Запрет на тебя

Сон не шёл. Он подкрадывался обманчивыми краешками, но стоило Феликсу начать погружаться в забытьё, как тело дёргалось, просыпаясь в холодном поту. Мозг, перегруженный за день, отказывался отключаться и гонял по кругу одни и те же картинки: жадное лицо тётки, тупые ухмылки одноклассников, тёмный интерьер лимузина и пронзительный, бездонный взгляд Хёнджина. «Ты теперь мой». Слова звенели в ушах, как натянутая струна.

Он лежал на спине, уставившись в потолок, залитый призрачным светом городских огней, проникающим сквозь жалюзи. Потом перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Она была непривычно мягкой, пахла чужим, дорогим кондиционером для белья. И здесь, в темноте, в абсолютной тишине чужой роскоши, по щекам поползли предательские горячие струйки. Слёзы текли тихо, без рыданий, от бессилия и тотальной потерянности. Он был отрезанным ломтём, плавающим в незнакомом супе. Голова гудела от напряжения, у висков пульсировала тупая, ноющая боль.

Хотелось пить. Горло пересохло от слёз и страха. Он лежал и слушал тишину квартиры, пытаясь угадать, спит ли Хёнджин. Ни звука. Но выйти на кухню? Показаться ему на глаза ночью? Мысль заставляла сжиматься желудок. Правило: не лезть, не беспокоить, не нарушать границы.

Тогда он вспомнил про ванную. Она была его, прикреплённая к комнате. Там есть раковина. И кран.

Осторожно, будто делая что-то запретное, Феликс сполз с кровати. Пол был холодным. Он босыми ногами прошёл в ванную, прикрыл за собой дверь, не включая основной свет. Ночник слабо освещал пространство. Он наклонился над идеально чистой, блестящей раковиной, долго смотрел на своё размытое отражение в тёмном зеркале, на грязно-жёлтый синяк, искажающий черты. Потом повернул кран. Вода хлынула с тихим шипением. Он наклонился ниже, сложив губы трубочкой, и стал жадно пить прямо из струи. Вода была прохладной, безвкусной, но она смывала комок в горле. Он пил, закрыв глаза, сосредоточившись только на этом простом действии.

Щелчок. Дверь в ванную открылась.

Феликс захлебнулся, поперхнулся водой и резко выпрямился, ударившись локтем о край раковины. В дверном проёме, заполняя его собой, стоял Хёнджин. Он был без рубашки, только в тёмных спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах. Его торс, освещённый слабым светом из коридора, был испещрён шрамами — длинные, короткие, следы от пуль, от лезвий, от всего, о чём Феликс боялся думать. Лицо Хёнджина было заспанным, но глаза — острыми, мгновенно сфокусированными, как у хищника, улавливающего малейшее движение в ночи.

Он смотрел на Феликса, на капли воды, стекающие с его подбородка на тонкую майку, на его испуганное, виноватое лицо.
—Ты зачем воду из-под крана пьёшь? — голос Хёнджина был хриплым от сна, но в нём не было дремоты. — Дурак что ли? Или в том пансионе тебя так пить научили?

Феликс молчал, опустив голову, сжимая мокрые пальцы. Он не знал, что ответить. Да, его научили. Научили многому, что здесь казалось дикостью.

Хёнджин вздохнул, раздражённо, и провёл рукой по лицу.
—Иди сюда.

Он развернулся и пошёл по коридору к кухне, не оглядываясь. Феликс, повинуясь, поплёлся за ним, чувствуя себя полным идиотом. Он видел в полумраке мощные мышцы спины Хёнджина, играющие под кожей при каждом движении, и эти шрамы, которые рассказывали истории куда страшнее любых школьных драк.

На кухне Хёнджин щёлкнул выключателем, включив не яркий основной свет, а мягкую подсветку над островом. Он открыл огромный холодильник, достал стеклянный кувшин с фильтрованной водой и лёд. Взял высокий стакан, положил в него два кубика льда, налил воды. Звук падающей в стекло жидкости был на удивление громким в ночной тишине.
—На, — он поставил стакан перед Феликсом, стоящим в растерянности посреди кухни. — Пей. Как человек. Сидя.

