🌠
AU
alternative universe
«————«————«————«————«
Тетрадь в черной обложке, перевязанная бечевкой. На первой странице - только одна фраза, выведенная острым почерком:
«Если ты это читаешь - значит, меня уже нет. Или ты просто не умеешь уважать чужое пространство. В любом случае - читай и подавись»
——————————
Пролог: о том, как всё сломалось
Она никогда не планировала в него влюбляться.
Это даже звучало смешно - «влюбиться». Словно про бабочек в животе и глупые улыбки. Ничего такого не было. Была злость. Было раздражение. Было мерзкое чувство, когда он входил в комнату, и воздух будто становился плотнее, и хотелось или ударить его, или провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этот взгляд.
Он смотрел на неё так, будто она была неправильной.
И при это не мог отвести глаз.
Японская Империя ненавидела его за это. За то, что он заставлял её чувствовать себя ущербной. За то, что его интерес к ней был похож на интерес к красивой, но ядовитой змее - хочется рассмотреть поближе, но в клетку не посадишь, и вообще, приличные люди таких не заводят.
Он ненавидел себя за то, что смотрел.
Так это и началось.
——————————
Сцена первая: пьяный угар
Дверь её квартиры ходила ходуном от ударов. ЯИ закатила глаза, отложила книгу и поплелась открывать. Она знала, кто там. Знала по ритму - долбит кулаком, не соображая, что уже час ночи.
На пороге стоял Третий Рейх. В помятой одежде, небритый, в рубашке, заправленной наполовину, и с запахом перегара, от которого желание дышать отпадало намертво.
– Чего тебе? – холодно спросила она, подперев косяк плечом.
– Ты, – выдохнул он и шагнул внутрь, едва не рухнув на неё.
– Эй! – она уперлась руками в его грудь, пытаясь удержать эту гору мышц. – Совсем охренел? Вали отсюда! –
– Не хочу, – промычал он, наваливаясь всем телом.
Он был тяжелый, горячий, и от него разило виски так, что у неё самой голова закружилась. Она попятилась, он наступал, и через секунду они уже стояли посреди прихожей, вцепившись друг в друга, как два борца.
– Рейх, отпусти, придурок, – зашипела японка, пытаясь вывернуться.
– Не-а, – он уткнулся носом ей в макушку, глубоко вдохнул. – Ты пахнешь нормально, не как те дуры. –
– Сравнивать еще вздумал, – она двинула его локтем в ребра. – Иди проспись. –
– Не хочу спать, – мужчина отстранился, посмотрел на неё мутными глазами. – Тебя хочу. –
– А я хочу, чтоб ты сдох. Близко? –
Он усмехнулся, качнулся, но удержался на ногах.
– Злая. –
– Умная. –
– Злая, – повторил он и вдруг потянулся к её лицу.
Она попыталась отшатнуться, но он был быстрее. Схватил за затылок, притянул к себе и впился в губы поцелуем. Неловким, но отчаянным. Она замерла на секунду - всего на секунду - и даже приоткрыла рот в ответ, но тут же пришла в себя и вцепилась зубами ему в нижнюю губу.
– Ай! – Рейх отскочил, схватился за рот, посмотрел на кровь на пальцах. – Ты что, с ума сошла? –
– Я? – взвилась она. – Это ты вломился ко мне посреди ночи, пьяный в стельку, и лезешь целоваться! Я тебя предупреждала: еще раз тронешь - укушу! –
– Но ты же ответила, – вдруг тихо сказал он, глядя на неё с какой-то обидой. – Я почувствовал. Ты ответила. –
ЯИ замерла.
– Показалось, – отрезала она через секунду. – С пьяных глаз тебе всё кажется. –
– Не кажется. –
– Кажется. –
– Не спорь со мной. –
– А то что? –
– А то.. – он шагнул к ней снова, но на этот раз не набрасывался. Просто остановился в шаге, смотрел сверху вниз, и в глазах у него было что-то такое.. от чего у неё внутри всё перевернулось.
– Иди домой, Рейх, – устало сказала она. – Проспись, завтра поговорим. –
– Завтра ты опять будешь делать вид, что ничего не было. –
– А оно было? –
– Было. –
– Не помню. –
Он усмехнулся и покачал головой.
– Сука ты, ЯИ. –
– Сам такой. –
Он развернулся и побрел к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.
– Знаешь, почему я пью? –
– Наливаешься жалостью к себе? –
– Нет. – он помолчал. – Потому что трезвым я думаю о тебе. А пьяным - могу подойти. –
Дверь за ним закрылась.
ЯИ стояла посреди прихожей и смотрела на неё. Потом медленно подняла руку и коснулась губ. Они всё еще горели.
– Идиот, – прошептала она в пустоту.
И пошла на кухню наливать себе воды. Потому что внутри всё горело огнем.
——————————
Сцена вторая: ночной патруль
Ночь выстудила город до костей.
Они шли по пустым переулкам, пиная редкие камни, дыша паром в холодный воздух. Никого вокруг - только фонари жужжат тусклым светом, только тени прячутся по углам.
