🌠
Сцена седьмая: он - я
В гестапо было всегда холодно. Даже летом, даже когда топили так, что краска на батареях пузырилась. Холод шел не от окон - от стен. От бетона, которым здесь всё пропиталось. От запаха - хлорка, дешевый табак, пот, металл, и еще чем-то сладковатым, что не выветривался никогда. От людей, которые здесь работали. От тех, кого приводили.
Рейх сидел в своем кабинете, смотрел в бумаги и видел там только одно: черные волосы, разметавшиеся по подушке. Запах её кожи - всё еще на пальцах, хотя он мыл руки три раза. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и уставился на дверь. Лампы под потолком гудели, как больные мухи. Где-то в вентиляции свистело - тонко, заунывно, как ребенок, которому больно.
Он ненавидел себя за то, что думает о ней. За то, что не может не думать. За то, что каждая минута без неё - как под водой. Дышать можно, но воздух не тот.
Надо было гнать её с самого начала. Надо было не подходить. Надо было делать вид, что её не существует. Но теперь поздно. Теперь он здесь, в этой форме, в этом кабинете, а мысли - там, в её проклятой квартире, на её проклятом диване, в её проклятых руках.
Он сжал перо так, что оно хрустнуло. Отбросил обломки. Посмотрел на чернила на пальцах.
В дверь коротко постучали.
– Войдите. –
Вошел Шелленберг. Молодой, шустрый, с вечной полуулыбкой на лице, от которой Рейху хотелось дать ему в морду. За ним двое конвоиров тащили мужика - лет сорока, лысоватого, с затравленным взглядом и трясущимися руками. От него пахло потом и страхом - приторно, как от больного. Один сапог у мужика был развязан, шнурок волочился по полу.
– Господин Рейх, – Шелленберг развалился на стуле, закинул ногу на ногу. – Тут к вам клиент. Специфический. –
Рейх перевел взгляд на мужика. Тот стоял, ссутулившись, смотрел в пол. Рубашка мятая, на лбу испарина, хотя в кабинете было прохладно. Руки дрожали - мелко, противно, как у наркомана в ломке. На шее - красные полосы, будто его уже душили.
– Что натворил? – спросил Рейх, откидываясь на спинку кресла. Кожа скрипнула.
– А вы у него спросите, – Шелленберг хмыкнул. – Язык проглотил, когда вели. А может, совесть заговорила. Хотя вряд ли. –
– Оставьте нас, – сказал Рейх.
Шелленберг приподнял бровь.
– Вы уверены? Он, знаете ли, может быть опасен. Идейный враг или что-то в этом роде.–
– Я сказал - оставьте. –
Шелленберг пожал плечами, поднялся и вышел. Конвоиры затворили дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Рейх сидел, смотрел на мужика. Тот молчал. Руки дрожали. В углу кабинета тикали часы - мерно, неотвратимо. Маятник ходил туда-сюда, туда-сюда.
– Сядь, – Рейх кивнул на стул.
Мужик сел. Поднял глаза. В них был страх. Не тот, с которым люди приходят на допрос, зная, что они правы. А тот, с которым приходят те, кого уже мысленно отправили в Дахау и обратно. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно.
– Имя, – коротко бросил Рейх.
– Альбрехт Бауэр, – голос мужика сел, он прокашлялся. – Альбрехт Бауэр, господин Третий Рейх. –
– Чем занимаешься, Бауэр? –
– Я.. я рабочий. На заводе. «Сименс». Шесть лет. Характеристики хорошие, – он затараторил, как заученный урок, слова налетали друг на друга. – Я никогда.. никогда не нарушал. Я порядочный немец, господин Третий Рейх. У меня жена, дети. Трое детей. Старший в гитлерюгенде, отличник.. –
– Заткнись, – оборвал Рейх.
Бауэр заткнулся. Только смотрел на него глазами побитой собаки. Губы тряслись.
– За что тебя взяли? –
– Я.. – Бауэр сглотнул. Кадык дернулся, как поршень. – Я не знаю. Правда, не знаю. Наверное, ошибка. Соседи.. у нас соседи сволочи, они вечно.. –
Рейх поднялся. Медленно, тяжело обогнул стол. Сапоги стучали по полу - четко, как метроном. Подошел к Бауэру, навис сверху. Запах пота ударил в нос - кислый, тошнотворный.
– Ты мне будешь врать? – спросил он тихо. – Здесь? Мне? –
Бауэр затрясся сильнее. Губы его задрожали, и Рейх вдруг понял, что этот мужик сейчас разревется, как баба. И от этого стало тошно. До рвоты.
– Связь, – выдавил Бауэр. – У меня была связь.. –
– С кем? –
– С.. с женщиной. –
Рейх ждал. Молчал. Смотрел сверху вниз. Часы тикали. Где-то в коридоре закричали - заглушенно, сквозь стены. Крик оборвался - резко, будто захлебнулись.
– С какой женщиной? – спросил он ледяным тоном.
Бауэр закрыл глаза. Слеза всё-таки выползла, поползла по щеке, он смахнул её трясущейся рукой.
