Пролог. Симфония розрушения.
Тот день в Нинидзяго не предвещал беды. Солнце щедро заливало светом улицы старого промышленного района, где воздух всегда был чуть слаще — пахло жженым сахаром из маленькой кондитерской на углу и пылью веков. Для Джасмин этот день был наполнен музыкой. Она репетировала новую песню, и её голос, чистый и высокий, смешивался с мелодией, льющейся из старого радио. Её брат, Бас, сидел у открытого окна, закрыв глаза и покачивая головой в такт. Его собственный, еще не раскрывшийся дар Мастера Звука, проявлялся лишь в умении чувствовать самые тонкие вибрации музыки, в абсолютном слухе. Он ловил каждую ноту, пропуская её через себя.
— Слишком резкий переход на припеве, — не открывая глаз, пробормотал он. — Будто царапина на виниле.
—Критикан, — рассмеялась Джасмин, но тут же поправила пассаж. Он всегда был её самым взыскательным и самым лучшим слушателем.
Их мир был небольшим, но абсолютно цельным. Два музыканта в самой громкой симфонии под названием Город.
Первой это почувствовала Джасмин. Не звук. Вибрацию. Стакан с водой на столе задрожал, заставив круги побежать по воде. Мелодия по радио сменилась тревожными позывными экстренных новостей. Голос диктора, срывающийся от паники, сообщил о нападении на город. Снова.
— Бас, пошли, в укрытие, — голос Джасмин сразу же потерял всю свою певческую мягкость, став острым и колючим, как страх.
Они уже делали это десятки раз. Знакомая дорога в подвал их невысокого дома. Пригнувшись, они бежали по улице, уже наполняющейся гулом сирен и далекими, чужими криками. Воздух сгущался, заряжаясь энергией надвигающейся битвы.
И тогда они увидели их. Фигуры в цветных костюмах, такие яркие и нереальные на фоне серого бетона. Они сражались с чем-то огромным, механическим, чьи шаги отдавались в груди глухими ударами, предвещающими боль.
Джасмин схватила брата за руку, таща его за собой. Её сердце колотилось где-то в горле, выстукивая сумасшедший ритм паники. Они были почти у входа в подвал, до спасительной темноты оставалось несколько шагов.
И мир взорвался.
Это был не звук. Это было абсолютное, всепоглощающее ничто. Давление, которое вышибает из легких воздух и оглушает барабанные перепонки тишиной, более оглушительной, чем любой грохот. Земля под ногами вздыбилась. Не просто задрожала — она пришла в ярость.
Свист рассекаемого воздуха, рёв обвала, грохот ломающихся балок — всё это слилось в один сплошной, белый шум уничтожения. Джасмин увидела, как стена их дома, та самая, у окна которой сидел Бас, сложилась, как карточный домик. Но не внутрь, а наружу. На них.
Она среагировала инстинктивно. Её дар, тихий и послушный инструмент для песен, взвыл от ужаса и вырвался на свободу. Джасмин вскрикнула, и её крик превратился в видимую звуковую волну, в плотный, дрожащий щит из воздуха и энергии, который принял на себя основной удар падающих обломков. Кирпичи и плиты отскакивали от него, разбиваясь в пыль.
Она держала его. Держала из последних сил, чувствуя, как её собственная костная ткань вибрирует и трещит от напряжения. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с пылью. Она не видела ниндзя, не видела монстра. Она видела только брата, который упал на землю, прикрыв голову руками.
И тогда она услышала другой звук. Низкий, полный непоборимой силы. Голос.
— СБИВАЮ ЕГО!
Где-то рядом, сквозь чад и грохот, Мастер Земли в чёрном костюме, собрав всю свою мощь, вогнал в землю кулаки. Земля ответила ему послушным рычанием. Мощная каменная волна, пик которой пришёлся прямо под основание чудовища, поднялась из асфальта.
Но сила оказалась слишком грубой, слишком слепой.
Ударная волна побежала по земле, достигнув ног Джасмин. Её звуковой щит дрогнул на микросекунду. И этого было достаточно.
Огромная бетонная балка, не встретив больше сопротивления, всей своей многотонной тяжестью рухнула вниз.
Джасмин закричала. Но её крик уже ничего не мог изменить.
Она не слышала глухого, влажного хруста. Она его почувствовала. Сквозь подошвы кроссовок, сквозь вибрацию своего щита, который лопнул, рассыпавшись на миллионы беззвучных осколков. Это была вибрация ломающихся костей. Не своих. Его.
Тишина, наступившая следом, была оглушительной. Битва переместилась куда-то дальше, оставив после себя руины и пыль, оседающую на её ресницах. Джасмин, вся в царапинах и синяках, отброшенная взрывом, отползла к тому месту, где упал Бас.
Он лежал на боку, неестественно скрутившись. Его глаза были широко открыты, полы слепого ужаса и непонимания. Его рот был приоткрыт в беззвучном крике. Нижняя часть тела была придавлена под грубой глыбой бетона, усеянной арматурными зубами.
— Нет... нет, нет, нет... — её шёпот был похож на скрежет пепла. Она ухватилась за холодный камень, пытаясь его сдвинуть, но это было невозможно. Её пальцы соскользнули, оставив на серой поверхности кровавые полосы. — Бас! Бас, держись! Всё будет хорошо!
Он не слышал её. Его взгляд был устремлён в небо, которое он больше никогда не сможет увидеть целиком. Из его горла вырвался тихий, прерывистый стон. Не крик. Не слово. Просто звук. Живое, дышащее воплощение боли.
И в этот момент, сквозь завесу шока и отчаяния, Джасмин услышала это. Где-то вдали, на фоне всеобщего хаоса, раздался победный клич. Смех. Голоса тех самых ярких фигур. Они победили. Их город был спасен.
Для Джасмин мир сузился до точки. До хрипа брата. До веса камня, который раздавил не только его тело, но и её жизнь. В ушах стоял тот самый оглушительный звон — звон тишины, которая навсегда разделила её жизнь на «до» и «после».
Она не плакала. Вся её боль, весь ужас, вся ярость не излились наружу. Они ушли внутрь. Сжались в её груди в маленькое, черное, невероятно плотное и холодное ядро. Оно билось в такт прерывистому дыханию Баса.
Она обняла его за плечи, прижавшись щекой к его виску, и зашептала, обещая ему, себе, безразличному небу:
— Я их заставлю услышать. Я заставлю их услышать твою боль. Я заставлю их заплатить.
И где-то глубоко внутри, её дар, её прекрасная музыка, отозвалась на эту клятву ледяным, металлическим эхом. Она больше не будет петь песни. Теперь её голос будет оружием. Её мелодией станет месть.