– Ты вообще понимаешь, что несешь? – ЯИ зябко куталась в воротник, но вида не подавала. – Сравнил тоже.. Япония и твоя.. – она махнула рукой. – Короче, даже обсуждать смешно. У вас там культура - раз в сто лет родится кто-то талантливый, и всё, уже праздник. А у нас каждый второй гений. –
– Каждый второй? – Рейх хмыкнул, пиная камень. – Что-то я не заметил. Вон, ты, например, гений? Или так, исключение, подтверждающее правило? –
– Пошел ты, – беззлобно огрызнулась она. – Я хотя бы не хожу с видом, будто мне весь мир должен. Ты посмотри на себя - вышагиваешь, как павлин, а по факту просто длинный идиот с манией величия. –
– Длинный, значит? – он усмехнулся. – Завидуешь? Хочешь подставку под ноги, чтобы до моего уровня достать? –
– Ой, заткнись, – она закатила глаза. – Твой уровень - это уровень табуретки. Просто табуретка гнилая, на которую если сесть - задницей об пол приложишься. –
– Красноречиво, – хмыкнул он. – Прямо поэзия. Тебе бы стихи писать, а не по помойкам шастать. –
– Я шастаю? – она ткнула себя в грудь. – Это ты за мной увязался, как пес бездомный. Иди, ищи свою подзаборную сучку, может, она тебя оближет. –
– Оближет? – он приподнял бровь. – Ты сейчас о ком? О себе намекаешь? –
– Мечтай, – фыркнула она. – Твоя морда мне даже в кошмарах не снится. Слишком страшная. Я от таких шарахаюсь. –
– Страшная? – он усмехнулся, поправил воротник. – А вчера кто на меня смотрел, как будто в первый раз увидел? Глазами хлопала, рот открыла.. –
– Я смотрела на твою рубашку, – отрезала она. – Думала, какой идиот мог такое выбрать? Потом поняла - ты сам выбирал. Своим скудоумным вкусом. –
– А тебе, значит, мой вкус не нравится? –
– Твой вкус - это дно, которое пробило еще одно дно и ушло в преисподнюю. Ты во что одет? В этот свой.. – она махнула рукой, – мешок? Ты в нем на пугало похож. –
– На пугало? – он рассмеялся. – А ты на ворону, которая этого пугала боится. –
– Я боюсь? – она остановилась, развернулась к нему. – Слышь, каланча, я вообще ничего не боюсь. Особенно таких, как ты. Тебя даже врагом назвать страшно - позориться не хочется. –
– Врагом? – он подошел ближе. – А кто я тебе? –
– Никто, – отрезала она. – Пустое место. Меньше, чем никто. Ты для меня - как комар, который зудит над ухом, пока не прихлопнешь. –
– Прихлопни, – усмехнулся он, разводя руки в стороны. – Давай. Попробуй. –
– Не хочу руки пачкать, – скривилась она. – Ты липкий в своих комплексах, как в дерьме.–
– Комплексы? – он прищурился. – Это у меня комплексы? Да ты на себя посмотри - черная, как будто на похороны собралась и забыла раздеться. Траур носишь по своей никчемной жизни? –
– Моя жизнь никчемная? – она рассмеялась ему в лицо. – Да я за один свой день больше делаю, чем ты за всю свою жалкую, унылую, пустую жизнь. Ты чем вообще занимаешься? Сидишь, в потолок плюешь, думаешь, какой ты великий? А по факту - ноль без палки. –
– Ноль без палки, значит, – он шагнул ближе, сверху вниз глядя на неё. – А ты? Единица без палки? Злая, кусачая, но без меня - просто точка на карте. –
– Точка, которая тебя переживет, – огрызнулась она, задрав голову. – Ты сдохнешь от своей важности, лопнешь, как мыльный пузырь. А я буду стоять над твоим трупом и плеваться. –
– Плеваться? – он хмыкнул. – Ты сначала доплюнь до меня, коротышка. Тебе до моего лица - как до луны. –
– А тебе до моего ума - как до Китая пешком, – парировала она. – И вообще, не путай высоту с величием. Ты просто вытянулся, как сорняк, а толку? –
– Сорняк? – он усмехнулся. – Это я сорняк? А ты тогда мухомор. Ядовитая, но красивая. Мухомор хренов. –
– Сравнил тоже. Мухоморы хоть красивые, а ты - поганка бледная. Самая ядовитая и самая уродливая. На тебя посмотреть - и тошнить начинает. –
– Тошнит? – он наклонился к ней. – А чего же тогда не уходишь? Чего стоишь? треплешься со мной посреди ночи, как будто больше заняться нечем? –
– А есть чем? – она скрестила руки на груди. – Просто мимо шла. А ты, как привязанный, ходишь за мной, ноешь, подкалываешь. Скучно мне, вот и развлекаюсь. –
– А может, наоборот? – он шагнул еще ближе. – Может, тебе нравится, когда я рядом? Может, ты без меня уже дышать не можешь? –
– Охренеть самомнение, – закатила глаза она. – Ты бы еще сказал, что я по ночам не сплю, думаю о тебе. Мечтать, как ты ко мне припрешься и будешь мозг выносить. –
– А ты не думаешь? – он уперся рукой в стену рядом с её головой, навис сверху. – Не думаешь, значит? Совсем-совсем? –
– Совсем, – отрезала она, глядя ему прямо в глаза. – Ты для меня - пустое место. Меньше, чем пустое. Ты - дыра в моем времени, которую я трачу зря. –
– А чего тогда стоишь, не уходишь? – он усмехнулся.