– С азиаткой, – выдохнул он. – С китаянкой. Она.. она работала в прачечной. Я не знал.. я думал, она просто.. она красивая была. А потом.. – он всхлипнул. – Потом кто-то донес.–
Рейх смотрел на него. Слушал. И внутри у него всё сжалось.
Азиатка. Связь. Донесли.
Это могли быть они. Он и ЯИ. В любой момент. Сегодня. Завтра. Через неделю.
– Ты знал, что это запрещено? – спросил он, и голос его прозвучал глухо, как из бочки.
– Знал, – Бауэр размазывал слезы по лицу. – Но она.. она была такой.. Я не мог. Я просто не мог. Это было сильнее меня. Господин Третий Рейх, я хороший немец, я никогда.. я просто не удержался. Это было один раз. Один всего раз. –
– Врешь, – Рейх отошел к окну, встал спиной. Смотреть на этого мужика было невыносимо. Потому что он видел в нем себя. Только слабого. Трусливого. Размазню. Который не смог удержаться. Который позволил себе эти чувства.
– Не вру! – Бауэр дернулся со стула, но Рейх даже не обернулся. – Один раз! Клянусь детьми! Она сама.. она сама подошла, я не знаю, как это вышло. Я не хотел. Я люблю жену. Я люблю детей. Я.. –
– Заткнись, – повторил Рейх.
Он смотрел в окно. На серое небо, на серые крыши, на серый город. Стекла в мелких разводах - мысли плохо, давно. За стеклом моросил дождь - мелкий, нудный, как зубная боль. И думал о том, что сейчас решает судьбу этого мужика. Этого жалкого, никчемного, слабого человека, который всего лишь питал чувства к не той.
Как и он сам.
Только Бауэр попался. А он - нет.
Только Бауэр - обычный, непримечательный человек. А он - лицо нации, правая рука фюрера.
– Что с ней? – спросил Рейх, не оборачиваясь.
– С кем? – не понял Бауэр.
– С китаянкой. –
Тишина. Только часы тикают. Только дождь стучит по стеклу. Потом сдавленный всхлип.
– Её.. её увезли. Вчера. Я не знаю куда. Я ничего не знаю. Меня самого только сегодня взяли. –
Рейх закрыл глаза.
Он представил ЯИ. Представил, как её ведут по этому же коридору. Как она - злая, гордая, самоуверенная - плюется в конвоиров. Как они бьют её, валят на пол, тащат в камеру. А дальше - пустота. Потому что он не знает, что было бы дальше. С ней - не с китаянкой из прачечной. С ней - с Японской Империей. С матерью японского народа.
Её не расстреляют. Её не сгноят в лагере. Её отправят к императору. С дипломатической нотой. С требованием объяснений. С приложением: фотографии, доклады, свидетельства.
А его - к Гитлеру.
И там уже будут свои счеты.
У него перехватило дыхание. В груди защемило - физически, как при инфаркте. Но лицо осталось каменным. Он давно научился не показывать.
– Повернись, – сказал он.
Бауэр повернулся. Смотрел на него снизу вверх, глаза красные, лицо мокрое.
– Ты идиот, – сказал Рейх. – Ты конченный, жалкий идиот. –
– Я знаю, – Бауэр закивал. – Я знаю, господин Третий Рейх. Я всё понимаю. Я заслужил наказание. Я готов. Только.. только дайте мне увидеть детей. Один раз. Пожалуйста. Они маленькие. Они не поймут, почему папы нет. –
Рейх смотрел на него.
И думал о том, что он - чудовище. Потому что стоит сейчас у этого окна, в этом кабинете, в этой форме, и решает, отправить этого мужика в лагерь или нет. Хотя сам каждую ночь думает о той, за связь с которой этого мужика сгноят заживо.
Он - предатель. Он - лицемер. Он - хуже, чем Бауэр. Потому что Бауэр хотя бы не притворялся. Он просто любил и попался. А Рейх любит, хоть и борется с этим каждой клеткой - и строит из себя примерного офицера. Ходит на службу. Отдает приказы. Ловит таких, как Бауэр. А потом приходит к ЯИ и делает вид, что всё нормально.
Ничего не нормально.
– Ты знаешь, что тебе грозит? – спросил он.
Бауэр молчал. Только смотрел.
– Концлагерь, – сказал Рейх. – Если не расстрел. За осквернение расы. За связь с недочеловеком. Ты это знал, когда ложился с ней в постель? –
– Знал, – прошептал Бауэр.
– И что? –
– И ничего. Я думал - не поймают. Все так делают, думал. А оказалось - не все. Только дураки вроде меня. –
Рейх усмехнулся. Горько, криво.
– Дураки, – повторил он. – Точно. –
Он прошелся по кабинету. Туда-сюда. Шаги гулко отдавались в тишине. Бауэр следил за ним глазами, как кролик за удавом. В углу на стене висел портрет фюрера - тот смотрел прямо, не мигая, и Рейху казалось, что портрет видит его насквозь. Знает. Всё знает.
