Запрет на тебя

Особняк Банчана. Кабинет.

Лимузин пронёсся через массивные ворота и замер перед домом в стиле ханок, модернизированным до состояния неприступной крепости. Феликса, с его разбитым лицом и пустым взглядом, Хёнджин провёл по лабиринту коридоров прямо в кабинет Банчана. Чонин, стоявший у двери, пропустил их, его взгляд на мгновение задержался на Феликсе, оценивающе и без эмоций.

Банчан, сидевший за низким столиком с чайной церемонией, поднял глаза. Его взгляд скользнул по Феликсу, по синякам, по застывшему в них страху и остаткам ярости, и перешёл на Хёнджина.
-Ну, и как твой проект? Испытывает на прочность? - его голос был спокойным, как поверхность глубокого озера.

- Самооборона, - коротко бросил Хёнджин, усаживаясь на циновку без приглашения. Феликс остался стоять у порога, не зная, что делать.

- Вижу. С чужими руками и тарелками. - Банчан отставил чашку. - И что теперь?
-Теперь он больше не пойдёт туда. Устрою в другое место. Но этого мало. Его нужно научить не просто драться. Его нужно научить не быть жертвой.

Банчан долго смотрел на Феликса. Взгляд был тяжёлым, пронизывающим насквозь.
-Подойди.
Феликс сделал несколько шагов,чувствуя, как под этим взглядом хочется сжаться в комок.
-Ты понимаешь, в какой мир тебя привезли? - спросил Банчан.
-Н... нет.
-И не должен понимать. Для тебя это мир, где тебя кормят, одевают и защищают. Пока ты полезен. Твоя полезность сейчас - быть проектом Хёнджина. А проект должен быть крепким. - Банчан кивнул Чонину. - Позови Убина.

Через минуту в кабинет вошёл мужчина лет сорока. Невысокий, коренастый, с лицом, которое забывалось сразу после взгляда, и глазами, которые не забывались никогда. Холодные, как галька на дне ручья.
-Ким Убин. Он научит тебя основам. Не для нападения. Для того, чтобы выжить, если останешься один на три минуты. Большего тебе не нужно и не положено, - заключил Банчан. - Убин, комната для занятий. Никакого экстрима. Базовая механика.

Убин молча кивнул и жестом показал Феликсу следовать за собой. Тот бросил взгляд на Хёнджина, который лишь откинул голову, давая понять, что нужно подчиняться.

Когда они вышли, Банчан налил чай в новую пиалу.
-Ты впускаешь его слишком глубоко, Хёнджин. Он становится не проектом, а уязвимостью.
-Он и есть уязвимость. Я это знаю.
-Знать - одно. Чувствовать - другое. Я вижу, как ты смотришь на него. Как на вещь, которую уже не хочешь ломать. - Банчан отпил чай. - Это опасно. Для тебя. Для него. Для всех.

Хёнджин молчал, сжимая свою пиалу так, что костяшки пальцев побелели.
-Я контролирую ситуацию.
-Контролируешь? Ты сегодня чуть не разорвал того щенка в школе на куски при свидетелях. Это не контроль. Это одержимость. - Банчан поставил чашку. - Обучай. Защищай. Но держи дистанцию. И помни - внутренние дела семьи его не касаются. Он вне игры. Всегда.

В этот момент Чонин, стоявший как изваяние, слегка наклонил голову, получив сообщение в миниатюрный наушник. Он беззвучно вышел. В коридоре его догнал Чанбин, лицо которого сегодня было особенно отполированной маской.

- Новости от вьетнамцев, - тихо сказал Чанбин, сверяясь с планшетом. - Они не согласны на наши условия по северным районам. Говорят о «непонимании». Приглашают на ещё одну встречу. Более приватную.

Чонин медленно кивнул.
-Банчан будет против расширения их присутствия. Приватная встреча - это ловушка или попытка дать взятку.
-Возможно, и то, и другое, - Чанбин слабо улыбнулся, но глаза остались холодными. - Мне нужна твоя оценка. Если я пойду, какие риски?
Чонин посмотрел на него.Его взгляд был взвешивающим.
-Риск - 70%. Они попытаются оказать давление. Физически или компроматом. Тебе нельзя идти одному. Хёнджин сейчас... занят. Минхо мог бы.
-Минхо, - Чанбин выдохнул. - Он слишком импульсивен для таких переговоров. Он может сорвать всё, если почувствует угрозу.
-Тогда я, - просто сказал Чонин. - Я буду тенью. Ты говоришь. Я обеспечиваю, чтобы говорили только словами.

Тренировочная комната.

Комната напоминала спортзал, но без окон. Маты на полу, зеркальная стена, стойка с самым необходимым снаряжением. Убин стоял посередине, его поза была расслабленной, но Феликс чувствовал - любое движение этого человека будет смертоносным.
-Меня зовут Убин. Я научу тебя трём вещам: как вырваться из захвата, как вывести из равновесия того, кто сильнее, и куда бить, чтобы выиграть время для побега. Ты не станешь бойцом. Ты станешь трудной добычей. Понял?

Феликс кивнул. Убин показал первый приём - освобождение от захвата за грудки. Его движения были экономичными, резкими, без единого лишнего миллиметра. Он заставил Феликса повторять снова и снова, поправляя постановку рук, угол разворота тела. Это не было жестоко. Это было методично, как работа станка. И в этой методичности было что-то успокаивающее. Здесь были чёткие правила: сделаешь правильно - вырвешься. Сделаешь ошибку - окажешься на полу. Всё просто. Никаких намёков, никаких грязных шёпотов.

