Запрет на тебя

Квартира-клиника Джисона. Поздний вечер.

Воздух в операционной пахнет стерильной чистотой, но из жилой части квартиры доносится тёплый, мягкий запах жасминового чая и старого паркета. Джисон, скинув белый халат, остался в просторной чёрной футболке и мягких штанах. Он стоял у окна, смотря на дождь, стекающий по стеклу серебристыми ручьями. На душе было тяжело. Сегодняшний «пациент» - молодой парень с ножевым ранением в живот - выжил, но его глаза, полные животного ужаса, преследовали Джисона. Ещё одно напоминание о том, в каком болоте он барахтается.

Ключ щёлкнул в замке тихо, с особым, знакомым ритмом. Дверь приоткрылась, и внутрь скользнула тень, почти бесшумная. Минхо. Он был в тёмном водолазке и кожаной куртке, с которой капала дождевая вода. Его лицо, обычно острое и насмешливое, сейчас выглядело усталым, разбитым. Он увидел Джисона у окна, и что-то в его позе, в опущенных плечах, заставило напряжённые уголки губ Минхо смягчиться.

- Эй, доктор, - его голос прозвучал тише обычного, почти ласково. - Приём окончен?

Джисон обернулся. Взгляд их встретился, и в нём не было ни шуток, ни игр. Только взаимное понимание той грязи, что прилипла к ним за день.
-Для кого как. Для тебя - всегда открыто.

Минхо сбросил куртку на стул, оставив на полированном дереве мокрые следы, на которые Джисон даже не взглянул. Он подошёл ближе, остановившись в шаге. Джисон почувствовал запах дождя, табака и чего-то металлического, острого - запах улицы, запах их работы.

- Хёнджин совсем съехал с катушек, - пробормотал Минхо, проводя рукой по лицу. - Сегодня устроил «воспитательную беседу» с теми школьными ублюдками. Не бил, нет. Просто поговорил. Но после этого разговора один из них, тот самый Пак, намочил штаны прямо на лестнице. Я видел. А Хёнджин спокойно вытер руки платком и ушёл.

- Он вкладывается в свой проект, - тихо сказал Джисон, его взгляд скользнул по напряжённой шее Минхо. - А ты устал быть его тенью в этом цирке.

Минхо резко фыркнул, но в его глазах не было отрицания.
-Просто... надоело. Иногда кажется, что мы все играем в одну и ту же игру, правила которой всё время меняет Банчан. И мы даже не знаем, выигрываем или проигрываем.

Джисон поднял руку и коснулся пальцами виска Минхо, там, где пульсировала вена.
-А сейчас ты не играешь. Здесь не надо.

Его прикосновение было лёгким, профессиональным, но за ним стояло нечто большее. Минхо закрыл глаза, на миг позволив себе эту слабость. Потом его собственные руки нашли бёдра Джисона, крепко обхватили их, притягивая к себе. Их тела сошлись вплотную. Джисон был выше, но Минхо - плотнее, собраннее, как пружина.

- Дай мне забыть, - прошептал Минхо прямо в губы Джисону. Его дыхание было горячим, с лёгким оттенком виски.

Джисон не ответил словами. Он ответил поцелуем. Грубым, требовательным, лишённым всякой нежности. Это был поцелуй-вызов, поцелуй-утверждение, поцелуй двух людей, которые знают друг друга до самых тёмных уголков души и не боятся там встречаться. Зубы столкнулись, губы засипели, пальцы Джисона впились в короткие, жёсткие волосы Минхо, а его руки под рубашкой Джисона искали и находили кожу, шрамы, рёбра.

Они двигались к спальне, не разрывая поцелуя, спотыкаясь о мебель, срывая с себя одежду, которая вдруг стала невыносимой помехой. Рубашка Джисона полетела на пол, водолазка Минхо застряла на мгновение, и он с рычанием стянул её через голову. В полумраке комнаты, освещённой только неоном вывески за окном, их тела были похожи на сражающихся хищников - бледная, иссечённая тонкими шрамами кожа Джисона и более тёмная, покрытая старыми ссадинами и татуировками кожа Минхо.

Минхо прижал Джисона к стене, его рот опустился на шею, на ключицу, кусая и зализывая укусы. Джисон откинул голову, издав низкий стон, его руки срывали ремень с брюк Минхо.
-Торопишься, - хрипло прошипел Минхо, заставляя Джисона развернуться и упереться руками в стену.

- А ты слишком много говоришь, - бросил через плечо Джисон, но его голос дрогнул, когда Минхо грубо стянул с него штаны вместе с нижним бельём.

