Эхо тебя

Возвращение в пустую квартиру после больницы всегда было тяжёлым. Тишина здесь была иной — не лечебной, а гнетущей, напоминающей о том, что жизнь здесь замерла. Джасмин закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Перед ней стояло лицо Баса — всё ещё бледное, но уже с твёрдым, обнадёживающим взглядом. Его слова эхом отдавались в её душе: «Ты бросишь это? Ради меня?»

Обещание, данное ему, было не просто словами. Это был якорь, который должен был удержать её от падения в пропасть, в которую она сама же и катилась. Она не могла подвести его снова. Не сейчас, когда он наконец увидел в ней не мстительную фурию, а сестру.

Она прошла в свою комнату и остановилась перед шкафом. Её взгляд скользнул по тёмной, практичной одежде тени, а затем перешёл на единственное яркое пятно — то самое платье с блёстками, в котором она пела в «Клубе Заходящего Солнца». Оно висело как память о другой жизни, о той девушке, которой она могла бы быть.

Ненависть, что годами пылала в её груди холодным огнём, вдруг показалась ей усталой и бесполезной. Что она дала? Ничего, кроме ещё большей боли и риска потерять единственного родного человека. Мысль о том, чтобы снова надеть маску Мезмеры, вызывала теперь не прилив силы, а лишь горькую тошноту.

Она потрогала ткань платья. Воспоминания нахлынули волной. Не только о сражениях и ярости. Вспомнился тот вечер, когда ниндзя пришли в клуб. Их смех. И… его взгляд. Коул. Не взгляд врага в пылу битвы, а взгляд человека, заинтересованного, почти восхищённого. А потом — в магазине. Не насмешка, не злорадство. Участие. Сдержанное переживание, но искреннее. «Сколько?»

Она всегда видела в нём олицетворение слепой, разрушительной силы. Но что, если он не был монолитом? Что, если он тоже мог сомневаться, чувствовать вину? Ведь это он пришёл в больницу. Не чтобы арестовать её, а чтобы… что? Узнать? Помочь?

Мысль была настолько чужеродной, что она сначала отбросила её. Но она засела, как заноза. Ненависть угасала не потому, что прощала. Она угасала потому, что была истощена. Она съедала её изнутри, и для этой ярости больше не оставалось сил. На их месте появлялось что-то новое — усталое безразличие к ним и жгучее желание спасти то, что осталось от её собственной жизни.

— Хватит, — твёрдо сказала она себе вслух. Звук собственного голоса, решительного и чистого, укрепил её.

Она не стала надевать старое платье. Вместо этого она надела простые, но элегантные чёрные брюки и шёлковую блузку — одежду для прослушивания, а не для выступления. Она смотрела на своё отражение в зеркале. Никаких масок. Никакого грима, чтобы скрыть усталость. Только её лицо, её глаза, в которых ещё читалась боль, но уже появилась твёрдая решимость.

Она вызвала такси. Сидя на заднем сиденье, глядя на уличные огни, мелькающие за окном, она не строила планов мести. Она думала о том, какие песни споёт. Не о боли и утрате, а о чём-то светлом. О надежде. Для себя. Для Баса.

Такси остановилось у входа в «Гнездо Феникса» — один из самых престижных и модных клубов города. Сюда приходили не за дешёвым алкоголем, а за качественной музыкой и атмосферой.

Сердце её бешено колотилось, но это был не страх перед ниндзя или погоней. Это был страх быть недостаточно хорошей. Страх, что её дар, так долго бывший оружием, забыл, как быть просто музыкой.

Она сделала глубокий вдох и вошла внутрь. Её ждало прослушивание. И впервые за долгие годы она шла на него не как Джас, певица из задрипанного клуба, и не как Мезмера, тень из ночи. Она шла как Джасмин. Просто Джасмин. Девушка, которая очень хотела начать всё сначала.

Сердце Джасмин колотилось уже не от страха, а от восторга. Хозяин клуба, суровый мужчина с седыми висками и внимательным взглядом, после двух спетых ею песен — одной лирической, другой мощной и драйвовой — одобрительно хлопнул ладонью по стойке.

— Беру! — сказал он без лишних церемоний. — Голос — шёлк и сталь одновременно. Редко такое слышишь. Приходи завтра в восемь, обсудим график и репертуар.

Её мир, ещё секунду назад сжатый до напряжённого ожидания, вдруг разгорелся яркими красками возможностей. Это был шанс. Настоящий, честный шанс! Она почти выпорхнула из клуба, её лицо светилось широкой, самой искренней улыбкой за последние годы. Она не сдерживала её, позволяя чувству облегчения и надежды разлиться по всему телу. Она достала телефон, чтобы позвонить Басу и рассказать всё, но потом вспомнила, что он, скорее всего, спит.