Рейх думал. Лихорадочно, обрывками. Как вытащить этого мужика? Как не отправить его туда, откуда не возвращаются? Как не стать убийцей того, кто так похож на него самого?
Можно списать на ошибку. На недоразумение. Навет соседей. Такое бывает. Бауэр - рабочий, шесть лет на «Сименсе», дети в гитлерюгенде. Не последний человек. Можно отделаться штрафом. Строгим выговором. Постановкой на учет.
Можно.
Если очень захотеть.
А если кто-то узнает? Если кто-то спросит, почему такой либерализм? Почему Третий Рейх, известный своей принципиальностью, вдруг пожалел растлителя расы?
Он посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые час назад касались её плеч. Те самые руки, которые сейчас могут отправить человека в мясорубку.
– Встань, – сказал он.
Бауэр встал. Ноги дрожали, он еле держался.
– Сейчас сюда войдут люди, – сказал Рейх. – Ты будешь молчать. Ты понял? –
Бауэр закивал.
– Если ты скажешь хоть слово, я тебя лично пристрелю. Понял? –
– Понял, – выдохнул Бауэр.
Рейх подошел к двери, распахнул её.
– Шелленберг! –
Тот появился мгновенно - будто под дверью стоял, подслушивал.
– Да, господин Рейх? –
– Составить протокол. Штраф пятьсот марок. Строгий выговор. Постановка на учет. Дело закрыть. –
Шелленберг уставился на него. Брови поползли вверх.
– Простите? – переспросил он. – Штраф? За расовое преступление? –
– Он ничего не совершал, – отрезал Рейх. – Китаянка стирала ему белье. Приходила по объявлению. Соседи, видите ли, решили, что раз азиатка заходит к немцу, значит, обязательно блуд. А она просто приносила чистое белье и уходила. Проверьте - у неё квитанции есть. Если найдете состав преступления - пеняйте на себя. –
Шелленберг смотрел на него с нескрываемым любопытством. В глазах его зажегся какой-то нехороший огонек.
– С каких пор вы стали таким.. гуманным, господин Рейх? –
Рейх посмотрел на него пустыми глазами.
– С тех пор, как мне надоело сажать людей за то, чего они не делали, – ответил он ровно, без эмоций. – Если ты хочешь кого-то упечь - иди на фронт. Там врагов хватает. А здесь - обыватели, у которых слишком длинные языки и слишком мало мозгов. –
Шелленберг вздрогнул.
– Как скажете, – он пожал плечами. – Ваше дело. Только учтите: если моё начальство узнает.. –
– Узнает - я отвечу, – перебил Рейх. – Оформляй. –
Шелленберг еще раз оглядел его - с ног до головы - и вышел. Дверь закрылась не сразу - он придержал её, бросил последний взгляд. Рейх видел в этом взгляде вопрос. И подозрение.
Бауэр стоял, бледный как смерть. Смотрел на Рейха с такой благодарностью, что у того сердце упало вниз.
– Иди, – сказал Рейх. – И запомни: если я узнаю, что ты снова связался с кем попало - лично приду и пристрелю. Без суда и следствия. –
– Никогда, – зашептал Бауэр. – Никогда, господин Третий Рейх. Спасибо вам. Спасибо. Я.. я не знаю, как.. –
– Вон, – рявкнул Рейх.
Бауэр вылетел пулей. Только дверь хлопнула.
Рейх остался один.
Он стоял посреди кабинета, смотрел на дверь, за которой только что скрылся этот жалкий человек с трясущимися руками, и чувствовал пустоту. Не ненависть. Не злость. Пустоту.
Он только что спас этого мужика. Рисковал своей шкурой, свой жизнью - чтобы спасти какого-то рабочего, который переспал с китаянкой.
А почему?
Потому что в этом мужике он увидел себя.
Только себя он спасти не сможет.
Он подошел к столу, налил себе виски из потайной бутылки. Заглотнул одним махом. Обожгло горло, но легче не стало. Только руки перестали дрожать - на секунду.
Он посмотрел в окно. На серое небо. На серые крыши. На серый город. Дождь усилился, барабанил по стеклу, стекал мутными ручьями. Где-то внизу, во дворе, завывала сирена - тоскливо, как волк.
И видел в этом стекле свое отражение.
Мундир, погоны, награды. Лицо - каменное, без эмоциональное. Глаза - пустые. За стеклом - дождь и тьма. В стекле - он сам. Пустой, как этот город.
– Лицемер, – сказал он своему отражению. – Предатель. Тварь. –
Отражение молчало. Только дождь стучал.
Он залпом выпил еще виски. Бесконтрольные эмоции накатили с головой. Стакан влетел в стену, разбившись, разлетелся на мелкие осколки. Они со звоном покатились по полу, один порезал руку - тонкая красная полоска на тыльной стороне ладони. Кровь выступила медленно, яркая, алая. Он смотрел, как она течет, и думал о том, что это - единственное честное, что в нем есть. Кровь. Она хотя бы не врет.
Он смотрел на кровь.