Через час Феликс уже был мокрый от пота, мышцы горели, но в голове прояснилось. Физическая боль от тренировки перекрывала боль от побоев и душевную смуту.

Чайная церемония.

После тренировки Феликса привели обратно в кабинет. Банчан велел ему сесть. Хёнджин сидел напротив, его взгляд был пристальным, анализирующим каждый синяк, каждое движение.
-Налицо прогресс, - сухо заметил Банчан, наливая Феликсу чай в маленькую, изящную пиалу. - Чай. Пей. Успокаивает нервы.

Феликс взял пиалу дрожащими от напряжения руками, сделал маленький глоток. Напиток был горьковатым, травяным, с долгим сладковатым послевкусием.
-Спасибо, - прошептал он.

- Не благодари. Благодарность - это долг. А долги в нашем мире имеют обыкновение возвращаться с процентами, - сказал Банчан, но в его голосе не было угрозы. Была констатация. - Ты теперь под крылом. Помни об этом. И не позорь того, кто это крыло над тобой раскрыл.

Пентхаус Хёнджина. Вечер.

Обратная дорога прошла в молчании. Дома Хёнджин, скинув пиджак, направился прямиком на кухню.
-Сиди, - бросил он Феликсу.

Он приготовил ттокпокки - острые рисовые палочки в густом соусе - и пёнсу - холодную лапшу. Еда была простой, сытной, не требующей церемоний. Феликс ел, чувствуя, как острота соуса прогоняет последние остатки оцепенения. Хёнджин ел стоя, уткнувшись в планшет, но Феликс ловил на себе его тяжёлые, раздумчивые взгляды.

Потом он встал, собрал посуду и понёс к раковине. Тёплая вода, привычное движение губки... В этом был гипнотический, почти лечебный покой. Он смотрел, как пена смывает остатки острого соуса, и не слышал бесшумных шагов.

Сильные руки обхватили его со спины, неожиданно, но твёрдо. Феликс вздрогнул, роняя губку. Хёнджин прижал его спину к своей груди, его подбородок коснулся макушки Феликса. Дыхание было ровным, тёплым, оно обжигало кожу на шее.

Феликс замер. Это не было насилием. Это было... обладанием. Спокойным, безоговорочным. Он чувствовал тепло всего тела Хёнджина, слышал ровный стук его сердца сквозь тонкую ткань рубашки. В воздухе повисло напряжённое молчание, нарушаемое только тихим шумом вытяжки.

- Ты сегодня... не сломался, - тихо, прямо над его ухом, произнёс Хёнджин. Его голос был глухим, без привычной стальной опоры. - Даже когда было страшно. Даже когда было больно. Ты дал сдачи. Глупо, нелепо, но... дал.

Он говорил не как хозяин о вещи. Он говорил как человек, который увидел в треснувшем стекле не брак, а узор. И этот узор ему... понравился.

Феликс не знал, что ответить. Он стоял, вцепившись мокрыми пальцами в край раковины, его сердце колотилось где-то в горле. Страх смешивался с чем-то другим. С странным, запретным теплом, которое разливалось из точки, где их тела соприкасались.

Хёнджин не двигался ещё несколько секунд, просто держа его. Потом его губы слегка, почти неощутимо, коснулись кожи на виске Феликса, чуть выше жёлто-зелёного синяка.
-Доделывай и ложись спать. Завтра новая школа.

И он отпустил его, разомкнув объятия, и ушёл вглубь квартиры, оставив Феликса стоять у раковины с бешено колотящимся сердцем и полным смятением в душе. Прикосновение обожгло сильнее любого удара. Оно поставило под сомнение все правила, все границы. Оно было тихим признанием в том, о чём нельзя было говорить.

Тем временем. Склад на окраине.

Джисон, в резиновом фартуке, зашивал рваную рану на боку одного из младших бойцов. Руки его двигались автоматически, но в глазах стояла усталость.
-Глупость. Полез на ножи с голыми руками, - бормотал он.

В углу склада, за мониторами, сидел Сынмин. Он взламывал почту чиновника, который решил торговаться с кланом. Его пальцы порхали по клавиатуре.
-Нашёл, - тихо сказал он. - Любовнице. Дорогие подарки. Не по чину. Материал готов.

Чанбин, прислонившись к стене, изучал распечатку предстоящей «встречи» с вьетнамцами. Его лицо было бесстрастным, но в глазах - холодный расчёт.
-Джисон, как его состояние?
-Жить будет. Но работать месяц не сможет.
-Значит, Убин будет заниматься со мной дополнительно. Нам нельзя выглядеть слабыми, - Чанбин оторвал взгляд от бумаги. - Сынмин, подготовь досье на всех, кто будет присутствовать. Не только служебное. Личное. У кого дети, больные родители, любовники, долги. Всё.

Минхо, сидя на ящике, чистил свой нож тонкой, почти невесомой точилкой. Звук был резким, царапающим.
-А я предлагаю не пачкаться в их дерьме. Одно предупреждение. Чёткое. Понятное. Если не врубаются - зачищаем точку. И все дела.

Чанбин посмотрел на него.
-Насилие - последний аргумент, Минхо. Оно дорогое и громкое. Сначала слова. Потом угрозы. Потом деньги. И только потом... это, - он кивнул на нож.

Минхо усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
-Слова. Угрозы. Деньги. Всё это - та же война, только в белых перчатках. А перчатки рано или поздно пачкаются кровью. Всегда. - Он щёлкнул ножом, и лезвие исчезло в скрытом ножнах. - «Мы все играем в одну игру, просто у меня правила короче, а ставки - выше».