Их соитие было яростным, почти болезненным. Никаких ласк, никаких прелюдий - только насущная, жгучая потребность заглушить внутренний крик физическим ощущением, пусть даже граничащим с болью. Минхо вошёл в него резко, без предупреждения, и Джисон вскрикнул, впиваясь пальцами в обои. Но это был крик не только боли, а и освобождения. Каждый толчок стирал из памяти сегодняшние образы, заменяя их чистой, животной чувственностью. Дыхание сплеталось в грубую симфонию, тело Джисона гнулось под натиском, отвечая встречными движениями, требующее больше, глубже, жёстче. Они не целовались больше, они кусались, они царапались, они сливались в порыве, который был больше похож на бой, чем на любовь.

Кончили почти одновременно - Минхо с глухим рыком, впиваясь зубами в мышцу между шеей и плечом Джисона, а тот - со сдавленным стоном, выпуская на стену горячую струю. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием.

Они рухнули на широкую кровать Джисона, не разделяясь полностью ещё несколько минут. Потом Минхо вышел из него и перевернулся на спину, закрыв глаза. Джисон лежал рядом, чувствуя, как боль и напряжение медленно отступают, сменяясь приятной тяжестью и пустотой в голове.

Через некоторое время Минхо встал, голый, и прошёл на кухню. Вернулся с двумя бокалами и бутылкой красного вина. Он налил, протянул один бокал Джисону. Тот сел, прислонившись к изголовью, и принял бокал. Их пальцы соприкоснулись - сейчас это прикосновение было уже другим, спокойным.

- Включи что-нибудь, - сказал Минхо, делая большой глоток вина. - Что-нибудь, где всё просто. Где злодей - злодей, а герой - герой.

Джисон взял пульт, включил телевизор, нашёл в памяти запись старой дорамы «Убей меня, исцели меня». На экране мелькнуло знакомое лицо актёра в роли человека с раздвоением личности.

Минхо фыркнул, устроившись рядом, положив голову Джисону на плечо.
-Семь личностей. Слабо. У меня их минимум десять на каждый день. И все - ублюдки.

- Одна из них сейчас пьёт моё вино и портит мне обои, - сухо заметил Джисон, но его рука поднялась и медленно, почти нежно, стала гладить влажные волосы Минхо.

- Самая лучшая из них, - пробормотал Минхо, закрывая глаза.

Они смотрели дораму, пили вино, и на какое-то время их мир сузился до размеров экрана, тёплого бокала в руке и тихого дыхания друг друга. Здесь, в этой квартире, пахнущей медикаментами и сексом, они были не Минхо - собиратель информации клана «Волчий Взгляд», и Джисон - его криминальный врач. Они были просто двумя уставшими мужчинами, пытающимися согреться в холодном мире, который сами же и создали.

Тем временем. Квартира Чанбина.

Чанбин сидел в кресле у себя в гостиной, стильной и безупречной, как страница из журнала. На коленях у него лежал блокнот из плотной чёрной бумаги. В руке - серебряная ручка. На столе перед ним стоял бокал с виски, лёд уже почти растаял.

Он смотрел в окно, но не видел города. Его мысли были на встрече днём - переговоры с представителями вьетнамской группировки, пытавшейся закрепиться на рынке синтетических стимуляторов. Улыбки, тосты, тонкие намёки, а под ними - стальные лезвия. Он играл свою роль безупречно: обаятельный, уступчивый, но непробиваемый. И всё время где-то внутри шевелилось чувство глубокого отвращения. Не к ним. К себе. К этой маске, которая приросла к лицу так крепко, что он иногда боялся, будто она уже не снимете.

Он опустил взгляд на блокнот. На странице, освещённой светом настольной лампы, были выведены строчки:

Надел сегодня маску из шёлка и лести.
Она блестит, как слюна перед укусом.
Под ней кожа дышит ядом и усталостью,
А в горле застревает комок грубого волокна.
Я торгую воздухом, которым сам задыхаюсь,
Продаю уверенность, которой не чувствую.
Где тот мальчик, что верил в слова и рифмы?
Он спит под слоем перламутровой пыли,
И я боюсь его разбудить -
Вдруг он увидит, во что я превратился?

Он откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза. Работа. Стихи. Маска. Настоящее лицо. Где грань? Её не было. Он сам стал этой гранью - тонкой, хрупкой и бесконечно одинокой. Он поднял бокал, допил виски до дна, ощущая, как тепло растекается по желудку, но не достигая той глубины, где копилась холодная, тяжёлая усталость.

Завтра снова нужно будет быть Со Чанбином - переговорщиком, «пиарщиком», лицом клана. А сейчас, всего на несколько часов, он мог быть просто Чанбином, который пишет грустные стихи в пустой, безупречной квартире, и чьё единственное спасение - в словах, которые никто и никогда не увидит.