Подумал о ЯИ.
О том, что каждый раз, когда он её целует, он предает всё, во что якобы верит. Каждый раз, когда видится с ней, он плюет на честь и долг. Каждый раз, когда засыпает рядом, он подписывает себе смертный приговор.
И ничего не может с этим сделать.
Потому что без неё - пусто. С ней - он живет. Даже если эта жизнь - сплошное предательство.
Он должен был смотреть на неё исключительно как на дипломатического партнера. Должен был гнать. Должен был сделать так, чтобы она исчезла из его личной жизни. Но вместо этого все дороги ведут к ней.
В дверь постучали. Снова. Коротко.
– Войдите, – сказал Рейх, не оборачиваясь.
Вошел унтер - молодой, краснощекий, с выпученными от усердия глазами. Козырнул. Сапоги блестели, как зеркало.
– Господин Рейх, там привели еще одного. С азиаткой. Говорят, муж и жена, но она - наполовину японка. Что делать? –
Рейх закрыл глаза.
За стеной кто-то закричал - длинно, на одной ноте, потом всхлипнул и затих.
– Отпустить, – сказал он.
– Что? – не понял унтер. Лицо его вытянулось.
– Отпустить, – повторил Рейх тем же ровным, пустым голосом. – Если она наполовину японка - значит, она наполовину японка. Это не преступление. Отпустить обоих. И составить бумаги, что ошибка. –
Унтер смотрел на него, как на сумасшедшего. Рот приоткрылся, щека побагровели.
– Ясно, – выдавил он.
– Выполнять. –
Унтер выскочил. Сапоги застучали по коридору - быстро, дробно, как пулеметная очередь.
Рейх опустился в кресло. Сел, уставился в одну точку. На стене - портрет фюрера. На столе - стопка бумаг. На полу - осколки стакана и капли крови.
Он только что спас второго человека за день. И спасет третьего. И четвертого. Пока не попадется сам.
Потому что каждый раз, глядя на этих перепуганных мужиков с азиатскими женами или любовницами, он видит себя.
И каждый раз ненавидит себя сильнее.
Потому что он не герой. Не борец за справедливость. Не подпольщик. Он - просто трус, который откупается от совести, спасая тех, кто похож на него.
А настоящую цену заплатит потом.
Когда придут за ним.
И за ней.
***
В дверь снова постучали. Рейх даже не успел налить себе еще.
– Да. –
Вошел Шелленберг. Медленно, вальяжно. В руках - папка. Лицо довольное, как у кота, сожравшего сметану.
– Господин Рейх, – сказал он, прикрывая дверь. – Я тут навел справки. По тому самому делу Бауэра. –
Рейх смотрел на него пустыми глазами.
– И что? –
– А ничего особенного, – Шелленберг пожал плечами. – Просто хотел сообщить: китаянку эту нашли. Которая стирала белье. –
Рейх молчал. Внутри - ни удара, ни спазма. Только тишина.
– Где? –
– В лесу за городом, – Шелленберг улыбнулся. – Мертвую. Её вчера же и расстреляли, сразу как взяли. Без суда. Без следствия. Сами знаете, как с такими бывает.–
Рейх смотрел на него. Ни один мускул не дрогнул на лице.
– Понятно, – сказал он ровно.
Шелленберг ждал реакции. Не дождался. Постоял еще секунду, глядя на него с любопытством, потом развернулся и вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.
Рейх сидел неподвижно.
Мертва.
Китаянка. Которая стирала белье. Которая была красивая. Которая сама подошла. Которую он только что спасал - мысленно, через этого жалкого мужика.
Мертва.
Её расстреляли вчера. Пока Бауэр сидел в камере и трясся за свою шкуру. Пока Рейх придумывал, как его вытащить.
А она уже была мертва.
Он вспомнил ЯИ. Её глаза. Её голос: «Ты знаешь, кто я? Я - японка. А не грязь под твоими ногами».
Она права. Она не грязь.
Её не расстреляют в лесу.
Её - отправят к императору. С почестями, под конвоем. С дипломатическим скандалом. А его - к Гитлеру. И там уже будет разговор не о преступлении - о личном.
Он представил себе это. Кабинет фюрера. Тяжелые шторы. Взгляд, от которого мурашки по коже. И голос: «Я ожидал от вас большего, Третий Рейх».
А потом - всё. Конец жизни. Конец всего.
И она, где-то в Токио, будет сидеть в своем кимоно, смотреть на цветущую сакуру и думать: «А могло бы быть иначе».
Или не думать. Потому что ей плевать. Она - Империя. А Империи не думают о немцах.
Рейх закрыл лицо руками. Ладони пахли кровью - его собственной, с пореза. Пахли виски. Пахли ею - всё еще, хотя прошло уже много часов.
– Что я делаю? – прошептал он в пустоту.
Кабинет молчал. Часы тикали. Где-то за стеной снова закричали.
Рейх сидел и смотрел на осколки на полу. На капли своей крови. И думал о том, что каждая капля - это ложь. Каждый вдох - предательство. Каждая минута с ней - приговор, который уже подписан.