Она решила дойти до перекрёстка, чтобы поймать такси, всё ещё пребывая в лёгком, почти воздушном состоянии эйфории. Будущее вдруг не казалось таким мрачным.

И именно в этот момент её счастье наткнулось на прохладный взгляд реальности.

По другую сторону улицы, только что выйдя из кафе с стаканчиками смузи, стояли двое. Ния в своей характерной голубой куртке и Кай в красной, с вечной готовностью к действию во всей его позе.

Их взгляды встретились. Улыбка на лице Джасмин замерла, а затем медленно сползла, словно её стёрли ластиком. Эйфория сменилась ледяной волной паники и дискомфорта. Встретить их здесь? Сейчас? Когда она была так уязвима, так полна надежд?

Она инстинктивно отвернулась, надеясь, что они её не узнали или не захотят связываться. Но было поздно.

— Эй, погоди! — раздался голос Кая, уже более настороженный, чем враждебный.

Джасмин замерла, словно вкопанная. Бежать? Это выглядело бы глупо и только подтвердило бы их подозрения. Она медленно обернулась, стараясь придать своему лицу безразличное выражение, но чувствуя, как предательский румянец заливает её щёки.

Ния что-то тихо сказала Каю, и тот, нахмурившись, остался на месте, тогда как сама Мастер Воды быстрыми, лёгкими шагами перебежала через улицу, чтобы приблизиться к Джасмин.

— Привет, — сказала Ния, останавливаясь на почтительной дистанции. Её голос был спокойным, без намёка на агрессию. Её глаза, чёрные, как смоль, но открытые и ясные, смотрели с неподдельным, осторожным интересом. — Мы тебя не хотели пугать.

Джасмин молчала, сжимая сумку так, что костяшки пальцев побелели. Внутри всё сжалось в комок. Она ждала намёка на угрозу, на обвинение, на напоминание о их последней встрече. Она мысленно перебирала отговорки, готовилась к защите.

— Коул нам кое-что рассказал, — мягко продолжила Ния, и её слова прозвучали как удар ниже пояса. Джасмин почувствовала, как земля уходит из-под ног. Так он всё им сказал? Обо всём? — Про твоего брата. Нам… нам очень жаль. Мы не знали.

Это было не то, чего она ожидала. Не «прекрати» или «мы тебя поймаем», а «нам жаль». И это прозвучало настолько искренне, что защитные барьеры в душе Джасмин дали трещину. Ей стало до боли неловко. Она стояла перед девушкой, которую всего несколько дней назад пыталась оглушить и бросить на пол, а та выражала ей соболезнования.

— Зачем? — вырвалось у Джасмин, и её голос прозвучал хрипло. — Зачем вы это говорите? Чтобы я перестала на вас нападать? Чтобы сдать меня стражам?

Ния покачала головой, и на её губах появилась лёгкая, печальная улыбка.

—Нет. Потому что это правда. Мы становимся ниндзя, чтобы защищать людей. А когда кто-то страдает из-за наших действий, пусть даже случайно… это больно. Мы не хотим быть причиной чьей-то боли.

Джасмин смотрела на неё, и её ненависть, её старые обиды, казалось, ещё больше таяли под этим спокойным, понимающим взглядом. Она видела в Нии не врага, а… кого-то, кто, возможно, мог бы понять. Кай, стоявший поодаль и наблюдавший за ситуацией с явным недоверием, но сдерживаемый волей сестры, казался теперь не грозным воином, а просто защищающим свою семью парнем.

И снова в голове всплыл образ Коула. Не того, что кричал в бою, а того, что стоял в магазине с деньгами в руке и растерянным лицом. Он не так уж и плох. Мысль пронеслась сама собой, и на этот раз она не вызвала протеста.

— Мне… нужно идти, — выдохнула Джасмин, не в силах больше выносить эту сложную смесь стыда, неловкости и зарождающейся надежды на то, что, возможно, не всё так безнадёжно.

— Конечно, — легко согласилась Ния, делая шаг назад, давая ей пространство. — Удачи тебе. И… брату.

Джасмин кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова. Она быстро развернулась и почти побежала прочь, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Но это были уже не слёзы ярости или отчаяния. Это были слёзы странного, непонятного облегчения. Баррикада между её миром и их всё ещё стояла, но в ней, казалось, появилась первая, крошечная брешь.