Запрет на тебя

Утро началось не со взглядов и шепота, а с тишины. На стуле в комнате Феликса лежала новая, идеально отглаженная форма престижной частной академии «Чхонхва». Темно-синий пиджак, брюки, белая рубашка из плотного хлопка. Рядом — новый рюкзак из мягкой кожи, на столе — современный, но не кричащий смартфон. Всё это появилось за ночь, как по волшебству. Феликс, одеваясь, чувствовал себя переодетым актёром в чужом, слишком дорогом костюме.

Когда он уже почти собрался, дверь приоткрылась. В проёме возник Хёнджин. Он был одет в чёрные брюки и простую серую футболку, босиком. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно скользнул по Феликсу с ног до головы, будто проверяя товар. Потом он сделал едва заметный жест пальцем — «подойди».

Феликс повиновался, остановившись в шаге от него. Хёнджин достал из кармана маленькую коробочку из чёрного бархата. Внутри, на тёмном ложе, лежала брошь. Небольшая, изящная, сделанная из матового серебра в форме мотылька с чуть приподнятыми крыльями. Детализация была поразительной — проработаны мельчайшие жилки на крыльях.

— Повернись, — тихо скомандовал Хёнджин.

Феликс повернулся к нему спиной. Он почувствовал лёгкое прикосновение пальцев к лацкану его пиджака, затем лёгкий щелчок застёжки. Хёнджин поправил брошь, убедившись, что она сидит ровно.
—Не снимай. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Это не украшение. Это твой пропуск и моё спокойствие. Понял?

Голос был ровным, но в нём сквозила сталь. Феликс кивнул, глотая воздух. Он понял. Это был жучок. Следящее устройство. Яркий, красивый ошейник. Вместо цепи — радиоволны. Он почувствовал, как крошечный кусочек металла на его груди стал невыносимо тяжёлым.

Хёнджин смотрел на него, и в его глазах шла внутренняя борьба. В ушах звучал голос Минхо: «Привязанность — это принцип смены магазина на пулю в затылок». Он взвешивал. Риск. Угрозу. Уязвимость. И принимал решение. Не то, которое диктовал холодный расчёт. Иное.

Он поднял руку и медленно, почти нерешительно, коснулся пальцами виска Феликса, отодвинув прядь светлых волос. Потом наклонился. Его губы, тёплые и сухие, легли на лоб Феликса чуть ниже линии волос. Поцелуй был мимолётным, но невероятно нежным. В нём не было страсти. Было что-то куда более пугающее: обет. Знак собственности, перетекающий в нечто, что не имело названия.

«Моя вещь. Моя ответственность. Моя слабость. Я не сменю магазин. Я построю вокруг тебя крепость» — пронеслось в его голове, но вслух он сказал лишь, отстраняясь:
—Всё. Пора. Не опаздывай в первый же день.

Дорога в новую школу прошла в гнетущем молчании. Хёнджин, кажется, весь ушёл в себя, в свои мысли. Феликс же чувствовал жар от того места на лбу, которое ещё хранило призрачное прикосновение.

Академия «Чхонхва» была другим миром. Чистые, светлые коридоры, тихие голоса, взгляды, которые скользили по нему с вежливым, но отстранённым любопытством. Никто не толкал. Никто не шептался ему вслед явно. Здесь царила иная, более изощрённая иерархия, основанная на деньгах и связях родителей. Феликс, «новенький с неясным бэкграундом», был интригой. Но интригой, к которой подходили с осторожностью.

Он продержался до конца уроков. Последним был физкультурный зал в отдельном крыле. Когда звонок прозвенел, Феликс, стараясь быть незаметным, пошёл в туалет у раздевалок, чтобы переодеться в форму. Он уже почти вышел, когда в помещение ввалились трое. Не те, кто смотрел на него с любопытством. Те, кто смотрел с презрением. Сыновья какого-то чиновника рангом пониже и владельца сети прачечных — не на вершине пищевой цепи «Чхонхва», но достаточно высоко, чтобы травить тех, кто ниже.

— О, смотри-ка, наш загадочный новичок, — протянул самый крупный, парень с наглой физиономией по имени Квон. Его взгляд как сканер проехался по Феликсу. — Форма новая. А рюкзак… что это, кожа? Натуральная? Или дешёвый китайский пластик?

