🌠
Сцена девятая: телефонная будка
ЯИ шла по пустым переулкам, засунув руки в карманы, и материла всё подряд - холод, ветер, отсутствие денег на приличную квартиру с отоплением, свою дурацкую привычку гулять, когда не спится, и особенного одного белобрысого европейца, который уже шестую ночь не появлялся.
В голове крутились нехорошие мысли. Может, приболел? Может, завал на работе? Может, наконец-то одумался и решил, что связь с быдловатой азиаткой - это не для него, что пора заканчивать с этим безумием и возвращаться к нормальной жизни - с покладистыми и милыми девушками, с долгом, с перспективами?
От этой мысли кольнуло так, что она споткнулась на ровном месте и выматерилась уже вслух.
– Да пошел ты, – сказала она в темноту, хотя непонятно было, кого именно посылает - его, себя или всю эту ситуацию.
Она остановилась, прислонилась к стене какого-то дома, задрала голову к небу. Там, в вышине, сквозь редкие облака проглядывали звезды. Холодные и равнодушные. Как всё в её жизни.
– И зачем я только сюда приехала? – прошептала она в пустоту. – Сидела бы сейчас в Киото, например, пила саке, смотрела на цветущую сакуру. А не мерзла бы здесь, в этом чертовом Берлине, и не думала о каком-то.. –
Она не договорила. Потому что думала. Думала постоянно. Даже когда не хотела. Даже когда пыталась убедить себя, что это - ерунда, что он - просто случайность, что пройдет время и всё забудется.
Не забывалось.
И в этот момент она его увидела.
На углу, у старой аптеки, стояла телефонная будка. Обычная, немецкая, с облупившейся красной краской и мутными стеклами, в которых отражался тусклый свет единственного работающего фонаря. Таких будок было сотни по всему городу - невзрачных, почти незаметных, сливающихся с серыми стенами домов. Но в этой горел свет. Тусклый, желтый, от лампочки под потолком, которая отчаянно мигала, будто вот-вот собиралась сдохнуть.
И в этой будке стоял ОН.
Третий, мать его, Рейх.
Она узнала бы его даже сквозь кирпичную стену, даже в полной темноте, даже если б он был за сто метров и спиной к ней. Высокий, широкоплечий, в дорогом пальто с бархатным воротником - том самом, которое она ненавидела, потому что оно пахло деньгами и властью, и любила, потому что оно пахло им.
Волосы взлохмачены - видимо, ветер постарался, а может, и руки. Он никогда не следил за прической, когда был чем-то взволнован. Голову чуть наклонил, прижимая трубку плечом, и что-то быстро говорил. Жестикулировал свободной рукой - резко, рубяще, как умел только он. Эти жесты она выучила наизусть. Когда он злился - рубил воздух ладонью. Когда нервничал - проводил рукой по лицу. Когда думал - потирал подбородок. Сейчас он рубил - значит, злился. Или пытался что-то доказать.
ЯИ замерла на месте. Сердце забилось где-то в горле, тяжелыми, глухими ударами, от которых закладывало уши.
Она подошла ближе. Встала в паре метров от будки, вглядываясь сквозь запотевшее стекло. Он не замечал её - слишком увлечен разговором. Лицо у него было напряженное, даже злое. Брови сведены к переносице так, что между ними залегла глубокая складка. Челюсть сжата так, что желваки ходят под кожей - она видела это даже сквозь мутное стекло и собственное сбивчивое дыхание. Он слушал, что-то отвечал, потом снова слушал - и с каждым словом становился всё мрачнее. Плечи его напряглись, спина выпрямилась еще больше, будто он стоял по стойке смирно, хотя говорил по телефону.
Она постучала костяшками по стеклу. Раз, другой, третий - громко, настойчиво, чтобы пробиться сквозь его сосредоточенность.
Он дернулся, резко обернулся. Увидел её. В глазах мелькнуло что-то сложное, многослойное - удивление (она здесь, в пять утра?), потом испуг (только не сейчас!), потом злость (какого черта она лезет, когда он на важном разговоре?!). Он замахал рукой, свободной от трубки: отвали, уйди, не мешай, исчезни.
Она не отошла. Наоборот - прижалась лицом к стеклу, расплющив нос, и уставилась на него с дурацким выражением, какое бывает только у людей, которые точно знают, что сейчас сделают какую-нибудь глупость, и которым на это плевать.
Он закатил глаза так выразительно, что даже сквозь запотевшее стекло было видно - мол, господи, за что мне это наказание. И отвернулся, продолжая говорить в трубку. Но голос его изменился - стал более напряженным, что ли. Будто он пытался одновременно и разговаривать по телефону с тем, кого нельзя перебивать, и контролировать ситуацию с ней, которая могла в любой момент выкинуть что-то непредсказуемое.
И она выкинула.
Сначала просто строила рожи за его спиной. Кривила рот, вытаращивала глаза, надувала щеки - всё, что могло выглядеть смешно и нелепо. Она не видела его лица, но видела, как напряглись его плечи - он знал, что она там, за спиной, и это сводило его с ума.
Она начала ходить взад-вперед за стеклом, подражая его жестикуляции - так же рубила воздух рукой, так же хмурилась, делала серьезное лицо, будто она тоже разговаривать с кем-то важным. Потом закатывала глаза и показывала пальцем в висок - мол, с кем ты разговариваешь, тот явно дурак, раз так на тебя орет.
Краем глаза она заметила, как дернулись его плечи. Он пытался сдержать смех. У него почти получилось.