– А чего ты лезешь? – она ткнула пальцем ему в грудь. – Иди, ищи своих «настоящих ариек», они тебе в рот заглядывают. А я - не они, я тебя насквозь вижу. –
– И что ты видишь? –
– Вижу труса, – жестко сказала она. – Вижу мудака, который боится сам себя. Который хочет одного, а делает другое. Который по углам прячется, а при людях в кусты. –
– Заткнись, – его голос стал тише, но жестче.
– А то что? Ударишь? Ну давай, покажи, какой ты крутой. Только учти, что я в долгу не останусь. –
– Тебя ударить? – он криво улыбнулся. – Тебя жалеть надо. Такая маленькая, одинокая.. Никому не нужная, кроме меня. –
– Кроме тебя? – она рассмеялась. – Ты себе-то не нужен, урод. Ты себя ненавидишь так, как мне и не снилось. А на меня просто перекладываешь. –
– Ты даже не представляешь, как я тебя терпеть не могу. – он наклонился к самому её уху.
– Представляю, – выдохнула она. – Так же, как я тебя. –
Рейх замер, смотрел на неё в упор.
– ЯИ, – позвал он тихо.
– Чего? –
– Ты.. –
Она ждала. Сердце колотилось, но лицо каменное, непроницаемое.
– Ты самая бесячая из всех, кого я знаю. –
– А ты самый никчемный, – ответила она. – Самая пустая трата моего времени. –
– И при этом ты здесь. –
– И при этом ты рядом. –
– Дура. –
– Идиот. –
– Тварь. –
– Мудак. –
Он смотрел на неё. Она на него.
– Знаешь, что? – сказала она вдруг тише. – Если ты сейчас меня не поцелуешь, я тебе в морду дам. –
– А если поцелую? –
– Тогда тем более дам. –
Он усмехнулся, наклонился..
И в этот момент из-за угла вырвался свет фар.
Рейх отскочил от ЯИ так резко, как будто его ударило током. Отпрыгнул на шаг, выпрямился, одернул куртку.
– Шагай, – прошипел он сквозь зубы. – Быстро. Не вместе. –
Она поняла, кивнула едва заметно. Пошла вперед, засунув руки в карманы, глядя прямо перед собой.
Машина проехала мимо медленно, почти вплотную к тротуару. Возле Рейха притормозила, стекло с пассажирской стороны опустилось.
– Эй, – раздалось из салона. Лицо в полумраке не разглядеть, только мужской, любопытный голос. – Герр Рейх, а эта девушка с вами идет? –
Рейх глянул в сторону ЯИ. Она шла метрах в десяти впереди, не оборачиваясь, спина прямая как струна.
– Нет, – ответил он резко. – Не со мной. Вообще не знаю её. Просто в одну сторону шли. –
– Ну ладно, – голос удовлетворенно хмыкнул. Стекло поползло вверх.
Машина газанула и уехала в темноту.
Рейх выдохнул. Пошел дальше.
ЯИ не оборачивалась. Шла быстро, почти бежала. Он нагнал её метров через сто.
– ЯИ. –
Молчание.
– ЯИ, тормози. –
Молчание.
Она шла, глядя вперед. Лица не видно, но спина говорила красноречивее всяких слов. Обиженная. Злая.
– Ну ты чего? – он поравнялся с ней. – Сама знаешь, нельзя, чтобы видели. –
– Я ничего не знаю, – отрезала она ледяным тоном. – Иди своей дорогой, мы же не вместе. Вообще не знаю тебя. –
– Не начинай. –
– Я не начинаю, а заканчиваю. Иди к своим «правильным», я тут просто в одну сторону шла. И вообще - не знаю тебя. Ты кто? Я тебя в первый раз вижу. –
– ЯИ.. –
– Пошел ты, – отрезала она, не сбавляя шага. – Сказал, что не знаешь? Вот и не знай. Иди к тем, кого знаешь. –
– Ты же понимаешь, почему я так сказал. –
– Понимаю, – она резко развернулась и ткнула пальцем ему в грудь. – Потому что я - позор. Потому что я - та, кого нельзя показывать. Потому что ты - трусливая мразь, которая готова отречься от меня в любую секунду. –
– Я не отрекался. –
– Ты сказал, что не знаешь меня! – рявкнула она. – При каком-то левом мужике в машине! Даже не задумался! Даже не запнулся! –
– Я защищал тебя. –
– От чего? От того, что кто-то увидит тебя со мной? От того, что твоя репутация пострадает? – она горько усмехнулась. – Да пошел ты со своей защитой. Мне такая защита не нужна. –
– ЯИ.. –
– Заткнись. Просто заткнись. Я не хочу тебя слышать. Иди к своим, понял? Иди и не приближайся. –
Она развернулась и пошла. Быстро, не оглядываясь.
Он смотрел вслед. Хотел догнать, схватить, прижать, сказать что-то, но слова застревали в горле.
– ЯИ! – крикнул он.
Не обернулась.
– ЯИ, твою мать! –
Не обернулась.
Немец провел рукой по лицу, выдохнул в холодный воздух облако пара.
– Дура, – прошептал он. – Да чтоб ты провалилась. –
Пошел следом, не догоняя, а просто держась на расстоянии, чтобы видеть её спину, чтобы знать, что она здесь.
Она знала, что он идет сзади. Чувствовала затылком.
И ненавидела его за это. И любила. И не знала, как с этим жить.
Ночь молчала. Город спал.
А они шли - порознь, но рядом. Как всегда.
——————————
Сцена третья: своя? чужая.