— И телефон, — подхватил второй, тыча пальцем в лежавший на раковине аппарат. — Модель прошлого года. Папаша, видимо, не слишком щедр. Или ты на всём экономишь, чтобы купить эту милую брошечку? — Он дёрнул за лацкан, но брошь, к его удивлению, не поддалась, крепление было очень прочным.

Феликс молчал, пытаясь проскользнуть к выходу. Его перегородили.
—Ты что, глухой? С нами разговаривают! — Квон толкнул его плечом в сторону туалетных кабинок, в дальний угол, где не было окон. — Откуда ты вообще? Кто твой отец?

— У… у меня нет отца, — пробормотал Феликс, прижимаясь спиной к холодной кафельной плитке.

— Без отца? Маменькин сынок? — захихикал третий. — Или, может, тебя кто-то содержит? Я слышал, тебя сегодня привезли на чёрном лимузине. Солидный такой. Твой… спонсор?

Слово было произнесено с таким грязным намёком, что у Феликса похолодело внутри.
—Оставьте меня, — тихо сказал он, но голос задрожал.

— Ой, просит! — Квон фальшиво сжалился. — Ладно, мы не злые. Докажи, что ты не зазнайка. Сделай нам кое-что… простое. На колени. И покажи, какой у тебя талант в обращении со… старыми моделями.

Он сделал непристойный жест. Его друзья заржали. Феликса затрясло. Не от страха — от всепоглощающего, животного отвращения и ярости. Он рванулся в сторону, пытаясь прорваться, но один из парней ловко подставил ему подножку. Феликс упал, ударившись коленом о пол. Его тут же прижали.

— Держи его! — скомандовал Квон, расстёгивая ширинку.

Феликс забился, стал лягаться, кричать. Он ударил одного локтем в живот, тот охнул. Но сил было неравно. Чей-то кулак со всего размаха врезался ему в солнечное сплетение. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Потом удар в челюсть. Висок. Они били его ногами, когда он скорчился на кафельном полу, стараясь прикрыть голову руками. Рюкзак порвался, из него высыпались книги. Смартфон со звоном разбился об стену.

— Гадёныш! Сука! — Квон, злой, что не получил желаемого, пнул его ещё раз в ребра. — Запомни. Ты здесь — никто. И если кому-то из взрослых твой «спонсор», то нам — похуй. Будешь пахать на нас. Всё понял?

Они ушли, громко хлопнув дверью. Феликс лежал на холодном полу, чувствуя, как по лицу течёт что-то тёплое и солёное — кровь смешалась со слезами. Боль была знакомой, почти родной. Но унижение… это новое, изощрённое унижение, эта грязь в словах, это ощущение, что даже здесь, в этой золотой клетке, он — всего лишь игрушка… Это было хуже любой драки в старой школе.

Он встал, шатаясь. Подобрал порванный рюкзак, разбитый телефон. Посмотрел на себя в зеркало. Новый синяк на щеке, разбитая губа, кровь на воротнике белой рубашки. На лацкане пиджака по-прежнему сиял серебряный мотылёк. Наблюдатель. Страж. Который не спас.

Вместо того чтобы идти к выходу, где его должен был ждать водитель, Феликс, движимый слепым инстинктом загнанного зверя, побежал. Он выскочил через чёрный ход, перелез через невысокий забор и побежал прочь от школы, от этого мира, от всего. Он бежал, не разбирая дороги, пока не упёрся в невзрачное офисное здание, находившееся в паре кварталов от академии. Дверь в подъезд была приоткрыта. Он ворвался внутрь, прошмыгнул мимо сонного вахтёра и помчался вверх по лестнице. На девятый этаж. На крышу.

Холодный ветер встретил его, едва он выскочил через тяжёлую железную дверь. Крыша была плоской, заставленной блоками вентиляции и спутниковыми тарелками. Феликс подошёл к самому краю. Внизу, далеко-далеко, копошились машины, люди казались муравьями. Высота вызывала не головокружение, а странное, леденящее спокойствие. Здесь заканчивался шёпот. Заканчивались удары. Заканчивалось всё это грязное недоразумение под названием жизнь.

Он сжал в руке серебряного мотылька, сорвал его с лацкана вместе с клочком ткани. Красивый жучок. Символ заботы, которая была лишь другой формой контроля. Он замахнулся, чтобы швырнуть его в пустоту, но остановился. Вместо этого просто разжал пальцы. Брошь упала к его ногам на грязный асфальт кровли. Он подошёл к парапету, поставил ноги на небольшую бетонную тумбу, которая была его последней ступенькой. Ветер свистел в ушах, забирая дыхание. Он закрыл глаза.