Просто они еще не знают, когда приведут в исполнение.
Он должен был чувствовать что-то. Боль. Страх. Отчаяние.
Ничего.
Только пустота.
Он встал, подошел к сейфу - тяжелому, стальному, с хитрой комбинацией замков. Покрутил диск, открыл. Достал пачку писем - её письма - перевязанные бечевкой. Развернул одно, наугад.
«Не смей без меня подохнуть, придурок. Я вернусь и лично добью».
Он смотрел на эти строчки. В них не было нежности. Не было любви. Была только злость. Только вызов.
Он усмехнулся. Криво, через силу.
– Не подохну, – сказал он вслух. – Пока ты есть - не подохну. –
Сложил письма обратно, спрятал в сейф, закрыл на ключ. Металл лязгнул - коротко, неотвратимо.
Сел за стол.
Взял новый стакан из ящика, налил виски.
За окном темнело. Дождь всё лил. Город готовился к ночи - где-то зажигались окна, где-то гасли. Где-то там, в своей дыре, сидела ЯИ. Злая и невозможная. Где-то там Бауэр обнимал детей и не верил своей счастью. Где-то там в лесу лежала мертвая китаянка, и дождь заливал ей глаза.
А он сидел, пил виски, смотрел на полу и думал о том, сколько еще сможет так жить.
Когда каждый день может стать последним.
В коридоре снова закричали. Рейх допил, поставил стакан. Поднялся. Поправил мундир. Вытер кровь с руки платком.
Пошел к двери.
Надо работать.
——————————
Сцена восьмая: сон
Сначала было просто тепло.
ЯИ лежала на спине, раскинув руки, и чувствовала, как солнце гладит её по лицу. Солнце было не палящим, не ядовито-жарким, каким оно бывает в её памяти о дворцовых приемах, когда приходилось часами стоять в дурацком кимоно и улыбаться, пока пот стекает по спине, а каким-то.. ласковым, что ли. Таким, каким оно бывает только в детстве, когда ты еще не знаешь, что мир - говно, люди - сволочи, а любовь - это вообще какая-то дебильная ловушка, из которой порой не выбраться.
Потом она почувствовала его.
Он лежал рядом. Не на своем краю дивана, где всегда спал, когда оставался - согнувшись в три погибели, потому что его длинное тело не помещалось на её узкой мебели. Нет, он лежал вплотную. Обнимал её, положив руку ей на талию - тяжелую, теплую, родную. Дыхание щекотало затылок, и от этого щекотания по спине бежали мурашки - не противные, а такие, от которых хочется зажмуриться и никуда не уходить.
Она хотела дернуться, хотела вскочить, хотела привычно рявкнуть «руки убрал, скотина, я тебе что, подушка для обнимашек?», но тело не слушалось. Оно было расслабленным, мягким, почти счастливым. Предательское тело. Предательское сердце. Всё в ней было предательским, когда дело касалось его.
Она повернула голову, увидела его лицо вплотную. Он спал. Спокойно, без привычного напряжения, без этой вечной маски «меня все боятся, я важный». Обычный мужик со смешными морщинками вокруг глаз и взлохмаченными волосами, которые торчали в разные стороны, как у мальчишки.
– Рейх, – позвала она шепотом.
Он не ответил. Только прижал её крепче, будто во сне чувствовал, что она рядом, и боялся, что она исчезнет.
И ей вдруг стало.. хорошо. Не то чтобы очень хорошо, а просто - хорошо. Спокойно, тепло, будто она дома. Будто всё, что происходит снаружи - войны, политика, дворцовые интриги, - всё это неважно. Важно только то, что он здесь. Рядом.
– Я люблю тебя, – сказала она ему в грудь.
Сказала - и замерла.
Потому что она никогда не говорила этого вслух. Ни разу. Даже когда он ластился к ней пьяный, уткнувшись носом в шею и бормоча что-то невнятное. Даже когда у неё сердце разрывалось от того, как он смотрит - этим своим взглядом, в котором смешались вина, нежность и отчаяние. Она молчала. Всегда пыталась убедить себя саму, что ненавидит Рейха больше, чем любит. Что он не достоин её внимания. Он - тот, кто волей-неволей смотрит на неё свысока, считает её ниже по рангу во всех аспектах, считает, что он - бог, а она - глупенькая азиатка, за которой глаз да глаз.
Гордость рвала её изнутри, кричала: «Харкни ему в лицо, развернись и уйди! Ты - Японская Империя! Ты не можешь слепо любить этого немца, для которого ты грех!». Но она не может, как бы ни старалась.
А здесь, в мире снов, внутренние желания проявляют себя. ЯИ видит то, о чем тихо мечтает, но признаться себе боится. Здесь была только она - та, которую она прятала от всех, даже от себя самой.