Тогда она постучала снова. Он обернулся. Она показала жестами, медленно и четко, чтобы он точно понял: «Кто звонит? Любовница?».
Он закатил глаза - на этот раз с таким выражением, будто говорил: «ты серьезно сейчас?». Покачал головой - мол нет, не угадала, иди ты - и снова отвернулся к трубке.
Но она видела, как дрогнули уголки его губ. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Но она заметила. Всегда замечала.
И тогда начала представление по-настоящему.
Она вошла во вкус. Это был её конек - доводить его до белого каления, когда он пытается быть серьезным. ЯИ любила эту игру - ломать его невозмутимость, пробивать броню, за которой он прятался от всего мира. Только перед ней он позволял себе быть слабым.. редко, но позволял.
Она начала корчить рожи - одну смешнее другой. Кривлялась, как мартышка, высовывала язык, закатывала глаза, изображала, что у нее свело челюсть и она не может её закрыть. Потом прижалась щекой к стеклу и сделала грустные глаза, как побитая собака, которую забыли покормить. Потом показала ему средний палец, а потом поцеловала его и прижала к стеклу - там, где находилось лицо Рейха.
Она видела, как напряглась его спина. Как он сжал трубку так, что побелели костяшки. Как провел свободной рукой по лицу - жест, который она знала: он на пределе.
Он пытался не смотреть. Пытался сохранить серьезное лицо. Пытался сосредоточиться на том, что говорит в трубку.
Но она была невыносима.
Она видела, как его плечи начали мелко подрагивать. Как он прикусил губу - до боли, судя по тому, как дернулся подбородок. Как зажмурился на секунду, пытаясь взять себя в руки.
Не получилось.
Уголки его губ дрогнули. Потом еще раз. Потом его прорвало.
Рейх зажал трубку рукой, но смех уже рвался наружу - беззвучный, судорожный, от которого тряслось всё тело. Он пытался его подавить, но чем больше пытался, тем сильнее его колотило. Плечи ходили ходуном, голова опустилась, он почти согнулся пополам, прижимая трубку к груди, чтобы тот, на другом конце провода, ничего не услышал.
ЯИ за стеклом замерла, наблюдая за этим представлением. И впервые за весь вечер улыбнулась по-настоящему - не криво, не язвительно, а тепло, почти нежно.
– Я перезвоню, – выдавил он в трубку и быстро, даже не дожидаясь ответа, положил её на рычаг.
Вылетел из будки, как ошпаренный. Схватил её за плечи, встряхнул. Лицо у него было красное, глаза блестели.
– Ты чего творишь?! – зашипел он, но в голосе его еще слышались смешливые нотки, которые он никак не мог задавить.
– Спасаю тебя от скучного разговора, – ухмыльнулась она, довольная собой до невозможности.
– Скучного?! – он выпучил глаза. – Да ты хоть знаешь, кто там был?! –
– Понятия не имею, – пожала плечами она, хотя внутри уже шевельнулась нехорошее предчувствие. – Какая-то твоя пассия, которая требовала, чтобы ты вернулся домой к ужину? –
– Гитлер, – выдохнул он.
И мир вокруг неё остановился.
Она остолбенела.
Улыбка сползла с её лица медленно, как патока со стенки банки. Сначала перестали смеяться глаза - в них погас тот задорный огонек, который горел там всё это время. Потом дрогнули губы - они еще пытались удержать улыбку, но она уже умерла. Потом всё лицо стало каменным, непроницаемым, как маска.
– Что? – переспросила она тихо. Так тихо, что он едва расслышал.
– Гитлер, – повторил он. И в этом повторении не было ничего, кроме усталости и обреченности. – Фюрер. Мой единственный начальник, если ты забыла. –
– Я не забыла, – она отступила на шаг. Потом еще на один. Словно расстояние могло защитить её от того, что сейчас последует. – Я просто.. думала, ты с кем-то другим. С кем-то из своих, там.. по работе. С кем-то.. –
– С кем? С любовницей? – усмехнулся он горько. В этой усмешке не было веселья - только горечь пополам с отчаянием. – У меня нет любовницы. У меня есть только работа.. ну, и дура под именем «Японская Империя».–
Она смотрела на его лицо, которое теперь было не смешливым, не расслабленным, а напряженным до предела, до дрожи, до судороги. На глаза, в которых плескалось что-то такое, от чего у неё внутри всё похолодело, сжалось в тугой комок и провалилось куда-то вниз, в самую глубину.
– И чего он хотел? – спросила она. Голос прозвучал ровно, но сама слышала, как он дрожит.
Рейх провел рукой по лицу. Медленно, устало, будто этот жест отнимал последние силы. Выдохнул. Облокотился о стену будки, закрыл глаза. В свете фонаря выделялись морщинки, которых она раньше не замечала.
– Чего он хотел, – повторил он эхом, будто разговаривал сам с собой. – Он хотел знать, почему Третий Рейх ведет себя странно. Почему его видят в неблагополучных районах для азиатов. Почему его видели в компании.. – он открыл глаза, посмотрел на неё. В этом взгляде было столько всего, что она не могла разобрать и сотой доли. Вина? Боль? Страх? Любовь? – в компании Японской Империи. Не на официальных мероприятиях, не при исполнении, в просто вместе. Что мы стали близки больше, чем просто союзники или коллеги. –
ЯИ молчала. В горле пересохло так, что невозможно было сглотнуть. Язык прилип к нёбу, губы пересохли, сердце колотилось где-то в ушах, заглушая звуки города.
