Запрет на тебя

Пентхаус Хёнджина. Ночь.

Феликс стоял под струё́й душа, стараясь смыть пот и запах страха, который, казалось, въелся в кожу. Вода была почти обжигающей, но он не мог согреться изнутри. В памяти с навязчивой чёткостью всплывало ощущение: твёрдый корсет мышц спины Хёнджина, его дыхание на виске, тепло, которое на миг растворило ледяную скорлупу вокруг него. Это было не то, чего он боялся. Это было страшнее. Потому что это не было насилием - это было что-то неуловимое, непонятное, от чего сердце сжималось не только от испуга, но и от какого-то щемящего, запретного смущения.

Он лёг в кровать, уткнувшись лицом в подушку, но сон не шёл. Тело ныло от тренировки и драки, но мозг лихорадочно работал. Зачем? Зачем этот человек, эта тень с глазами волка, купил его? Чтобы кормить, учить драться и... обнимать на кухне? В его мире не было места таким бессмысленным жестам. Каждая деталь, каждое слово Хёнджина были взвешены, как порох для пули. А это... это было сбой в программе. Сбой, который вселил в Феликса не надежду - надеяться было опасно, - а глухую, тяжёлую тревогу. Он боялся ударов. Но теперь начал бояться и их отсутствия. Бояться той цены, которую, возможно, придётся заплатить за эту странную, суровую заботу.

Он ворочался, слушая, как в большой квартире изредка скрипнет пол, щёлкнет выключателем. Хёнджин не спал. Лишь под утро, когда за окном стал сиреть предрассветный час, истощённое тело Феликса наконец отключилось, погрузив его в беспокойный, обрывистый сон.

Кабинет Хёнджина. Тот же вечер.

Хёнджин стоял у панорамного окна, глядя на огни ночного города. В руке у него был телефон, а в ухе - миниатюрный наушник.
-...так что вьетнамцы упёрлись, - доносился голос Минхо, хриплый от усталости и, возможно, виски. - Чанбин с Чонином едут на переговоры послезавтра. Думаю, без демонстрации силы не обойдётся.

- Пусть Чанбин работает. Он умеет договариваться, - отозвался Хёнджин, но мысли его были далеко. Перед глазами стояло лицо Феликса у раковины - испуганное, в синяках, но с какой-то новой, твёрдой искоркой внутри после сегодняшнего дня.

- Ладно, с делами понятно. А как там твой... питомец? - в голосе Минхо появились знакомые язвительные нотки.

- Спит. Или пытается.
-Смотри, хён. Я как человек, который вытаскивал тебя из дерьма не раз, скажу. Не влюбляйся в свою игрушку.

Хёнджин нахмурился.
-О чём ты?
-О том, о чём! - Минхо фыркнул. - Ты на него смотришь уже не как на бездомного щенка. В твоих глазах появилась... заинтересованность. Это - слабость. Самый опасный её вид. «Привязанность - это принцип смены магазина на пулю в затылок. Сегодня ты гладишь, завтра - стреляешь. Не дай эмоциям выбрать мишень».

Хёнджин молчал, сжимая телефон. Слова Минхо били прямо в цель. Он сам чувствовал эту внутреннюю перемену. Феликс перестал быть абстрактным «проектом». Он стал конкретным. Его страх, его редкие проблески упрямства, его глаза, в которых читалась целая вселенная боли... это цепляло. Цепляло опасно глубоко.

- Я не собираюсь в него стрелять, - наконец проговорил он, и сам услышал фальшь в своём тоне.

- Пока не собираешься. А если Банчан прикажет? Если этот парень случайно увидит или услышит то, чего не должен? Если станет угрозой? - Минхо помолчал. - Я знаю тебя. Ты не позволишь сделать это никому другому. Значит, придётся тебе самому. И это сломает тебя. Лучше держать дистанцию. Он - вещь. Дорогая, хрупкая, но вещь. И вещи, которые становятся проблемой, утилизируют. Без сожаления.

- Я постараюсь, - сухо ответил Хёнджин, но в душе уже знал, что «постараюсь» - это проигрыш. Пуля уже летела, и мишенью было его собственное холодное сердце. - Кончай философствовать. Следи за обстановкой с вьетнамцами.

Он бросил трубку и прошёлся по кабинету. Убить Феликса? Мысль вызвала не отстранённый анализ, как с врагом, а резкий, почти физический протест где-то в глубине грудной клетки. Нет. Он не хотел его смерти. Он хотел... хотел видеть, как тот синяк под глазом превратится в здоровый румянец. Хотел слышать, как тот тихий голос окрепнет. Хотел чувствовать под своей ладонь не вздрагивающие от страха плечи, а уверенную спину.

И это было хуже любой угрозы. Это была капитуляция.

Особняк Банчана. Библиотека.

Банчан медленно вращал в руках бокал с выдержанным виски, лёд уже растаял, сделав напиток мягче. Перед ним лежали отчёты о финансовых потоках. Дверь тихо открылась, вошёл Чанбин. Его костюм был безупречен, но лицо выдавало усталость.