– Я люблю тебя, – повторила она громче. Уже не шепотом, а так, чтобы он услышал. – Слышишь? Люблю тебя, кретин, и ненавижу. Ненавижу, что мы прячемся. Что я не могу взять тебя за руку при всех. Что ты при людях отворачиваешься. Я понимаю, почему ты так делаешь, понимаю головой, но внутри всё равно режет, как ножом. –
Она замолчала, собираясь с мыслями. Здесь было легко говорить, здесь не было страха, здесь он просто слушал. И был рядом.
– Знал бы Хирохито, что между нами, – продолжила она тише. – боюсь представить, что бы он сделал со мной. Он думает, что мы - просто союзники по оружию, встречаемся только по приказу, что мы - обычные деловые партнеры. –
Она усмехнулась горько.
– Я сбежала со своей родины. Не физически - формально я здесь с миссией, но по факту - сбежала. Приехала сюда, в Берлин. Потому что мне больно жить в роскоши в императорском дворце, когда мои японцы живут здесь, где их за равных-то не считают. Их шпыняют туда-сюда, им приходится жить в неблагополучных районах, отдельно от чертовых немцев. Им даже дышать здесь разрешают только потому, что мы с тобой союзники. А если б не это - сгноили бы в лагеря, как тех же евреев. –
Она перевела дыхание. Слишком уж взволнована была. Слишком много всего накопилось.
– Мне до тошноты поклоны, приторная вежливость, эти бесконечные церемонии. Я для императора - красивая кукла, которую можно одеть в вычурный костюм и показывать всем подряд, говоря: «Наша гордость. Мы все перед ней в долгу». А на самом деле плевать он хотел на меня, как на личность. –
– Мне нравится здесь больше, чем там, хоть я и люблю свои земли, – она обвела рукой пространство. – Мне нравится то, что я здесь могу быть собой - дерзкой, своевольной. Могу делать только то, что хочу, и говорить то, что вздумается, не размышляя о последствиях. –
Она замолчала. В комнате было тихо, только их дыхание.
– Но ты.. – она выдохнула, прикрыв глаза. – Ты - одна из причин, по которой я не могу вернуться к себе. Ты - самая главная причина, если честно. Я застряла здесь, кажется, навеки. Потому что без тебя я не смогу. Я буду думать о тебе каждую секунду, потому что ты стал для меня частью моей жизни. Ты единственный, кто мне нужен, Рейх, хоть ты и мудак редкостный, хоть ты и бесишь меня каждый своим словом. Ты - мой, я - твоя, и ничего с этим сделать нельзя. –
Он открыл глаза.
Посмотрел на неё прямо, в упор, не сонно, не мутно - а так, будто всё это время не спал, а просто слушал. Слушал каждое её слово.
– Я знаю, – сказал он.
И улыбнулся. Не той кривой усмешкой, которой он её награждал при каждой встрече. А настоящей улыбкой - теплой, нежной, от которой её сердце взволнованно затрепетало.
– Я всегда знал, – продолжил он. – С того самого момента, как впервые тебя увидел. Ты думаешь, я не понимаю? Я всё понимаю. И про тебя, и про себя, и про нас. И про то, что мы никогда не сможет быть вместе по-настоящему. –
Она хотела что-то сказать, но он приложил палец к её губам.
– Тс-с, дай скажу. Я знаю, что я мудак, что я трус, что внутри меня сидит проклятый стержень - «долг перед нацией». Я каждый день ненавижу себя за это. Каждую минуту, когда смотрю на тебя и не могу подойти. –
Он провел рукой по её щеке.
– Но я здесь, – сказал он тихо. – Я с тобой, несмотря ни на что. Потому что ты - единственное, ради чего стоит просыпаться по утрам. Ты - моя, ЯИ. Злая, колючая, кусачая. Но моя.
Она смотрела на него, не веря своим ушам.
– Поцелуй меня, – попросила она.
Он наклонился и поцеловал.
Медленно, нежно, совсем не так, как они целовались ранее. Он смял её губы - ласково, так, как бывает только в мечтах, в которые она себе не признавалась.
Она закрыла глаза и растворилась.
А потом провалилась в темноту.
***
Резко, как от удара, ЯИ села на кровати.
Сердце колотилось где-то в горле, выпрыгивая через рот. Руки тряслись мелкой дрожью, на лбу выступил холодный пот, а в груди разливалось что-то странное - смесь нежности, ужаса и острой, режущей тоски.
– Твою мать, – выдохнула она в темноту.
Комната была пуста. Только она одна на своей узкой кровати. Часы на стене показывали половину четвертого утра. За окном ни звука, только ветер шуршит мусором во дворе да где-то далеко лает собака.
Она провела рукой по лицу. Ладонь была мокрой.
– Твою мать, – повторила она громче. – Твою мать, твою мать, твою мать.. –
Сон стоял перед глазами. Каждая деталь, каждое слово, его лицо, его улыбка, его поцелуй - тот самый, которого никогда не было. Который она сама себе придумала. Который ей приснился, зараза такая.
– Это просто сон, – зашептала она, раскачиваясь на кровати. – Просто сон. Мало ли что снится. Я вообще не такая, не могу так, не должна. –
Но внутри всё кричало: «Ты такая. Ты именно такая. И ты только что призналась ему во всем. Пусть во сне. Пусть не по-настоящему, но призналась».