– И что ты сказал? – спросила она. Это было единственное, что могла выдавить из себя.
– А что я мог сказать? – усмехнулся он. Усмешка вышла кривая, почти страшная. – Сказал, что это недоразумение. Что ты меня интересуешь только как дипломатический контакт. Что я изучаю японскую культуру для.. для аналитических целей, а ты мне в этом помогаешь. Что-то наврал с три короба. Что мы встречались пару раз по работе, а всё остальное - домыслы и сплетни. –
– Поверил? –
– Не знаю, – честно ответил он. – Он слушал. Молчал. Слишком долго молчал. Потом сказал, что доносов много. Что люди шепчутся. Что если у меня есть что-то, что можно скомпроментировать.. – он замолчал, сжал челюсти.
– Что? – переспросила она. – Что может скомпроментировать? –
– Если у меня есть что-то, что может скомпроментировать нашу нацию, наш союз, его доверие ко мне, – он говорил медленно, будто каждое слово вытаскивал из себя с мясом и кровью, – я должен либо прекратить это, либо готовиться к последствиям, либо тебя насильно увозят на родину. –
Тишина повисла между ними - густая, холодная. Она заполонила всё пространство вокруг, втиснулась между ними, разделила, как стена.
Где-то вдалеке залаяла собака. Проехала редкая машина - фары выхватили их на секунду из темноты и снова отпустили. Ветер шелестел оберткой от конфеты, застрявшей в решетке водостока. А они стояли друг напротив друга, и между ними была пропасть.
– Он знает, – сказала ЯИ. Это был не вопрос.
– Он подозревает, – поправил Рейх. – Это почти одно и то же. –
– Почти, – кивнула она. – Но не совсем. –
– ЯИ, – он шагнул к ней, взял за плечи. Руки у него холодные - даже через её куртку она чувствовала этот холод. – Ты понимаешь, что это значит? –
– Понимаю, – она смотрела ему прямо в глаза, не отводила взгляд, не пряталась. Потому что если сейчас отвернуться - всё рухнет окончательно. – Это значит, что нам надо заканчивать. –
Он замер. Руки на её плечах дрогнули - мелко, почти незаметно, но она почувствовала.
– Что? – переспросил он. Голос сел, стал хриплым.
– Заканчивать, – повторила она, и каждое слово давалось ей с таким трудом, будто она глотала битое стекло. – Всю эту.. хрень. Наши встречи. Наши.. – она запнулась, подбирая слово. Какое слово подобрать к тому, что между ними? Отношения? Слишком громко. Связь? Слишком пошло. Дружба? Смешно. Люди так не дружат. – Всё.
– Ты серьезно? –
– А ты видишь другой выход? – она усмехнулась. Горько, безнадежно, так, что у него сердце сжалось. – Ты сам знаешь, чем это всё может закончиться. Мы не отделаемся простыми разговорами с правителями, понимаешь? –
– Я знаю. –
– И что ты предлагаешь? – она повысила голос. – Что? Продолжать встречаться тайком, пока нас не накроют? Прятаться по углам, пока кто-нибудь не донесет еще раз? Ты хочешь, чтобы я смотрела, как тебя убивают? –
– Я не хочу, чтобы ты уходила. –
Это было так просто. Так по-дурацки просто. Никаких высоких слов, никаких признаний. Просто - не хочу.
ЯИ молчала, в глазах отображался спектр эмоций.
– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я просто.. не знаю. –
– А я знаю, – она сбросила его руки с плеч, отошла на шаг. Потом еще на один. Холодный воздух ворвался между ними, заполнил пустоту. – Надо заканчивать, пока не поздно. –
– ЯИ.. –
– Что? – она развернулась к нему, и тут он увидел это. Слезы. Рейх знал, что она никогда не плачет, но сейчас.. Они стояли в её глазах, предательски блестели в свете фонаря, и она не могла их спрятать, не могла сдержать, не могла сделать вид, что всё в порядке. – Ты думаешь, мне легко это говорить? Ты думаешь, я хочу тебя потерять? –
– А ты хочешь? –
– Нет! – выкрикнула она и тут же зажала рот рукой, затравленно оглядываясь на темные окна окружающих домов. Никто не зажег свет. Никто не выглянул. Но страх уже поселился внутри, холодной змеей обвил позвоночник. Потому она продолжила - тише, но не менее яростно: – Нет, я не хочу тебя терять, каланча. Я не хочу просыпаться по утрам и понимать, что больше никогда тебя не увижу. Я не хочу жить без твоей тупой рожи, без твоих подколок. –
– Тогда зачем.. –
– Затем, что я не хочу, чтобы ты пострадал! – выпалила она. Голос сорвался, разлетелся на осколки. – Затем, что если они узнают - я даже представить боюсь, что с тобой могут сделать! –
ЯИ замолчала. Дышала часто, прерывисто, будто только что пробежала марафон. Слезы текли по щекам, но она даже не замечала - только зло смахивала их тыльной стороной ладони, когда они попадали на губы.
– ЯИ, – позвал он тихо.
– Отвали, дерьма кусок. –
– Посмотри на меня. –
– Не хочу. –
– Японская Империя. –
Он подняла голову, посмотрела на него сквозь мокрые ресницы, сквозь пелену слез, сквозь всю ту боль, что разрывала её изнутри. Он стоял в шаге от неё, и лицо у него было такое, будто его сейчас убьют. Будто он уже мертв. Будто эти слова, которые она только что сказала, убили его быстрее любой пули.
– Я не могу без тебя, дура, – сказал он просто.
