1 глава. Ночная серенада.
Два года. Семьсот тридцать дней борьбы.Семьсот тридцать ночей, когда тишину в их маленькой, скромной квартирке на окраине Нинидзяго разрывал лишь прерывистый, болезненный стон Баса и тихий скрип колес его инвалидного кресла.
Время не залечило раны. Оно лишь покрыло их тонкой, хрупкой корой повседневности, под которой всё так же тлела неугасимая ярость. Джасмин научилась жить с этой болью, как живут с хронической болезнью - каждый день, превозмогая, пряча её глубоко внутри под маской усталой безмятежности.
Её дни были расписаны по минутам. Утро начиналось с Басом: гигиена, завтрак, болезненная физиотерапия, во время которой он стискивал зубы, чтобы не кричать, а она, с каменным лицом, терла его онемевшие ноги, чувствуя, как её собственная душа сжимается в комок. Потом - тренировки. Она уходила на заброшенные заводы, в пустые подземные резервуары, где никто не мог услышать, как её дар из тихого ручья превратился в бурную, разрушительную реку. Она училась не просто петь - она училась кричать так, чтобы дрожали стены. Шептать так, чтобы лопались стекла. Она превращала звук в лезвие, в молот, в невидимую стену. Её цель была не мастерство. Её цель была сила. Сила, которая больше никогда не позволит кому-то причинить вред тем, кто ей дорог.
Вечера принадлежали городу. Под именем Джас, в платье с блёстками, которое казалось насмешкой над её реальной жизнью, она пела в душных, прокуренных клубах. Её голос, полный неподдельной грусти, заставлял замолкать даже самых пьяных посетителей. Они слушали, затаив дыха, видя лишь красивую девушку с грустными глазами и родинкой-слезой на щеке. Они не видели стальные прутья воли, сжимавшие её горло, не слышали, как каждая нота была пропитана горечью. Она пела о любви, о потере, и только она одна знала, о чём на самом деле были эти песни. Скудные чаевые и мизерный гонорар шли на лекарства, на врачей, которые лишь разводили руками.
И потому существовали ночи. Когда маска певицы уступала место другой маске- безликой и тёмной. Мезмеры, Повелительницы Резонанса. Она не грабила банки. Это было слишком грубо, слишком опасно. Её методы были тоньше, как и её дар. Богатый делец, нажившийся на восстановлении города после тех самых «подвигов» ниндзя, получал анонимное сообщение. На его дорогой вилле вдруг начинали лопаться все стёкла одновременно, издавая пронзительный, сводящий с ума визг. Или его роскошный автомобиль начинал вибрировать так, что болты сами выкручивались из колёс. А потом раздавался звонок и тихий, мелодичный голос в трубке: «Я могу остановить эту какофонию. За скромное вознаграждение». Это был не грабёж. Это был выходной налог на их слепоту. Это была плата за тишину.
Её не могли поймать. Она была призраком, эхом, неосязаемой угрозой. Полиция списывала всё на неисправности конструкций или массовую истерию. Ниндзяго привык к странностям. Ниндзя были слишком заняты сражениями с огромными роботами и межгалактическими угрозами, чтобы обращать внимание на какого-то «городского призрака».
Так было до этой ночи.
Она пела в «Клубе Заходящего Солнца». Луч прожектора выхватывал её из темноты. Сегодня её песня была особенно горькой. Бас плохо себя чувствовал, его боль была фоном для её каждого движения.
«...и в тишине моей пустой души, лишь эхо прошлого звучит...»
Она закрыла глаза, отдавшись музыке, позволяя горю течь наружу единственным безопасным способом. И в этот момент дверь в клуб распахнулась.
Вошли они.
Не в своих костюмах, конечно. В гражданском. Джей с азартным блеском в глазах тащил их всех послушать «клёвую группу», Коул шёл с неохотой, оглядываясь по сторонам, будто ожидая, что из-за угла выскочит монстр. Зейн выглядел как всегда - спокойно и отстранённо, анализируя акустику помещения. Кай что-то горячо доказывал Ллойду, который лишь устало улыбался.
Мир сузился до точки. Кровь ударила в виски, заставив звуки клуба уйти в густой, ватный фон. Всё, что она видела - это его. Коул. Мастер Земли. Тот, чей голос стал предвестником кошмара. Он был таким же, каким остался в её памяти: широкоплечим, сильным, с простым и открытым лицом, на котором сейчас читалась лёгкая неловкость.
Её голос дрогнул на высокой ноте. Лишь на микросекунду. Никто, кроме, возможно, Зейна, не заметил. Но для неё это прозвучало как оглушительный срыв.
Они устроились за столиком неподалёку. Заказали напитки. Смеялись. Они были счастливы. Они жили своей жизнью, жизнью героев, в то время как её жизнь была навсегда прикована к инвалидному креслу.
Песня продолжалась, но теперь каждое слово было обращено к ним. К нему. Её взгляд, тяжёлый и холодный, как глыба льда, буравил Коула. Она пела о предательстве, о боли, о сломанных судьбах. Она вкладывала в каждую строчку всю свою ненависть, всё своё горе.
И он почувствовал это. Его взгляд поднялся и встретился с её. Он замер, с полным стаканом в руке. Он не узнал её. Как он мог? Он видел тогда в пыли и панике лишь испуганное лицо девушки. Но он услышал. Услышал боль в её голосе, увидел немой укор в её глазах. Его собственная, давно похороненная вина шевельнулась где-то глубоко внутри. Он смотрел, не отрываясь, заворожённый этой странной, прекрасной и такой несчастной певицей.
«Смотрите, герои, - проносилось в её голове, пока её губы выводили красивую мелодию. - Веселитесь. Смейтесь. Вы даже не подозреваете, что сидите в нескольких метрах от того, чью жизнь вы разрушили. Вы не видите, что я пою о вас. Что каждый звук, который я издаю, - это проклятие в ваш адрес».
Она мысленно представляла, как обрушивает на них всю мощь своего гнева. Как визг разрывает этот уютный клуб, как они зажимают уши от боли, как их лица искажаются не героической решимостью, а страданием.
Песня закончилась. В зале взорвались аплодисменты. Джасмин механически улыбнулась и поклонилась, её глаза снова стали пустыми и отстранёнными. Она спешила за кулисы, её сердце бешено колотилось, а по спине бежали мурашки ярости.
Проходя мимо их столика, она услышала обрывок фразы Джейя: «...клёво поёт, да, Коул? А? Землекоп, ты в осадок выпал?»
Она не обернулась. Она просто прошла мимо, оставив за собой лишь лёгкий шлейф духов и тяжёлое, невысказанное проклятие.
В тот вечер, вернувшись домой и убедившись, что Бас наконец уснул, она вышла на балкон. Где-то вдали, над силуэтом сияющего неонового центра города, промелькнули цветные всполохи - ниндзя летели на своё очередное «подвиг».
Джасмин сжала перила так, что костяшки пальцев побелели.
- Я заставлю вас услышать, - прошептала она в ночь. - Скоро. Вы услышите всё.