24
Молочные коктейли. Это коронный напиток мистера Чона. Когда он приезжал в летний дом, мы постоянно пили молочные коктейли. Он покупал упаковку неаполитанского мороженого. Юнги с Чонгуком выбирали шоколадный слой, Хосок – клубничный, а мне нравилась шоколадно-ванильная смесь наподобие замороженных коктейлей «Wendy’s», но гораздо гуще. Коктейли у мистера Чона получались лучше покупных. У него был модный блендер, которым он любил смешивать напитки и который нам, детям, трогать не полагалось. Напрямую он нам этого не говорил, но мы знали, что нельзя. И не трогали. До тех пор, пока у Хосока не появилась мысль приготовить «фруктовый снег» с растворимым соком.
В Казенсе не было магазинов «7-11», в которых продавали «фруктовый снег», и, хотя молочные коктейли у нас не иссякали, иногда мы тосковали именно по «снегу». Когда на улице становилось особенно жарко, кто-нибудь из нас говорил: «О-о-о, так хочется фруктового снега», – и все начинали мечтать о нем весь остаток дня. Так что, когда у Хосока возникла идея сделать «фруктовый снег» с растворимым соком, я решила, что это вроде как промысел божий. Хосок тогда было девять, мне – восемь, и в ту секунду его идея показалась нам замечательной – самой лучшей в мире.
Мы покосились на блендер: он стоял на самой верхней полке. Мы понимали, что придется его достать – да что там, мы мечтали об этом. Но мы помнили то самое негласное правило.
Дома были только мы вдвоем. Никто и не узнает.
– Ты с каким вкусом хочешь? – спросил наконец Хосок.
Значит, решено. Мы делаем «фруктовый снег».
Меня одновременно пугало и пьянило наше запретное приключение. Я редко нарушала правила, но это, казалось, нарушить стоило.
– С вишневым, – ответила я.
Хосок поискал в шкафчике, но вишневых не осталось.
– А какой на втором месте? – спросил он тогда.
– Виноградный.
Хосок сказал, что снег с виноградным соком ему тоже по душе. С каждым разом фраза «снег с соком» привлекала меня все больше.
Хосок подставил табурет и снял блендер с верхней полки. Он высыпал в чашу весь пакетик виноградного порошка и добавил два больших пластиковых стаканчика сахара. Мне он разрешил перемешать смесь. Затем он насыпал туда же до самых краев льда из морозилки и защелкнул крышку блендера, как миллион раз до этого делал на наших глазах мистер Чон.
– Пульсация? Или дробление? – обратился ко мне Хосок.
Я пожала плечами. Я никогда не обращала особого внимания, в каком режиме использовал блендер мистер Чон.
– Наверное, дробление, – сказала я, потому что мне понравилось, как звучит это слово.
Хосок нажал «дробление», и блендер загудел и завращал ножами. Но взбивалась только нижняя часть нашей смеси, так что Хосок нажал «измельчить в пюре». Блендер с минуту крошил лед, но потом вдруг запахло жженой резиной, и я забеспокоилась, что ему тяжело столько перемалывать.
– Надо все перемешать как следует, – предложила я. – Помочь ему.
Я достала большую деревянную ложку, сняла с блендера крышку и размешала содержимое.
– Вот так.
Снова надела крышку, но, видимо, недостаточно плотно, потому что стоило Хосок нажать «дробление», и все вокруг покрылось снегом с виноградным соком. Мы. Белый кухонный гарнитур, пол, коричневый кожаный портфель мистера Чона.
Мы в ужасе уставились друг на друга.
– Живо, бумажные полотенца! – заорал Хосок, выдергивая блендер из розетки. Я бросилась протирать портфель футболкой. Он был весь в пятнах и весь стал липким.
– Вот черт, – прошептал Хосок. – Он обожает этот портфель.
Что верно, то верно. На медной пряжке портфеля красовались инициалы мистера Чона. Он действительно очень любил свой портфель, может, даже сильнее, чем блендер.
Я чувствовала себя кошмарно. В глазах защипало. Это я виновата.
– Прости, – захныкала я.
Хосок ползал по полу, вытирая лужи. Он поднял голову, виноградный сок капал у него со лба.
– Ты не виновата.
– Нет, виновата, – возразила я, не переставая оттирать портфель. Моя футболка стала коричневой в том месте, которым я усиленно стирала пятна.
– Ну, может, и да, – согласился Хосок. Он протянул ко мне руку, провел пальцем по щеке и слизал с него сахар. – Зато вкусно получилось.
Когда все остальные вернулись домой, мы, хихикая, возили бумажные полотенца ногами по полу. Они вошли на кухню с длинными бумажными пакетами, в которых обычно продают лобстеров, а Юнги и Чонгук держали в руках по рожку с мороженым.
– Какого дьявола?.. – остолбенел мистер Чон.
Хосок быстро выпрямился.