Она замерла.
– Что? –
– Не могу, – повторил он, и в этом повторении не было пафоса, не было попытки её переубедить. Была только голая, страшная правда. – Я пробовал. Каждую минуту, когда тебя нет рядом, я думаю о тебе. Каждую секунду, когда ты не орешь на меня, я жду, когда ты снова начнешь. –
– Рейх.. –
– Только не вздумай припоминать мне эти слова в будущем. – продолжил он, не давая ей перебить. – Да, в будущем. Потому что хоть ты и тварь, я отказывать от тебя не собираюсь, так что будущее у нас с тобой есть, и неважно какое. И не смотри на меня такими глазами, не принимай слова слишком близко, я так чувственно говорю лишь для того, чтобы ты успокоилась, на слишком многое не надейся.–
Ложь. Грязная ложь. Оба понимали это сразу. Как бы Рейх не пытался придать меньше значимости своим словам, прикрыться цинизмом, сделать вид, что высказывает всё это только для того, чтобы ЯИ перестала плакать, оба знали, что сказанное - чистейшая правда.
Его лицо исказилось, в попытке казаться равнодушным. В его глазах не осталось ничего, кроме неё.
«Не принимай слова слишком близко».
Она усмехнулась про себя. Он всегда так. Когда становится слишком страшно - прячется за грубостью. Когда правда подступает к горлу - бьет наотмашь, чтобы оттолкнуть. Чтобы не дать ей увидеть, как он на самом деле дрожит. Как дорожит ею. Как боится. Как любит.
Но ЯИ всё видела.
Они никогда не обсуждали чувства, никогда не были сентиментальными, никогда не проговаривали вслух то, что было между строк. Это было их негласное правило - не говорить прямо, а если и говорить, то приправлять очередной грубостью. Потому что если сказать прямо - станет слишком страшно и больно.
Внутри неё боролись два голоса. Один кричал: «Беги! Спасайся! Он принесет только смерть!». Другой - тихий, но настойчивый: «А без него ты уже мертва. Ты и так мертва все эти годы, пока его не было. Только с ним ты дышишь».
– И что нам делать? – спросила она шепотом.
– Не знаю, – ответил он. – Но я не хочу заканчивать. Не могу. –
– А если узнают? –
– Значит, будем разбираться. –
– А если тебя.. – она запнулась, не в силах произнести слово. – Если с тобой что-то случится? –
– Значит, случится, – он пожал плечами, но в этом жесте не было равнодушия. Только принятие.
– Рейх, – выдохнула она.
Голос прозвучал хрипло, сдавленно. Она не знала, что хотела сказать. Спасибо? Ты дурак? Ни одно слово не подходило. Ни одно слово не могло вместить того, что сейчас творилось у неё внутри.
– Молчи, – перебил он. – Не надо ничего говорить. –
ЯИ молча кивнула, потому что Рейх был прав - слова были не нужны.
Он не делал шага к ней. Она не делала шага к нему. Потому что если бы они сейчас коснулись друг друга - всё рухнуло бы окончательно. Стена рухнула бы. И тогда пришлось бы признать, что они не просто двое сумасшедших, которые встречаются тайком, а что-то гораздо большее.
Что-то, за что убивают.
– Поздно уже, – сказал он вдруг, бросив взгляд на светлеющее небо. – Точнее, уже рано. Люди скоро начнут выходить. –
Он тоже посмотрела на восток. Там, за крышами домов, небо действительно начало светлеть - медленно, неохотно, но неумолимо. Ночь не уходила. А вместе с ней - их безопасность.
– Знаю, – ответила она.
– Нам нельзя идти вместе. Ты иди первой. Я подожду и пойду другим путем. –
Но она стояла, не двигаясь. Разглядывала осунувшееся за эту ночь лицо. Красные от бессонницы и всего того, что они друг другу наговорили, глаза. На его губы, которые она хотела поцеловать прямо сейчас, плевать на всё, но не могла.
– Иди, – сказал он тихо. – Прошу тебя. –
Она кивнула. Развернулась. Сделала шаг.
Потом остановилась.
– Каланча. –
– Что? –
– Ты это.. – она не оборачивалась, стояла спиной, и он видел, как напряглись её плечи.– Не вздумай там.. глупостей каких наделать. Понял? –
– Не вздумаю. –
– Ты мне пока что живой нужен. Успеешь еще сдохнуть, но только от моих рук, когда в край надоешь мне. –
Он усмехнулся по привычке.
– Я понял. –
Она пошла по пустой улице, не оглядываясь. Маленькая фигурка, растворяющаяся в сером предрассветном сумраке.
Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.
Улицы постепенно оживали. Где-то хлопнула дверь - дворник вышел мести тротуар. Где-то затарахтел мотор - первые утренние грузовики повезли товар на рынок. Город просыпался. Город, в котором им не было места вдвоем.
Они разошлись в разные стороны, каждый своим путем, каждый прячась в тени просыпающегося города. Не оглядывались. Не останавливались.
И вот что удивительно - они почти не обзывались, не посылали друг друга, не огрызались напоследок. Впервые за всё время их странных, больных, невозможных взаимоотношений они расстались без колкости. Потому что страх потерять друг друга оказался сильнее любой защиты. Они впервые показали друг другую правду.
Завтра они снова наденут маски. Снова будут язвить и пихаться. Снова сделают вид, что ничего не было. Но сегодня ночью они показали свою другую сторону. Попытались волей-неволей быть настоящими.
И этого у них уже никто не отнимет.