В баре было накурено, шумно и душно.
Рейх сидел в углу, развалившись на диване, и цедил вино. Рядом, прижимаясь к его плечу, мурлыкала блондинка - высокая, статная, с голубыми глазами и кукольным личиком. Идеальная арийская кровь. Скучная до зубного скрежета.
– Ты сегодня какой-то задумчивый, – промурлыкала она, водя пальчику по лацкану его пиджака. – Проблемы? –
– Нет, – ответил он коротко.
– Может, развеяться? –
– Развеиваюсь. –
Она улыбнулась, подалась ближе, коснулась нубами его щеки. Он позволил. Сидел, как каменный, и позволял.
Перед глазами стояла другая.
Черные волосы, разметавшиеся по подушке. Черные глаза, злые, колючие, но в глубине - что-то такое, от чего внутри всё сжималось в комок. Как она кусает нубы, когда злится. Как закатывает глаза, когда он несет чушь. Как толкает в грудь, а сама не отстраняется.
– Рейх? – голос немки вырвал из забытия. – Ты здесь? –
– Здесь. –
Она наклонилась и поцеловала его.
Губы мягкие, податливые, пахнут сладкими духами. Она целовала уверенно, старательно, пытаясь зажечь хоть искру. Он отвечал механически - губы в губы, язык в язык, всё по инструкции.
А перед глазами другая.
Как она вцепилась бы в волосы, притянула бы к себе, кусала его губы. Как дышала бы зло, отрывисто, и в этом дыхании было бы больше страсти, чем во всех поцелуях этой куклы. Как потом оттолкнула бы и сказала: «Руки мой, прежде чем ко мне лезть, придурок».
– Пойдем ко мне? – прошептала немка, отрываясь.
– Нет. –
– Почему? –
– Не сегодня. –
Она обиженно надула губы, но спорить не стала. Снова прижалась, защебетала что-то про то, какой он красивый, какой сильный, какой желанный.
Рейх слушал вполуха, смотрел сквозь неё.
И видел, как на её месте сидит ЯИ.
Она бы не мурлыкала. Она бы сидела молча, с непроницаемым лицом, скрестив руки на груди, и сверлила бы его взглядом. А потом сказала бы: «Что, каланча, новую шлюху нашел? Ну-ну. Только смотри, чтоб краска не облезла, когда ты их рожи облизывать будешь».
– Рейх, ты меня слушаешь? – капризно протянула блондинка.
– Нет. –
– Что? –
– Слушаю, – соврал он. – Говори. –
Она снова защебетала. А он снова ушел в свои мысли.
Как ЯИ толкает его в грудь. Как её ладони упираются, пытаясь отодвинуть, а сами дрожат. Как она замирает, когда он близко, и в глазах вызов и страх одновременно. «Ну чего встал?» – сказала бы она. – «Место занимаешь. Вали к своим немкам, может, они тебя умнее сделают. Хотя куда уж там - ты уже потолок пробил по тупости».
– Знаешь, – вдруг сказал он, перебивая блондинку на полуслове. – Тебе пора. –
– Что? –
– Пора. Поздно уже. Проводить? –
– Я думала, мы.. – она запнулась, покраснела.
– Мы - нет, – отрезал он. – Мы - вообще никто. Ты красивая, но скучная, как таблица умножения. Я с тобой даже не скучаю - я умираю. –
– Что? – её глаза округлились. – Как ты смеешь? –
– А что не так? – он усмехнулся. – Правда глаза режет? Так закрой их и иди. Найдешь себе кого-нибудь другого. Может, он оценит твои.. достоинства. Я не оценил. –
Немка вскочила, сверкнула глазами, но сдержалась. Только процедила сквозь зубы:
– Ты еще пожалеешь. –
– Вряд ли, – лениво ответил он. – Я вообще редко жалею. Только о том, что время на таких, как ты трачу. –
Она вылетела из-за стола, чуть не сбив официанта. Рейх смотрел ей вслед, допил вино и заказал еще.
В голове всплыл голос ЯИ: «Ну что, выгнал сучку? Молодец. Только легче не стало, да? Всё равно ко мне припрешься, как пес бездомный. Потому что больше не к кому».
Он усмехнулся. Знала бы, как она права.
***
Он пришел к ней через час.
Дверь не открывали долго. Он уже хотел уйти, когда щелкнул замок.
ЯИ стояла на пороге - растрепанная, злая, в его огромной футболке(стащила когда-то и не вернула). Смотрела так, будто он таракана на пороге принес.
– О, явился, – протянула она, скрестив руки на груди. – А где твоя кукла? Завалил уже и пришел отчитаться? –
– Завалил, – кивнул он, проходя внутрь без приглашения. – Скучная была. –
– Скучная? – она хмыкнула, закрывая дверь.
