дома нет. А мне тоже дома одной нельзя… — присаживается рядом, машет ногами в валенках. — Я пакостная.

Сижу поедаю сочные крохотные булочки.

— Чего там напакостила? Рассказывай…

— Последний раз?

— Ну, давай, последний.

— Папе надо было ехать тогда на смотр.

— Парадный смотр?

— Ага…

— У нас под крышей голуби живут. Я хотела их приманить на балкон.

Поднимается с дивана и красиво вышагивает, изящно взмахивая палочкой.

— Взяла крупу, хлебушек… Насыпала. Голуби прилетели и забили весь балкон.

— Тоже мне пакость, подумаешь.
Гаврилина останавливается напротив меня.

Наставляет на меня с свою волшебную палочку.

— А у папы на балконе китель висел для парада. И они его весь… о-бо-сра-ли! — удрученно и брутально выдает эта воздушная фея.

Пережеванная булка встаёт в горле. И лезет во все места, кроме положенного. Давлюсь булкой, смехом и кашлем. Из глаз брызгают слезы.

А-а-а-а!! Давясь, кашляя и хрюкая от хохота залетаю в мед кабинет. Под обескураженным взглядом коновала откашливаюсь, умываюсь и запиваю булки холодной водой из под крана.

— Ты чего ржёшь, Милохин?! — распахивает он глаза. — Я же сказал — дышать глубоко!

— Извините, товарищ лейтенант… — не в силах перестать угорать кое-как выдавливаю из себя.

— Придурок! Иди, дыши!! Весь взвод тебя ждёт!

Задыхаясь, вываливаюсь в рекреацию. Встречаюсь взглядом с Гаврилинвм. Представляю его на параде в том самом нарядном кителе. Сжимаю челюсти, чтобы не ржать.

— Я не понял, Милохин, — смотрит он на коробочку. — Ты что все мои булки слупил?!

— Так… юная барыня кормила, нам холопам сопротивляться не пристало…

— Мила!

— Мама сказала, сироток надо угощать!

— У этой «сиротки» рацион 4000 килокалорий в сутки!

— Кило….. А может они невкусные эти ваши кило… — фырчит Мила.

Вот, даже мелочь понимает!

— Так! В кабинет! — рыкает он на нее. — Милохин — за мной.
Заводит меня к коновалу.
Складывает руки на груди. Пока тот крепит присоски, строго смотрит мне в глаза.

— Про меня чтобы думал, понял, ущербный?.. А не про то, что обычно.

— Да я и так практически про вас, — признаюсь я.

Прибор пикает. Я стараюсь не думать о Юле. Но работает наоборот.

А вот не будет она там ни с кем мне на зло… Это только я, ущербный, так могу. Ей это не надо. У нее всё будет красиво…

— Ну что там, лейтенант?

— Нарушение сердечного ритма…

— Вот ты, уродец, — рассерженно пинает капитан по кушетке. — На кухню, короче, дуй. В наряд. Никаких тебе маршей…

Даже здесь меня моя Малышечка хранит и спасает.