——————————
Сцена десятая: вместе?.. нет?
Самолет заходил на посадку, и Рейх впервые в жизни думал не о политике.
За иллюминатором простиралась чужая земля - островная, зеленая, с аккуратными квадратиками рисовых полей и крышами, загнутыми кверху, как носы старых туфель. Он смотрел на эту картинку и не видел её. Потому что перед глазами стояло другое - её лицо, её черные глаза, её рот, который вечно говорил гадости, и руки, которые вечно лезли в драку.
Три недели.
Двадцать один день.
Пятьсот четыре часа, если считать точно, хотя он запрещал себе считать. Запрещал себе думать, вспоминать, сходить с ума. Работал как проклятый, вкалывал до изнеможения, чтобы в конце дня просто рухнуть лицо в подушку и не иметь сил даже на то, чтобы открыть глаза.
Не помогало.
Она снилась почти каждую ночь. То злая, колючая, с занесенным кулаком - как в жизни. То вдруг тихая, почти нежная, смотрящая на него так, что просыпался в холодном поту и потом лежал, глядя в потолок, до самого утра.
Он пытался анализировать это состояние - привычка, въевшаяся в кровь за годы работы. Что это? Привязанность? Зависимость? Болезнь? Он перебирал варианты, раскладывал по полочкам, пытался найти рациональное объяснение. И каждый раз упирался в стену.
Потому что рационального объяснения не было.
Была только она. Японка, которая его ненавидела. Которая била его при каждой встрече. Которая посылала на три буквы с завидным постоянством. Которая пахла дешевым табаком и жареной рыбой. Которая стала для него важнее, чем всё.
– Третий Рейх, вы слушаете? –
Голос Гитлера ворвался в его мысли, как нож. Рейх моргнул, повернул голову. Фюрер сидел напротив, в кожаном кресле, и смотрел на него с легким недоумением. Этот взгляд он знал хорошо - так на него смотрели, когда он позволял себе отвлекаться. Раньше такого не случалось. Раньше он был образцовым офицером, который всегда держал руку на пульсе. Раньше - это было до неё.
– Прошу прощения, – сказал Рейх, выпрямляясь в кресле. – Перелет был долгим. Сказывается смена часовых поясов. –
– Понимаю, – Гитлер кивнул, смягчаясь. – Но сейчас нужно быть сосредоточенным. Этот визит важен. Япония - наш ключевой союзник на востоке. От того, как пройдут переговоры, зависит многое. –
– Я понимаю, – повторил Рейх.
– Император Хирохито - человек сложный – продолжал Гитлер, поправляя манжету рубашки. – Он умеет быть любезным, но за этой любезностью всегда стоит расчет. Я изучал его манеру вести разговоры - он никогда не говорит прямо, всегда ходит вокруг да около, выжидает, оценивает. Мы должны произвести впечатление. Показать, что Германия - достойный партнер, а не просто временный союзник, которого можно использовать и выбросить. –
– Мы произведем. –
– Их императорская семья, – продолжал Адольф, явно войдя во вкус, – это отдельная история. Они считают себя потомками богов, представляете? Богов! У них даже император не имеет фамилии, потому что он выше этого. И Японская Империя.. Хирохито использует её как декоративный элемент, когда нужно показать единство нации. А в остальное время держит взаперти, чтобы не дай бог не ляпнула чего лишнего. –
Рейх слушал, и внутри у него всё закипало. Марионетка. Эти слова резали хуже ножа. Он знал, какой она была на самом деле. Знал, что за этой официальной маской скрывается живая, настоящая девушка, которую никто из них никогда не увидит.
– Вы же с ней знакомы, – вдруг спросил Гитлер, бросив на него быстрый взгляд.
Рейх замер. Сердце пропустило удар.
– С кем? – переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– С Японской Империей. Она же в Берлине в последнее время. Вы должны были пересекаться на приемах. –
– Пересекался, – осторожно ответил Рейх. – Формально, ничего личного. –
– И что скажете? – Гитлер прищурился. – Какое впечатление? –
Рейх выдержал паузу. Слишком длинную. Слишком опасную.
– Своенравная, – сказал он наконец. – Дерзкая. Не вписывается в образ покладистой азиатки. Я слышал, у неё были трения с императорским двором из-за её образа жизни. –
– Слышал, – кивнул Гитлер. – Мне докладывали. Она предпочитает жить в трущобах, общаться с простолюдинами, носить черт знает что. Хирохито это бесит. Но он ничего не может сделать - она слишком важна как символ. Трогать её нельзя, а уговоры не действуют. Ладно, – он махнул рукой. – Не о том думаем. Главное - переговоры. Всё остальное вторично. –
Рейх отвернулся к иллюминатору, делая вид, что рассматривает подлетающий город. Мысли скакали как бешеные. Она знает, что он прилетает? Она будет там? Как она оденется? Как посмотрит? Удастся ли им остаться наедине?
Самолет пошел на снижение.
***
Аэропорт встретил их сыростью и ветром с океана.
Трап подали быстро, церемонно, с поклонами и белыми перчатками. Гитлер вышел первым - величественно, как и подобает фюреру. Рейх - следом, на шаг позади, как тень. Перед ним расстилалась чужая земля, пахнущая морем и неизвестностью.
Встречающая делегация выстроилась вдоль красной дорожки. Флаги, оркестр, вышколенные служащие с лицами, на которых застыло выражение «мы рады вас видеть, хотя на самом деле нам плевать». В первом ряду - император в военном мундире, при всех регалиях. Рядом с ним - группа советников в строгих костюмах.