- Всё готово для встречи. Досье на всех участников у Сынмина. Чонин проработал план безопасности. Риски остаются, но они приемлемы.
-Приемлемы? - Банчан отставил бокал. - Риск никогда не бывает приемлемым. Его можно только минимизировать. Вьетнамцы играют в свою игру. Они думают, что наша сила - в пулях. Они ошибаются. Наша сила - в терпении. Мы можем ждать, пока они сами сделают ошибку.

- И если не сделают? - спросил Чанбин, садясь в кресло напротив.
-Тогда поможем им ошибиться, - Банчан улыбнулся, но в улыбке не было тепла. - У каждого есть слабость. Найди её. Давление должно быть точечным. Не на организацию - на человека. Испугается за своё - сломается.

Чанбин кивнул, мысленно отмечая себе этот принцип. Его взгляд упал на шкаф с редкими книгами.
-Как там... новый член нашего маленького круга?
Банчан посмотрел на него оценивающе.
-Хрупкий. Испуганный. Но, по словам Убина, сообразительный. Хёнджин вложил в него что-то. Не знаю что. Но это меняет Хёнджина. А любые изменения опасны.

- Вы позволите этому продолжаться?
-Пока это не угрожает делу - да. Хёнджин заслужил свою причуду. Но наблюдай. Если увидишь, что этот школьник становится проблемой... доложишь мне. Лично.

Чанбин понял. Это был не приказ, а разрешение на будущие действия. Он кивнул и вышел, оставив Банчана наедине с его виски и мыслями о хрупком равновесии, которое он как лидер был обязан поддерживать.

Квартира Минхо.

Минхо скинул куртку прямо на пол, подошёл к мини-бару и налил себе виски. Разговор с Хёнджином оставил неприятный осадок. Он видел, как его друг, его брат по оружию, проваливается в трясину чувств, которую они оба всегда презирали как слабость.

Звонок в дверь заставил его нахмуриться. Он подошёл к монитору, увидел знакомую фигуру и открыл, не спрашивая.
На пороге стоял Джисон.Без халата, в простых чёрных джинсах и тёмно-синей водолазке, из-под которой виднелась цепочка. Он держал в руках бутылку дорогого японского виски и бумажный пакет, от которого пахло чем-то вкусным.

- Слышал, у тебя тяжёлый день. И у меня тоже, - просто сказал Джисон, переступая порог.

Минхо молча пропустил его. Джисон поставил еду на стол, снял свою обувь и прошёл в гостиную, как к себе домой. Его взгляд упал на неубранную со стола тарелку, на беспорядок.
-У тебя тут как после набега орков.

- А ты как гость из рая сошёл, - парировал Минхо, но в его голосе не было злости. Была усталость.

Джисон подошёл к нему вплотную. Его длинные, хирургические пальцы поднялись к лицу Минхо, коснулись виска, где пульсировала напряжённая вена.
-Закрой глаза.
-Зачем?
-Потому что я так сказал, доктор.

Минхо, к собственному удивлению, послушался. Он почувствовал лёгкие, точные движения пальцев Джисона на своих веках, на переносице, на скулах. Это был не массаж. Это было... сканирование. Снятие напряжения, как снимают данные.
-Ты весь в узлах. Хёнджин?
-Он идиот, - выдохнул Минхо, не открывая глаз.
-Мы все идиоты. Каждый по-своему, - тихо произнёс Джисон.

Потом его губы коснулись губ Минхо. Нежно. Совсем не так, как обычно - яростно и жадно. Это был медленный, исследующий поцелуй, полный тихого понимания. В нём была горечь виски и бездна той усталости, которую они делили на двоих. Минхо ответил, его руки обхватили талию Джисона, притянули ближе.

Они стояли так посреди беспорядка, в свете неоновой вывески за окном, и этот поцелуй был глотком чистого воздуха после дня, проведённого в подвале. Джисон оторвался, прикоснулся лбом ко лбу Минхо.
-«Мы можем быть монстрами для всего мира. Но для друг друга - мы просто два сломанных механизма, которые нашли своё несовершенное сцепление». Не пытайся его чинить, Минхо. Не можешь починить то, что не сломалось. Он просто... меняется.

Минхо открыл глаза. В темноте они сверкали.
-А если это изменение убьёт его?
-Тогда это будет его выбор. И твой долг - быть рядом, чтобы либо остановить его, либо... убрать осколки.

Они не стали заниматься сексом. Они сели на пол, прислонившись спиной к дивану, открыли бутылку виски Джисона, разогрели еду и стали есть прямо из контейнеров, запивая крепким алкоголем. Говорили мало. Иногда их взгляды встречались, и в них не было нужды в словах. Они были двумя сторонами одной медали - одним целым, собранным из осколков насилия и боли. И в этой молчаливой близости была та самая нежность, которую они никогда не признали бы вслух: нежность выживших, нашедших в другом такую же, как у них, незаживающую рану.