– А ты у нас, значит, эксперт по скуке? Самый интересный мужчина на районе? Да от тебя самого тошнит быстрее, чем от вида дохлой крысы. –
– Приятно слышать, – усмехнулся он, плюхаясь на диван. – А я думал, ты по мне скучала. –
– Скучала? – она рассмеялась ему в лицо. – Я по чуме скучаю больше, чем по тебе. Ты для меня как геморрой - вроде мелочь, а достаешь знатно. –
– А чего тогда открыла? –
– А чего ты ломился, как медведь в берлогу? – она плюхнулась в кресло напротив, закинула ногу на ногу. – Думала, если не открою - ты дверь вынесешь. А мне потом чини. У меня денег на твои идиотские выходки нет. –
– Я бы починил. –
– О, какой благородный, – она закатила глаза. – Прямо рыцарь без страха и упрека. Только вот страх у тебя есть. И упрека на тебя нет. –
– Это какой страх? –
– А такой, – она подалась вперед. – Боишься сам себе признать, что без меня - как без рук. Что все твои куклы - просто дырку в паршивой душе заткнуть, а думаешь ты только об одной. –
– О ком это? –
– Обо мне, придурок, – усмехнулась она. – Не строй из себя дурачка. У тебя на лбу написано: «ЯИ, помоги, я без тебя сдохну». –
– Ничего у меня не написано. –
– Написано-написано, – она откинулась на спинку. – Только почерк кривой, как и ты сам. –
Он посмотрел на неё. На её наглую рожу, на её черные глаза, на её губы, которые только что его поливали, а он готов был их целовать.
– Ты невыносима, – выдохнул он.
– А ты неизлечим, – парировала она. – Иди лечись. К психиатру. Или к ветеринару. Куда таких, как ты, отправляют? –
– К тебе отправляют, – ответил он.
– Ко мне? – она фыркнула. – Я не лечу, а калечу. –
– Знаю. За это и люб.. – он осекся.
– Что? – прищурилась она. – Лю? Лю что? Лютики-цветочки? Договаривай, не стесняйся. –
– Ничего, – отрезал он. – Не дождешься. –
– И не надо, – усмехнулась она. – Я от твоих признаний в обморок упаду. А у меня пол холодный, не хочу головой биться. –
– Упадешь - поймаю. –
– Руки коротки, – отмахнулась она. – Ты сначала до меня дотянись, когда я падать буду. А то промахнешься - и я об пол, а ты потом локти кусать будешь. –
– Я никогда не промахиваюсь. –
– Ври больше, – она встала и подошла к нему. – Ты всю жизнь промахиваешься, Рейх. Не по тем целям стреляешь, не тех целуешь, не ту жизнь живешь. –
– А какую надо? –
– Не знаю, – она нависла над ним, уперлась руками в диван по бокам от него. – Может, такую, где ты не боишься самого себя? Своей настоящей сущности? –
Он смотрел на неё снизу вверх. На её бездонные глаза. На её прикушенные губы. Ощущал её частое, неровное дыхание.
– ЯИ, – позвал он тихо.
– Чего? –
–Ты.. –
– Что я? – она наклонилась ниже, почти касаясь губами его губ. – Скажи. Скажи, что ты сейчас думаешь. –
– Думаю, что ты - последняя тварь, которую я хотел бы видеть. –
– А кого бы хотел? Ту арийку? Так она, наверное, уже плачет где-нибудь в подушку. Иди, утешь. –
– Не хочу. –
– А чего хочешь? –
– Тебя, – выдохнул он.
– Мечтай, – отрезала она, но с места не сдвинулась.
– А если не мечтаю? –
– Тогда проваливай. –
– Не провалюсь. –
– А я сказала проваливай. –
– А я сказал - нет. –
Они смотрели друг на друга. Между ними миллиметр. Запах её волос, её дыхание, её губы.
– Знаешь, что? – прошептала она. – Если ты сейчас меня поцелуешь, я тебе голову оторву. –
– А если нет? –
– Тогда тем более оторву. –
Он издал смешок и потянулся к ней..
Рванулся без мысли, без плана, на одном зверином чутье. Поймал за затылок, вцепился в волосы, припечатал к себе так, что она охнула ему в рот. Её горячие, прикушенные секунду назад в очередной колкости губы раскрылись не сразу. Сопротивлялась. Куснула в ответ - зло, всерьез, на вкус железо. Он только сильнее сжал пальцы, зарываясь глубже в её волосы, дернул голову назад, открывая шею, и снова впился в рот, не давая вывернуться, не давая сбежать.
Она глухо зарычала горлом и вдруг сдалась. Вцепилась руками в его куртку, смяла ткань, притягивая ближе, хотя ближе уже некуда. Её ногти - сквозь рубашку, по спине, царапая до жжения. Её язык - наглый, требовательный, ведущий, хоть он и думал, что ведет сам.
Она пахла табаком и мятой, и чем-то еще - острым, сбивающим с толку, отчего внутри всё переворачивалось и падало куда-то вниз.
Рейх застонал, выдохнул ей в губы всю злость последних дней, всю эту дурацкую тоску, всю неловкость с немкой, которая и не девушка вовсе, а так - картинка. ЯИ ответила тихим, гортанным звуком, от которого у него по позвоночнику пробежали мурашки.
Одна её рука перестала комкать куртку, скользнула вверх, обхватила его за шею, поглаживая большим пальцем край челюсти. Другая всё еще вцепилась мертвой хваткой, будто боялась, что он исчезнет.
Рейх навалился, заваливая её на диван - медленно, тяжело, не разрывая поцелуя. Она подалась назад, увлекая его за собой, и он накрыл её сверху, чувствуя каждую чертову косточку, каждый выдох, каждую дрожь, которую она пыталась скрыть.
Её ладони забрались под куртку, стащили её с плеч. Он перехватил её запястья, прижал к дивану по бокам от её головы, на секунду оторвался от губ, чтобы посмотреть в глаза.
Злые, настолько черные, что не видно зрачков, с вызовом, с голодом. Она дышала часто, рвано, губы припухли, на нижней капелька крови.