И она.
ЯИ стояла чуть позади императора, слева от него. На ней было кимоно. Настоящее, церемониальное, из тяжелого шелка, расшитое золотыми нитками - драконы, цветы, какие-то замысловатые узоры, от которых рябило в глазах. Рукава длинные, почти до земли. Пояс оби затянут так туго, что, казалось, дышать невозможно. Волосы уложены в сложную конструкцию - заколки, гребни, шпильки, всё блестит и переливается. Ни грамма жизни.
Куколка.
Фарфоровая кукла в человеческий рост.
Рейх смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, почти неконтролируемое. Бешенство. На весь этот дурацкий спектакль.
Он знал, что она ненавидит это кимоно. Знал, потому что она рассказывала. Как её запихивают в эти тряпки, как делает из неё экспонат, как заставляют улыбаться, когда внутри всё кипит. Знал, как она задыхается в этом шелке, как мечтает сорвать с себя всё и надеть свою привычную одежду.
И сейчас он видел это своими глазами. Видел, как она стоит - прямая, как струна, с застывшей улыбкой на лице. Видел, как её руки сложены перед собой в идеальном жесте. Видел, как она смотрит куда-то в сторону, не на него.
Она знала, что он здесь. Не могла не знать. Но не смотрела.
Процессия двинулась вперед. Хирохито шагнул навстречу Гитлеру, обменялся с ним рукопожатием и парой дежурных фраз. ЯИ осталась на месте, но теперь она оказалась прямо напротив Рейха - через несколько метров красной дорожки, через толпу советников, через весь этот официальный ад.
– Добро пожаловать в Японию, – донеслось до него откуда-то издалека. Голос Хирохито, тихий, вкрадчивый. – Мы рады приветствовать вас на нашей земле. –
Адольф ответил какой-то любезностью. Рейх не слышал. Он смотрел на неё, пытаясь найти в этом лице хоть что-то знакомое. Хоть искру. Хоть намек на ту, которая орала на него по ночам, била кулаками в грудь и целовала так, что ноги подкашивались.
Ничего.
Только глаза.. глаза жили отдельно. В них, глубоко-глубоко, за этим слоем краски и вежливости, он увидел что-то. Мелькнуло и исчезло - слишком быстро, чтобы разобрать. Но он успел заметить. Там была злость и тоска.
Она отвела глаза первой. Снова стала куклой.
– Прошу вас следовать за нами, – сказал Хирохито, делая приглашающий жест. – Машины готовы. –
Процессия двинулась. Рейх шел, сжимая кулаки в карманах пальто, и думал только об одном: как бы ему остаться с ней наедине. Хоть на минуту. Хоть на секунду. Чтобы сорвать с неё эту чертову маску. Чтобы увидеть её настоящую. Чтобы убедиться, что она вообще существует.
***
Императорский дворец оказался именно таким, как он себе представлял - огромным, холодным, величественным и абсолютно бездушным.
Золото, шелк, лакированное дерево. Бесконечные коридоры, где каждый шаг отдавался эхом. Слуги, которые двигались бесшумно, как тени. Запах благовоний - тяжелый, сладковатый, от которого начинала болеть голова.
Их провели в главный зал для приемов - помещение таких размеров, что в нем можно было проводить военные парады. Высокие потолки расписаны драконами и облаками. Стены задрапированы шелком с золотым шитьем. Пол из лакированного дерева блестел так, что в нем отражались люстры. В центре - два кресла, поставленные друг напротив друга на расстоянии метров пяти. Для Гитлера и Хирохито.
Остальным полагалось стоять.
Рейх занял место слева от фюрера, чуть позади, как того требовал протокол. ЯИ - справа от императора, на таком же расстоянии. Их поставили друг напротив друга.
Между ними было метров семь.
Семь метров паркета, полированного до зеркального блеска. Семь метров официальной дистанции, которую нельзя сократить. Семь метров, которые ощущались как семь километров ледяной пустыни.
Он смотрел на неё. Она смотрела куда-то в сторону, на стену, на драконов, на что угодно, лишь бы не на него. Руки сложены перед собой, пальцы сплетены в замок. Дышит ровно, спокойно, как и положено воспитанной японке.
Он знал, что под этими спокойными пальцами - бешеный пульс. Знал, потому что у самого сердце колотилось где-то в горле. Знал, потому что видел, как чуть заметно подрагивают кончики её пальцев. Никто другой не заметил бы. Но он замечал всё.
– Господа, – начал Хирохито. Голос у него был тихий, почти шипящий, но в тишине зала его слышали все. – Мы рады приветствовать наших немецких союзников на японской земле. Этот визит знаменует собой восхитительный этап в отношениях между нашими странами. Германия и Япония - два великих государства, которым суждено идти рука об руки. –
Гитлер кивнул, принял эстафету.
– Япония и Германия - два великих государства, – заговорил он громко, уверенно, почти пафосно. – Две великие культуры. Две великие армии. Вместе мы способны изменить мир. Я всегда говорил, что наши народы близки по духу. Та же дисциплина, то же чувство долга, та же преданность традициям. –
Хирохито слушал, чуть заметно кивая. На его лице застыло выражение вежливого интереса, но Рейх, привыкший читать по лицам, видел, что император просчитывает каждый ход, каждое слово, каждую паузу.
– Позвольте спросить, – вдруг раздался голос Рейха.
Все в зале замерли. Даже Гитлер повернул голову, бросив на него быстрый, удивленный взгляд.