Феликс осторожно взобрался на барный стул. Его руки всё ещё дрожали. Он взял стакан, почувствовал приятный холод стекла, поднёс к губам и сделал несколько мелких, вежливых глотков. Вода была чистой, холодной, вкусной. Он пил, а Хёнджин стоял напротив, опершись о стойку, и смотрел на него. Его взгляд скользнул по лицу Феликса, задержался на покрасневших, чуть припухших веках, на влажных ресницах, которые Феликс тщетно пытался опустить, чтобы скрыть следы слёз.

— Плакал, — констатировал Хёнджин. Это не был вопрос.

Феликс замер со стаканом у губ, потом медленно поставил его на столешницу. Он хотел отрицать, но голос не слушался. Он мог только кивнуть, едва заметно.

— Почему? — спросил Хёнджин. Его тон был ровным, без осуждения, но и без жалости. Как будто он спрашивал о погоде.

Феликс замолчал, глотая воздух. Как объяснить этот клубок страха, тоски, непонимания и унижения?
—Я… я не знаю, где я, — прорвалось наконец шёпотом. — Я не знаю, что происходит. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю… кто вы. И зачем я вам.

Хёнджин слушал, не перебивая. Потом оттолкнулся от стойки, прошёл на свою сторону острова и тоже сел на стул, оказавшись с Феликсом почти лицом к лицу, разделённые лишь шириной столешницы.
—Ты в моей квартире. Происходит то, что я решил. Делать тебе нужно то, что я скажу. Я — Хван Хёнджин. Человек, который купил твою свободу у стервы, называвшей себя твоей роднёй. А зачем ты мне… — он сделал паузу, его взгляд стал отстранённым, будто смотрящим внутрь себя. — Есть вещи сломанные. Иногда их выбрасывают. Иногда ремонтируют. Я решил попробовать починить. Пока не передумал. Это ответ?

Это был не ответ. Это была загадка. Но в его словах была чудовищная, пугающая прямота. Он не врал. Не приукрашивал. Говорил, как есть.
—А если… если я сломаюсь окончательно? — выдавил из себя Феликс.

Хёнджин налил себе воды в пустой стакан, отпил, поставил.
—Тогда я выброшу обломки. Но пока ты цел. Пока дышишь. Пока пьёшь воду не из-под крана, как бездомный щенок. Значит, не всё потеряно.

Он посмотрел прямо на Феликса, и в его глазах на миг мелькнуло что-то почти человеческое. Усталое.
—Плакать — не стыдно. Стыдно сдаваться. Ты сдался?

Феликс задумался. Нет. Он не просил об этом. Его выдернули. Купили. Но он не просил. Значит ли это, что он не сдался? Он не знал.
—Я не знаю, — честно признался он.

— Знание придёт, — Хёнджин встал. — А сейчас иди спать. Завтра другой день. И Феликс… — он уже повернулся было уходить, но остановился. — Если захочешь пить ночью — приходи на кухню. Холодильник твой тоже. Но стакан мой — мой. Берёшь другой. Понял?

Феликс кивнул. Это было странное, абсурдное правило, но оно означало, что ему здесь разрешили существовать. Немного.

— Понял, — прошептал он.

Хёнджин ушёл в свой конец квартиры, растворившись в темноте. Феликс допил воду, сполоснул стакан и поставил его в посудомойку. На обратном пути в комнату он остановился, глядя на ту дверь, за которой исчез Хёнджин. Он думал о шрамах. О той силе, которая сквозила в каждом его движении. И о том, что этот страшный, опасный человек только что налил ему воды. Потому что пить из-под крана — неправильно.

Лёжа в кровати, он уже не плакал. Голова по-прежнему болела, но паника немного отступила, сменившись тяжёлым, измождённым спокойствием. Он был вещью. Но вещью, которую… не били. Ко которой пока что относились с какой-то странной, суровой бережностью. Как к хрупкому, но нужному инструменту.

Это было не любовь. Не забота в привычном смысле. Это была ответственность собственника. И почему-то именно эта мысль, чудовищная и откровенная, позволила Феликсу наконец закрыть глаза и провалиться в сон, где не было ни тётки, ни школьных тупиц, а только глубокий, холодный стакан воды, поставленный перед ним на полированную столешницу в лучах ночной подсветки.