– Доволен? – выдохнула она.
Вместо ответа он снова поцеловал. Медленнее, глубже, уже не кусая - пробуя на вкус. Она выгнулась под ним, царапнула пятками по полу, выдыхая его имя куда-то в скулу.
Поцелуй оборвался так же резко, как и начался.
ЯИ врезала ему со всей дури, по лицу, так что в глазах вспыхнуло белым. Оттолкнула, вывернулась, отскочила к стене, тяжело дыша.
– Совсем охренел? – прошипела она, вытирая нубы тыльной стороной ладони. Размазала кровь - его или свою, уже не разобрать. – Я тебе что, подстилка? Пришел от своих немецких дур, облизнулся и думаешь, я рада? –
– Ты ответила, – выдохнул он, потирая щеку.
– А ты думал, не отвечу? – усмехнулась она. – Я вообще много чему отвечаю, только это ничего не значит. –
– Значит. –
– Нихрена не значит. Ты для меня - как заноза в заднице. Фигня, но раздражает, вытащить - и забуду. –
– Не забудешь. –
– А это уже мои проблемы, – она отошла к окну, смотрела в темноту. – Вали. –
Рейх смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сворачивается в тугой, болезненный узел.
Она стояла у окна - тонкая, острая, чужая. Черные волосы разметались по плечам. Глаза - азиатские, как угли, как сама ночь, как всё, что ему с детства вдалбливали: низшая раса, неполноценная кровь, опасная близость.
Он должен был чувствовать только презрение. Брезгливость. Отвращение.
Вместо этого хотел подойти, обнять, зарыться лицом в её волосы и никогда не выпускать.
И ненавидел их обоих за это.
Её - за то, что она есть. За то, что стоит сейчас и делает вид, что ей плевать, а у самой пальцы дрожат. За то, что от одного её запаха у него дрожат коленки, а от её колкостей - закипает кровь, но не злостью - желанием.
Себя - люто, до тошноты, до горечи на языке.
За то, что хочет её. За то, что готов забыть всё - честь, долг, присягу. - только бы еще раз почувствовать её губы на своих. За то, что сидит сейчас на диване и смотрит на неё, как побитый пес, хотя должен встать и уйти. Обязан встать и уйти.
Чистота арийской крови. Светловолосая девушка, достойная его внимания, его любви, его времени. Честь офицера. Долг перед нацией.
Слова, которые вбивали в него с детства. Которые стали частью его костей, его плоти. Которые сейчас жгли изнутри, потому что каждое из них кричало: она - неправильная. Она - грязная. Она - позор.
А он всё равно сидел и смотрел.
Потому что когда она его целовала - не существовало никаких законов крови. Существовали только её руки в его волосах, её дыхание, её губы, её тело под ним - податливое и одновременное жесткое, отдающееся и сопротивляющееся.
Он хотела её так, как не хотел ни одну правильную девушку. С той первобытной, животной тягой, перед которой все идеалы рассыпаются в пыль.
И ненавидел себя за это.
Потому что понимал: даже если она сейчас обернется, даже если подойдет, даже если снова поцелует - он не сможет отдаться до конца. Где-то глубоко, в самом основании, останется этот чертов стержень: чужая. Не та. Нельзя.
И от этого хотелось выть.
– Ты еще здесь? – не оборачиваясь, спросила она. Голос глухой, усталый.
– Здесь. –
– Я же сказала - вали. –
– Слышал. –
– И? –
– И не уйду. –
Она резко обернулась. В глазах - злость, боль и что-то похожее на отчаяние.
– Чего ты добиваешься, Рейх? Чтобы я тебя пожалела? Чтобы разрешила остаться? Чтобы легла под тебя, пока ты будешь делать вид, что я тебе не противна? –
– Ты не противна. –
– Врешь, – усмехнулась она горько. – Я тебе противна. Я сама себе противна, что с тобой связалась. А ты - тем более. Твои глаза сами говорят: «Не тронь, грязь, испачкаешь».
Она шагнула к нему, ткнула пальцем в грудь - зло, больно.
– Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я слепая? Я каждую секунду вижу, как ты смотришь на меня. Вечная борьба. Хочешь - и брезгуешь. Тянешься - и отдергиваешь. Потому что я для тебя - не та. Не твоего круга. Не твоей крови.–
– ЯИ.. –
– Заткнись, – глаза её горели яростным пламенем. – Ты знаешь, кто я? Я японка. Из древнего рода. Мои предки строили империю, когда твои по деревьям скакали. У нас - культура, честь, традиции. Мы не дураки, какими вы нас рисуете. И я - не грязь под твоими идеальными ногами. –
Она дышала часто, рвано, и в каждом слове была такая выжженная гордость, что у Рейха перехватило горло.
– Я люблю свой народ, – продолжила она тише, но не слабее. – Я горжусь им. Я горжусь своими глазами, своими волосами, своей кожей. Я прекрасна. Я дочь своей нации. И я не потерплю, чтобы какой-то.. –
Она осеклась, сжала губы.
– Чтобы какой-то кто? – спросил он тихо.