– Спрашивайте, – сказал он после короткой паузы, в голосе слышалось любопытство.
– Вы много раз говорили о расовой теории, – начал Рейх, стараясь звучать ровно. – О превосходстве арийской расы. Но сегодня, здесь, вы называете японцев.. близкими по духу. Я хочу понять: это дипломатическая вежливость или вы действительно так считаете? –
Тишина в зале стала абсолютной. Даже слуги замерли у стен, боясь дышать.
Адольф посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся той самой улыбкой, которую Рейх знал как «сейчас будет важное заявление».
– Хороший вопрос, – сказал фюрер. – Я рад, что вы спросили. Потому что это действительно важно. –
Он повернулся к Хирохито, к японским советникам, к ней - к ЯИ, стоящей в стороне.
– Я много думал об этом, – продолжил Гитлер. – И пришел к выводу, что японцы - исключение. Вы не просто союзники. Вы - родственная нам раса. У вас та же воинская доблесть, та же преданность традициям, то же чувство чести. Вы - арийцы духа, даже если не арийцы по крови. –
Он сделал паузу, обводя взглядом зал.
– Я говорю это не из дипломатической вежливости, – добавил он веско. – Я говорю это потому, что верю в это. Японцы достойны стоять рядом с нами. Как равные. –
Рейх слушал и не мог поверить своим ушам.
Он перевел взгляд на ЯИ.
Она стояла, не шелохнувшись. Лицо - маска, идеальная, непроницаемая. Но в глазах происходило что-то невероятное.
Они чуть-чуть расширились, в них метнулось чистое, неподдельное удивление. Потом недоверие - «он серьезно? Он действительно так думает?». Потом растерянность - «что это значит?»
Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде было столько всего, что у него самого перехватило дыхание.
Он видел, как едва заметно дрогнули её губы. Как пальцы, скрепленные в замок, сжались сильнее. Как она судорожно сглотнула, пытаясь справиться с тем, что творилось внутри.
«Если он правда так думает.. – читалось в её глазах. – Если он действительное считает нас равными.. Тогда что? Тогда можно не прятаться?..»
Рейх смотрел на неё и чувствовал то же самое.
Растерянность. Осторожная, боязливая радость, еще не верящая самой себе. И тоска - потому что слишком много времени они прожили прячась, скрываясь, уничтожая свои чувства, чтобы просто взять и поверить, что можно иначе.
– Я понимаю, что для многих это может звучать неожиданно, – продолжил Гитлер. – Но я давно пришел к этому убеждению. Японцы - единственная азиатская нация, которую я уважаю. Единственная, с которой мы можем строить общее будущее. –
Хирохито слушал с удовлетворением. Он кивнул, принимая слова фюрера как должное.
– Мы ценим ваше отношение, – сказал он. – Япония гордится союзом с Германией. –
Церемония продолжалась. Говорили еще какие-то слова, обменивались любезностями, обсуждали протокол. Но Рейх уже не слышал.
Они смотрели друг на друга.
И между ними, в этом роскошном зале, среди этих важных людей, происходило что-то невероятное.
Воображаемая стена, вечно стоящая между ними, дала трещину.
***
Дальше был банкет. Потом официальные мероприятия. Потом бесконечные часы притворства, улыбок, вежливых разговоров.
Рейх участвовал во всем на автомате. Кивал, отвечал, улыбался. А сам только ждал момента, когда можно будет уйти.
ЯИ тоже ждала. Он видел это в каждом её жесте, в каждом взгляде, который она бросала на него, когда думала, что никто не видит.
Наконец, далеко за полночь, делегацию проводили в отведенные апартаменты. Гитлер устало махнул рукой, отпуская всех.
– Завтра тяжелый день. Отдыхайте. –
Рейх кинул, дождался, пока шаги фюрера стихнут в конце коридора, и рванул вперед. Длинные коридоры, вазы, дурацкие драконы на стенах - всё слилось в одну расплывчатую полосу. Сердце колотилось в ушах, заглушая даже собственное дыхание.
Он не знал, зачем так бежит. Знал только, что не может больше ждать ни секунды.
Второй этаж. Поворот. Еще один. Знакомая дверь в конце.
Он не постучал.
Рука поддалась сразу - она не запиралась. Ждала.
Он ворвался внутрь и увидел её. Она стояла посреди комнаты, уже без кимоно, в просто одежде, с распущенными волосами. Смотрела прямо в глаза, будто знала, что он придет. Будто считала секунды.
Он не сказал ни слова.
Пересек комнату за три шага, схватил её плечи, вжал в себя и впился в губы.
Не поцелуй, а нападение. Голодное, злое, отчаянное. Три недели разлуки, три недели тишины, три недели, когда он думал, что сойдет с ума, - всё это выплеснулось в одном движении.
ЯИ ответила сразу. Вцепилась в его волосы, притянула ближе, куснула его губы - не больно, а так, как всегда, как напоминание. Он выдохнул ей в рот, приподнял её, вжимая в стену. Она обхватила его ногами, прижалась так, что между ними не осталось воздуха.
Он целовал её жадно, исступленно, будто пытался наверстать все эти проклятые дни. Язык скользнул в её рот, встретил её язык - и они сплелись в той самой знакомой борьбе, где никто не хотел уступать. Она кусалась - он отвечал тем же. Она царапала его спину через рубашку - он сжимал её бедра так, что, наверное, останутся синяки.
В комнате было темно, только свет из окна падал полосами на пол. Где-то за стенами шумел чужой город, но здесь, в этой маленькой комнате, существовали только двое.