– Заткнись, – рявкнула она на внутренний голос. – Заткнись, понял?! –
Внутренний голос не заткнулся. Он настойчиво твердил: «А теперь представь, что будет, если ты когда-нибудь скажешь это вслух. В реальности. Ему. Что тогда?».
Она представила. И ей стало еще страшнее.
Потому что она догадывалась, что скажет. Рано или поздно. Потому что это сидело в ней, как заноза, как опухоль, как неизлечимая болезнь. Потому что она всё-таки любила его. Любила так, что сдохнуть можно.
– Нет, – она тряхнула головой, вскочила с кровати. Заметалась по комнате, как зверь в клетке. – Нет. Не сейчас. Не надо об этом думать. –
Но мысли не слушались. Они крутились вокруг одного: Рейх. Его лицо и слова. «Ты - моя, ЯИ».
– Сука, – выдохнула она, хватая штаны. – Сука, сука, сука, сука! –
Она натянула штаны, схватила куртку, сунула ноги в ботинки - даже не зашнуровав, просто сунула. Вылетела из квартиры, даже не закрыв дверь - на втором этаже вспомнила, вернулась, хлопнула ею так, что штукатурка посыпалась.
На улице было холодно. Промозгло. Ветер пробирал до костей. Она бежала по пустым переулкам, спотыкаясь о камни, матерясь сквозь зубы, и в голове у неё крутилось одно и то же: «Ты - единственное, ради чего стоит просыпаться по утрам».
Она добежала до его дома за пятнадцать минут, хотя обычно шла полчаса. Влетела в подъезд, взлетела на третий этаж, забарабанила в дверь кулаками.
– Рейх! – заорала она. – Открывай, скотина! Быстро! –
Тишина.
– Рейх, мать твою! Я знаю, что ты дома! Открывай, или я дверь вынесу! Мне терять нечего, понял?! –
За дверью что-то грохнуло, потом щелкнул замок. Дверь распахнулась.
Он стоял на пороге - заспанный, взлохмаченный, голый по пояс, по физиономии было ясно, что его выдернули из глубокого сна. На лице красовался след от подушки, волосы торчали в разные стороны, глаза еще не до конца открылись.
– Ты.. – начал он.
ЯИ не дала ему договорить.
Она влетела в прихожую, схватила его за грудки и врезала кулаком в челюсть. Со всей дури, на которую была способна после получаса бега и получаса истерики.
Рейх охнул, отшатнулся, ударился спиной о стену. В глазах мелькнуло искреннее недоумение пополам с болью.
– Ты, – зашипела она, нависая над ним. – Ты, гад, скотина, сволочь, идиот хренов, мудак, каких свет не видывал! –
– Что? – он смотрел на неё круглыми глазами, потирая ушибленную челюсть. – Ты с ума сошла? Четыре утра! Люди спят! Ты привлекаешь лишнее внимание, нас могут увидеть, ты в мою квартиру ломишься! –
– А мне плевать, кто там спит и что думает! – заорала она и врезала ему еще раз - теперь в плечо. – Ты! Из-за тебя! Мне теперь такое снится! –
– Что снится? – он перехватил её руку, не давая ударить снова.
– Не твое дело! –
– Мое, раз ты приперлась с утра пораньше и лупишь меня, – он перехватил вторую руку, прижал её к себе, блокируя любые попытки вырваться. – Рассказывай. –
– Пусти! –
– Не пущу, пока не скажешь. –
– Пусти, кому сказала! – она дергалась, брыкалась, пыталась ударить его коленом, локтем, головой - бесполезно. Он держал крепко и даже не думал отпускать.
– Не пущу, – ответил он спокойно. – Ты ворвалась ко мне в четыре утра, избиваешь, орешь на весь дом. Я имею право знать, за что. –
Она замерла, смотрела на него. На его лицо в полумраке прихожей - там, где свет из комнаты падал полосой, выхватывая скулы, глаза, губы. Те самые губы, которые во сне целовали её так, что сердце останавливалось.
– Отпусти, – сказала она тихо, без крика.
– Нет. –
– Рейх, отпусти. Я серьезно. –
Он посмотрел на неё долго. Очень долго. Потом медленно разжал руки.
Она отошла на шаг, прислонилась спиной к стене, сползла по ней вниз, села на корточки, обхватила голову руками. Колотило так, что зубы стучали.
Он смотрел на неё сверху вниз, потом тоже сел на корточки напротив. Так, чтобы видеть её лицо.
– Рассказывай, – сказал он.
Она молчала долго. Потом подняла голову, посмотрела ему в глаза. Они у него были красные - то ли от бессонницы, то ли от удара, то ли от чего-то еще, чего ЯИ не могла определить.
– Сон мне приснился, – сказала она.