– Чтобы ты, – выдохнула она. – Который меня хочет, и одновременно считает грязью. Чтобы ты ко мне прикасался, зная, что где-то там, глубоко, ты думаешь: «Она недостойная». –
– Я не думаю.. –
– Не смей врать! – рявкнула она. – Я вижу! Я каждую чертову минуту вижу! Ты смотришь на меня и вспоминаешь своих. Чистых, правильных арийских девушек. А я чужая и черная. И ты сам себя ненавидишь за то, что хочешь меня. И меня ненавидишь - за то, что я есть. –
Она снова отвернулась к окну, но Рейх видел, как дрожат её плечи.
Рейх замер в шаге от неё. Смотрел на прямую спину, на сжатые кулаки, на то, как она кусает губу, чтобы совсем не расклеиться.
И чувствовал, как внутри всё рвется.
Потому что она права. Во всём права. Каждое её слово - правда. И от этой правды хотелось орать.
– Ты права, – сказал он хрипло. – Во всём права. –
– Знаю. –
– Но я не могу уйти. –
– А я не могу пустить, – она развернулась, посмотрела на него в упор. Глаза гордые. – Потому что я предам себя, если пущу. Предам свой народ. Я не буду унижаться перед тем, кто считает меня ниже себя. –
– Я не считаю.. –
– Считаешь, – перебила она. – Может, не головой. Может, не хочешь. Но внутри - считаешь. Это у вас в крови. И я это чувствую каждой своей клеткой. –
Она подошла к двери, открыла её.
– Уходи, Рейх. –
Он смотрел на неё. На её губы, которые только что его целовали, а сейчас опять проклинали.
И не знал, что ответить.
——————————
Сцена четвертая: защита
Это было на каком-то приеме.
Рейх ненавидел такие мероприятия. Много народу, много фальшивых улыбок, много нужных людей, с которыми надо говорить нужные слова. Он стоял у стола с закусками, делал вид, что изучает ассортимент, и мысленно считал минуты до того момента, когда можно будет свалить.
ЯИ он заметил сразу.
Она была здесь по каким-то своим делам - мелькнула тенью в толпе, и дыхание его остановилось. Она, как всегда, в своем - ни грамма женственности, во всем черном, волосы не собраны в элегантную прическу, были слегка взлохмачены, глаза, которые смотрели на всех с вызовом.
Руки в карманах, спина прямая, взгляд острый. Она не вписывалась в этот парадный парадный зал с хрустальными люстрами и напыщенными рожами. Она была здесь чужая - и гордая этим.
Он сделал вид, что не заметил. Она сделала вид, что его нет. Всё как обычно.
А потом он услышал голос.
Какой-то хлыщ - Рейх знал его в лицо, какой-то мелкий чинуша с пафосной мордой - стоял в кружке таких же и громко вещал. Рейх не вслушивался, пока не уловил знакомое слово.
– ..и куда только смотря? Пускают всяких.. – хлыщ покрутил рукой в воздухе. – непонятно кого. Азиатки уже по нашим приемам шастают. Смотреть противно. Им бы в поле работать, а они - в свет. –
Компания захихикала. Кто-то добавил что-то про грязную кровь и дешевых девок.
Рейх сжал стакан так, что тот чуть не треснул. Стекло больно врезалось в ладонь. Посмотрел в сторону ЯИ.
Она стояла метрах в десяти, у окна. Слышала. Всё слышала - побелевшие скулы не спрятать. Но лицо - ни один мускул не дрогнул. Только глаза стали еще чернее.
Она развернулась и медленно, с грацией хищника, направилась к этой компании.
Рейх видел, как она идет. Как люди расступаются перед ней, сами не понимая почему. Как её ботинки стучат по паркету - четко, в ритме сердца.
– О, а вот и она, – хлыщ заметил её, но даже не подумал заткнуться. – Легка на помине. Девушка, вы, кажется, заблудились? Прием для своих, понимаете ли. Не для узкоглазых, если хотите. –
ЯИ остановилась напротив него. Руки скрещены на груди, взгляд - ноль эмоций. Но Рейх видел, как дрожит край её губ. Не от обиды. От злости.
– Своих, говоришь? – переспросила она ледяным голосом.
– Своих, – ухмыльнулся хлыщ, оглядываясь на дружков в поисках поддержки. – А ты, прости, не тянешь. Ни по крови, ни по роже. –
– А кто тянет? – она приподняла бровь. – Ты, что ли? –
– Я - да, – он расправил плечи. – Я чистокровный ариец, а ты.. –
– А я - кто? – перебила она. – Я - та, у кого мозгов больше, чем у всей твоей семейки за три поколения. Я - та, чьи предки строили империю, пока твои по лесам бегали и желуди жрали. И ты смеешь мне говорить про кровь?–
Хлыщ побагровел.
– Ты.. ты.. – задохнулся он.
– Я - что? – усмехнулась она. – От правды некуда деваться. Слышь, ариец ты недоделанный. У тебя рожа как у обиженной жабы, мозгов - с наперсток, а туда же - рассуждаешь о чистоте. Ты сначала научись человеком быть, а потом про кровь говори. –
– Да как ты смеешь! – взвизгнул он. – Да я.. да тебя.. –
– Что? – она шагнула ближе. – Вышвырнуть прикажешь? Попробуй. Только учти: я просто так не уйду. Я тебе такой скандал закачу, что твоя карьера, - всё, приплыли. А у меня, знаешь ли, связи. Не чета твоим. –
Она улыбнулась оскалом.
Хлыщ оглянулся на дружков. Те молчали, отводили глаза. Один даже отошел в сторону, делая вид, что не знаком.