Её пальцы запутались в его волосах, дернули, запрокидывая голову. Он выдохнул что-то неразборчивое - то ли её имя, то ли ругательство. Она усмехнулась в поцелуй и укусила снова, теперь за уголок губ.
Он оторвался на секунду, чтобы вдохнуть, и сразу вернулся. Её губы были горячими, припухшими. Она провела руками по его спине, вцепилась в рубашку.
Он покрывал поцелуями её шею, ключицы, плечи. Она запрокинула голову, открываясь, позволяя - и это было так непривычно, что он на секунду замер. Она никогда не позволяла. Всегда боролась, даже в самые близкие моменты. А сейчас просто стояла, прижатая к стене, и давала ему делать то, что он хотел.
– Рейх, – выдохнула она.
Он поднял голову, посмотрел в её глаза. В полумраке они блестели то ли от света, то ли от того, что она никогда не признает.
– Что? –
– Хватит, – сказала она, но не оттолкнула, не ударила. Просто положила ладони ему на грудь и легонько надавила.
Он отпустил её на пол, отступил на шаг, тяжело дыша.
Она стояла, прислонившись к стене, поправляя волосы дрожащими пальцами. Смотрела на него. В её глазах было что-то новое - не привычная злость, а что-то другое. Растерянность? Нежность? Он не мог разобрать.
– Слышал? – спросила она хриплым, севшим голосом.
– Что? –
– Не придуривайся, – она усмехнулась. – Ты всё слышал. Что он сказал про «почетных арийцев». –
– Слышал. –
– И что ты думаешь? –
– А что я должен думать? –
– Не знаю, – она повела плечом. – Ты спросил его при всех. Я знаю, ты редко высовываешься при Гитлере, обычно молчишь. Он ответил, что мы равны, что достойны. –
Рейх молчал.
– И что это значит для нас? –
– Не знаю, – честно ответил он.
– Ты только это и умеешь - не знать. –
– А ты? –
– Я тоже не знаю, – она провела рукой по лицу. – Я привыкла, что мы.. ну, ты понимаешь. Что нельзя и опасно даже просто тесно общаться, а теперь.. получается, что можно? – она посмотрела на него в упор. – Если сам фюрер говорит, что мы равные.. Если он реально так думает.. –
Повисла пауза. Оба обдумывали её слова и перебирали воспоминания о прошедшем дне. Вскоре ЯИ подала голос вновь:
– А если он завтра передумает? Если это была просто политика? –
– Тогда вернемся к тому, что было. Продолжим игру в кошки-мышки. –
– И ты готов? –
– А у меня есть выбор? –
ЯИ подняла на него взгляд.
– Выбор есть всегда, просто иногда он дерьмовый. –
– Значит, будем выбирать дерьмовые варианты, – Рейх неуверенно шагнул к ней, раскидывая руки в стороны, как бы намекая. ЯИ не стала сопротивляться, сократила дистанцию до минимума и кинулась к нему в объятия.
Сегодня была ночь, когда стена дала трещину. Ночь, когда можно было просто стоять и молчать, чувствуя тепло друг друга.
И этого было достаточно.
Пока что.
«————«————«————«————«
Эпилог: о том, как всё могло бы закончиться.
(но кто ж его знает)
Тетрадь в черной обложке, перевязанная бечевкой. На последней странице - несколько фраз, выведенных тем же острым почерком:
«Если ты это читаешь - значит, я всё-таки дописала до конца. Или ты просто украл мою тетрадь. В любом случае - не ври, что не плакал, каланча».
—————
Она никогда не думала, что доживет до момента, когда можно будет перечитывать это всё и не чувствовать, как внутри разрывается сердце.
Тетрадь лежала на столе - та самая, первая, с которой всё началось. Потрепанная, замусоленная по углам, с пятнами от чая и следами сигаретного пепла.
Она перечитала всё, с самого начала.
И чем дальше она читала, тем меньше понимала: это было про неё? Про ту злую, кусачую стерву, которая не умела говорить иначе, чем через драку? Или про кого-то другого?
Она закрыла тетрадь. Провела ладонью по обложке.
Она встала, подошла к окну. За стеклом спал чужой город.. или уже не чужой? Сама не знала. Токио, Берлин - какая разница? Главное, что был Рейх.
ЯИ обернулась. Посмотрела на тетрадь.
Она еще не закончилась. Несколько чистых страниц в конце. Для чего-то нового.
Она не знала, что там будет. Не знала, что напишет завтра или через год. Не знала, будут ли они вместе или разбегутся, как враги, которыми и должны были быть с самого начала.
Но тетрадь была.
И это означало только одно: история не закончена.
А значит, можно было просто выдохнуть и жить дальше. С ним. Без него. Вместе. Врозь. Как получится.
За окном светало.
Тетрадь осталась лежать на столе. Ждать.
Ждать новых записей. Новых драк. Новых поцелуев. Новой жизни.
Которая у них обязательно будет.
Потому что они - есть.
А это, наверное, единственное, что имело значение.
^•_•_•_•_•_•_•_•_•_•_•_•_•^
Ну вот и конец, дорогие читатели ^^
Специально сделала концовку открытой.
Можете додумывать сами, совладали ли они со своими тараканами в голове или нет, стали ли парой, или продолжили свою вечную борьбу, не в силах разбежаться окончательно.
Всех благ <З
(Кстати прошу оценить то, насколько хорошо я пишу. То есть нравится ли вам, как я задаю атмосферу, стиль написания и тому подобное? Для меня это важно, а вам не сложно!)