– Какой сон? –
– Дебильный. –
– И из-за дебильного сна ты пришла меня бить? –
– Из-за дебильного, – кивнула она. – Потому что в этом сне.. мы были.. вместе.. –
– В каком смысле? –
– Ну.. без драк, без подколок, между нами не было никакого отторжения. Там было тепло, ты обнимал меня, а я сказала тебе что-то.. –
– Что? –
– Ничего особенного. –
– Это важно. –
– Не важно, я сказала. –
– ЯИ. –
– Что - ЯИ? – она вскинулась, в глазах опять загорелась злость. – Я тебе сказала - не важно! Сон - он и есть сон! Мало ли что там бывает! Там было так, как никогда не было, нет, и не будет! Потому что я тебя ненавижу до трясучки! Понимаешь? –
– Понимаю, – тихо сказал он.
– Ничего ты не понимаешь! – она толкнула его в грудь. – Ты пудришь мне мозги, являешься мне во снах своей рожей, бесишь меня даже там! Я.. я не хочу видеть тебя там таким ласковым, нежным, приторно сладким, зная, что это - ложь! Я проснусь и вновь увижу мерзкого тебя! Мне просто больно, что.. –
Она замолчала, закусив губу.
– Что - что? – спросил он.
– Ничего уже.
– ЯИ? –
Она смотрела ему в лицо - теперь уже не сонное, а внимательное, напряженное. На его глаза, в которых читалось что-то такое..
– Что ты хочешь услышать? – спросила она глухо. – Что я люблю тебя? Что ты - единственный, ради которого я готова послать всё к черту? Что я не могу без тебя, хоть ты и гнида? –
Он молчал, лишь смотрел на неё.
– Это ты хочешь услышать? – она повысила голос. – А не услышишь. Ты этого не достоин. И знал бы ты, как я рада, что ты не занимаешь первого места по значимости в моей жизни. –
Она дернулась, пытаясь встать, отодвинуться, сбежать куда-нибудь. Но он держал. Руки на её плечах - тяжелые, теплые, не дающие уйти.
ЯИ ненавидела его. Ненавидела каждой клеткой своего тела. Ненавидела за то, что он делает с ней. За то, что из-за него она теряет контроль. Но где-то там, в самой глубине, куда она никогда не заглядывала добровольно, билась мысль: а что, если она хочет забрать свои слова о ненависти назад?
– ЯИ, – позвал он тихо.
– Отвали. –
Но он не успокоился, взял её лицо в ладони - грубо, насильно, повернул к себе, заставил смотреть.
– Слушай сюда, – сказал он. Голос у него был низкий, хриплый, будто он сам еле сдерживался. – Я не знаю, что ты конкретно там увидела во сне, но если ты думаешь, что я бываю милым только во сне, а в жизни - одно дерьмо, то ты дура. –
– Сам дурак. –
– Замолчи и слушай, – он чуть встряхнул её. – Честно сказать, ты не одна такая. Ты тоже часто являешься мне во снах, поэтому мы квиты. И не вздумай спрашивать меня, о чем они. Я рассказывать не буду. –
В его глазах было что-то такое злое, отчаянное, почти бешеное. Но где-то, за этой злостью, пряталось то же самое, что рвало её изнутри.
Она уперлась кулаками ему в грудь, оттолкнула. Он отпустил - нехотя, медленно, будто каждое движение давалось с трудом.
– Всё, – сказала она. – Хватит, я пошла. –
– Куда собралась? –
– Домой. –
– Четыре утра, – напомнил он.
– А мне плевать. –
– ЯИ. –
– Что?! –
Рейх молчал, смотрел на неё - взлохмаченную, злую, с красными глазами, и думал о том, что никого красивее в своей жизни не видел.
– Оставайся, – сказал он.
– С чего бы? –
– С того, что ты замерзнешь по дороге, буркнул он, отводя взгляд. – С того, что я не хочу, чтобы ты.. – он запнулся. – В общем, оставайся. Диван там, в углу. Я не трону. –
Она шумно, судорожно выдохнула.
– Ладно. Только без рук. –
– Без рук, – кивнул он.
Она скинула куртку прямо на пол, пнула ботинки в угол и пошла в комнату. Диван там был старый, скрипучий, с продавленными подушками. Она рухнула на него, отвернулась к стене, накрылась одеялом, который пах им.
Рейх пришел через минуту, бросил ей второе одеяло.
– Замерзнешь. –
– Угу, – ответила она в стену.
Он постоял, помялся, потом ушел к себе.
В комнате было тихо, только часы тикали где-то на кухне, и ветер бегал за окном. ЯИ лежала, смотрела в стену, а через пару минут плавно закрыла глаза. Вскоре уснула.
А он лежал в своей комнате, смотрел в потолок и думал о ней.
– Дура, – прошептал он в темноту.
Но в голосе не было злости.
Совсем.
***
Утром она ушла рано. Не попрощалась, не разбудила. Просто исчезла, пока он спал.
На кухне осталась записка - мятый клочок бумаги, придавленный книжкой.
«Диван хреновый. Плед воняет. Спасибо.
Не вздумай умереть.
ЯИ».
Он прочитал, усмехнулся и спрятал в ящик стола.
Туда же, где лежали все остальные.
——————————
конец второй главы.