---

Хёнджин приехал к школе ровно в положенное время. Машины не было. Он вышел, нахмурившись. Позвонил водителю — тот был на месте и не видел Феликса. В груди что-то холодное и тяжёлое начало сжиматься. Он достал планшет, открыл программу слежения. Сигнал был нестабильным, но он был. Не в школе. Рядом. На крыше какого-то здания.

«Нет», — прошипел он себе под нос, и в этом слове был леденящий ужас, который он не испытывал много лет. Он влетел в машину.
—Гони туда! — бросил он адрес водителю, тыча пальцем в экран.

Машина рванула с визгом шин. За пять минут они были на месте. Хёнджин выскочил, не дожидаясь полной остановки, и ворвался в здание. Вахтёр попытался его остановить, но, встретившись со взглядом Хёнджина, отпрянул в ужасе. Он взлетел по лестнице, не замечая одышки, выбил ногой запертую, но старую дверь на крышу.

И увидел.

Феликс стоял на краю. Спиной к миру. Его фигура на фоне грязно-серого неба казалась неестественно тонкой и хрупкой, как тростинка. Ветер трепал его светлые волосы и разорванный пиджак.

— ФЕЛИКС! — крикнул Хёнджин, и его голос, всегда такой контролируемый, сорвался на хриплый, дикий рёв.

Феликс вздрогнул, обернулся. Его лицо было искажено горем, по нему текли грязные следы слёз и крови. В глазах — абсолютная, бездонная пустота. Та самая, которую Хёнджин когда-то клялся не допустить.
—Не подходи! — закричал Феликс, его голос был сломанным, сиплым. — Не подходи ко мне! Всё враньё! Твоя защита, твоя забота… это всё враньё! Я везде грязь! Везееее!

Он зарыдал, его тело сотрясали спазмы, и он сделал шаг назад, пятка повисла над пустотой.

Сердце Хёнджина остановилось. В этот миг он забыл про Минхо, про Банчана, про клан, про все правила. Перед ним был не проект. Не вещь. Это был мальчик, которого он купил, чтобы спасти, и довёл до края крыши. Своей жестокостью? Своей холодностью? Своей неспособностью защитить от того яда, что был в людях всегда и везде?

Он сделал шаг вперёд, медленно, очень медленно, как к раненому зверю.
—Феликс… послушай меня. Только послушай.
—Нет! Ты меня купил! Я вещь! Вещи ломают и выбрасывают! Я сам! Я САМ!

«Я построил для него крепость из страха других. А забыл, что самые страшные демоны живут не снаружи, а в его собственной голове. И против них у меня нет оружия. Только эти пустые руки» — пронеслось в голове Хёнджина с пугающей ясностью.

Он опустился на одно колено, чтобы быть ниже, менее угрожающим. Его взгляд упал на валяющуюся в пыли брошь. Его подарок. Его цепи. Его провал.
—Ты не вещь, — сказал он, и в его голосе не было привычной стали. Был только голый, беззащитный шёпот, который заглушал ветер. — Я ошибался. Я думал, что контролирую всё. Но не могу контролировать твою боль. Прости. Прости меня, Феликс. Сойди. Пожалуйста. Дай мне шанс… дай мне шанс не сломать тебя окончательно.

Он протянул руку. Не для того, чтобы схватить. А как просьбу. Как мольбу. В первый раз в жизни Хёнджин не требовал. Он просил.

Феликс смотрел на эту руку. Смотрел в его глаза, в которых бушевала настоящая, неприкрытая буря отчаяния и страха — страха его потерять. Что-то дрогнуло в каменной пустоте внутри Феликса. Слёзы потекли с новой силой, но это были уже не слезы отчаяния, а слезы безудержной, детской боли и усталости.

Он медленно, шатаясь, сделал шаг вперёд, сходя с тумбы на безопасную поверхность крыши. И рухнул. Не в пропасть. На грубый асфальт перед ногами Хёнджина, в беззвучных, разрывающих рыданиях.

Хёнджин накрыл его собой, обнял так крепко, как только мог, прижимая к своей груди, к стуку собственного бешеного сердца. Он гладил его взъерошенные волосы, целовал в макушку, шептал бессвязные слова, которых сам не понимал. Он держал его, чувствуя, как то хрупкое тело бьётся в истерике, и понимал, что сегодня он не просто спас его от падения с крыши.

Он едва не столкнул его туда сам. И это знание было страшнее любого врага.