– Мы тут просто…
Я трясущейся рукой подала мистеру Чону его портфель.
– Простите, – прошептала я. – Это случайно получилось.
Он взял портфель и взглянул на испачканную кожу.
– Почему вы взяли блендер? – обращаясь к Хосоку, грозно спросил он. Шея у него покраснела. – Вы же знаете, что нельзя брать мой блендер.
Хосок кивнул.
– Прости.
– Это я виновата, – проговорила я тихим голосом.
– Ох, Лиса, – взглянула на меня мама, качая головой. Она опустилась на колени и подобрала вымокшие полотенца. Сюзанна ушла за половой тряпкой.
Мистер Чон шумно выдохнул.
– Почему вы никогда не слушаете, что я говорю? Господи боже! Запрещал я вам трогать блендер или нет?
Хосок прикусил губу, и по тому, как у него подрагивал подбородок, было видно, что он вот-вот расплачется.
– Отвечай, когда тебя спрашивают!
В кухню с тряпкой и ведром вошла Сюзанна.
– Адам, они же не специально. Оставь его в покое.
Она обхватила Хосок руками.
– Сюз, если ты и дальше будешь ему потакать, он никогда ничему не научится. Так и останется маменькиным сынком, – возмутился мистер Чон. – Хосок, запрещал я вам трогать блендер или нет?!
Глаза Хосок наполнились слезами, и он быстро-быстро заморгал, но несколько слезинок все же пролилось. А затем еще несколько. Какой кошмар! Мне стало жутко неловко за Хосок и вместе с тем плохо от того, что я так его подставила. Но я была рада, что ругают не меня, и не я плачу на глазах у всех.
– Но, пап, ты никогда не запрещал, – вдруг вмешался Чонгук. На щеке у него темнело пятно от шоколадного мороженого.
Мистер Чон развернулся к старшему сыну.
– Что?
– Ты никогда не запрещал. Мы знали, что его нельзя трогать, но, если разобраться, ты нам никогда не запрещал, – спокойно сказал Чонгук, хотя вид у него был испуганный.
Мистер Чон замотал головой и снова повернулся к Хосоку.
– Марш умываться! – резко бросил он. Он явно смутился.
Сюзанна яростно взглянула на мужа и увела Хосока в ванную. Мама протирала столешницы, она напрягла спину и расправила плечи.
– Юнги, отведи сестру в ванную! – произнесла она не терпящим возражений голосом, и Юнги схватил меня за руку и потащил вверх по лестнице.
– Как думаешь, я сильно влипла? – спросила я брата.
Он бесцеремонно вытер мне щеки влажным комком туалетной бумаги.
– Да, но не так сильно, как мистер Чон. Мама ему тот еще втык даст.
– А что это значит?
Юнги пожал плечами.
– Да так, слышал однажды. Значит, это он влип.
Отмыв мое лицо, мы прокрались в прихожую. Мама ругалась с мистером Чоном.
– У тебя, Адам, задница вместо головы! – рявкнула наша мама, и мы с Юнги уставились друг на друга круглыми глазами.
Я хотела воскликнуть, но Юнги зажал мне рот ладонью и потащил наверх, в комнату мальчишек. Он закрыл за нами дверь, глаза его блестели от возбуждения. Мама обзывала мистера Чона.
– Мама сказала, что у него задница вместо головы, – объявила я. Я понятия не имела, как такое может быть, но звучало забавно. Я представила на шее мистера Чона огромную глазастую задницу. И хихикнула.
До чего же это все нас будоражило и пугало. Ни одного из нас никогда по-настоящему не ругали в летнем доме. Ну разве что самую малость. Здесь у нас, по большому счету, была зона всепрощения.
В Казенсе мамы относились к правилам снисходительно. Если дома Юнги ждала колоссальная взбучка, посмей он перечить, здесь наша мама, казалось, этого почти не замечала. А все, возможно, оттого, что в Казенсе мы, дети, переставали быть центром вселенной. У мамы появлялись другие дела: она сажала цветы в горшках и ездила с Сюзанной в картинные галереи, рисовала и читала книги. Ей было некогда сердиться или раздражаться. Мы уже не занимали все ее внимание.
Я считала, что это одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что нам многое сходило с рук. Если мы гуляли на пляже после отбоя и съедали вдвое больше десерта, никого это особо не волновало. Плохо, потому что у меня возникало смутное ощущение, что здесь мы с Юнги не так уж важны, что здесь нашу маму занимают другие мысли: воспоминания, к которым мы не имеем отношения, жизнь до того, как появились мы. А еще ее тайная внутренняя жизнь, где нас с Юнги вообще не существует. Так же, как, уезжая куда-то без нас, она – я знаю – по нам не скучает и почти о нас не думает.
Мне страшно это не нравилось, но такова правда. У наших матерей была другая, отдельная от нас жизнь. Пожалуй, и у нас, детей, тоже.