– Понял? – спросила ЯИ тихо, почти ласково. – Ты тут один. Дружки твои крысы. При первой опасности разбегутся. А я не сбегу. Я в тебя зубами вцеплюсь и не отпущу, пока хребет не хрустнет. –
Она развернулась и пошла прочь. Но на полпути остановилась, обернулась через плечо.
– И ширинку застегни, придурок. Срамно же.–
Хлыщ машинально дернулся вниз. Компания нервно, с облегчением засмеялась. Ширинка была застегнута.
ЯИ ушла, даже не взглянув на Рейха.
А он стоял, сжимая стакан, и смотрел ей вслед. Пальцы побелели на тонком стекле. Внутри закипала глухая, тягучая ярость - на хлыща, на этот зал, на весь порядок вещей, при котором такие твари имеют право открывать рот. И на себя. На то, что стоит здесь, как вкопанный, и ничего не может сделать. Не здесь. Не при всех.
Он допил виски одним глотком, поставил стакан на стол и вышел, ни с кем не прощаясь.
***
Через три дня Рейх нашел того хлыща.
Выследил, как зверь. Узнал его маршруты, привычки, места, где он бывает без охраны. Это было нетрудно - хлыщ оказался человеком предсказуемым: работы, ресторан, девочки, работа.
Рейх ждал его в подворотне, курил одну за другой, хотя не курил уже месяц. Пальцы дрожали - от холода или от злости, он сам не разбирал.
Хлыщ вышел из кабака без четверти двенадцать. Пьяный, довольный, в обнимку с девицей - крашеной блондинкой на каблуках. Рейх смотрел, как они целуются, как она смеется его плоским шуткам, как он лапает её прямо на улице.
Девица села в такси и уехала. Хлыщ, пошатываясь, свернул в темный переулок - короткий путь до парковки.
Рейх двинулся следом. Шаги - бесшумные, в ритм сердцебиения.
Догнал в три прыжка.
– Эй, – окликнул.
Хлыщ обернулся. Пьяные глаза пытались сфокусироваться. Узнал не сразу - лицо Рейха было в тени. А когда узнал - ухмыльнулся.
– О, господин офицер, – протянул он заплетающимся языком. – Какими судьбами? Тоже девочку ищите? Так я могу поделиться, у меня там.. –
Договорить не успел.
Рейх врезал с правой коротко жёстко вложив всю злость последних дней. Кулак вошёл в челюсть с мокрым хрустом. Хлыщ отлетел к стене, сполз по кирпичам, зажимая лицо руками. Из разбитой губы хлынула кровь.
– Вы.. – просипел он, пытаясь встать. – Вы в своем уме? Я на вас в гестапо.. –
Рейх пнул его под дых - без замаха, коротко, профессионально. Хлыщ согнулся, выхаркивая воздух и остатки ужина.
– В гестапо? – переспросил Рейх спокойно. – Валяй. Только учти: я сам оттуда. И у меня там связи. А у тебя - никого. Ты даже своей компании не нужен. Крысы, сам знаешь. –
Он наклонился, схватил хлыща за воротник, приподнял над землей. Тот болтался в его руках, как тряпичная кукла, и пахло от него перегаром и дешевыми духами.
– За что? – прохрипел хлыщ. – Я вам ничего не сделал! –
– А это не за то, что сделал, – усмехнулся Рейх. – Это за то, что сказать мог. У тебя язык, как помело, треплется где попало. А слова имеют свойство доходить до нужных ушей. –
– Какие слова? Я ничего.. –
– На приёме, – перебил Рейх. – Ты много говорил. О том, какие все вокруг неправильные. О том, кто достоин, а кто нет. О чистоте крови рассуждал, если память не изменяет. –
Хлыщ замер. В глазах метнулся страх.
– Я.. я не про вас.. –
– А про кого? – Рейх прищурился. – Просто так языком трепать - это одно. А когда твои слова доходят до людей, которые решают судьбы.. это другое. Ты думаешь, ты один такой умный? Думаешь, за тобой не следят? –
– Следят? – хлыщ побледнел. – Кто? –
– Те, кому надо. Ты задолжал, урод. Задолжал за каждый поганый звук, который из твоей глотки вылетел. А я - коллектор. Понял? –
– Понял, – закивал хлыщ. – Всё понял. Я больше не буду. Я молчать буду. –
– Молчать? – Рейх покачал головой. – Мало. Молчать - это ты и так умеешь? Ты должен научиться думать, прежде чем рот открывать.–
Он размахнулся и врезал ещё раз - по скуле, снова отправляя хлыща на землю.
Тот лежал в грязи, скукожившись, закрывая голову руками, и мелко дрожал.
– Запомни этот вечер, – Сказал Рейх, вытирая разбитые костяшки о штанину. – Запомни, как пахнет земля, когда ты мордой в ней лежишь. И каждый раз, когда захочешь открыть рот, вспоминай этот запах. –
Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.
На душе было мерзко. И пусто. И хорошо - той особенной, злой радостью, когда справедливость торжествует, а справедливость эта - кулаками.
***
Они встретились через неделю.
Случайно. Как всегда.
Рейх возвращался с дежурства - уставший, злой, хотел только одного: рухнуть в подушку и забыть про этот день. Но ноги сами принесли его в тот двор, где они однажды уже стояли.
ЯИ была там.
Сидела на скамейке, смотрела в темноту. Волосы разметались по плечам, в свете фонаря блестели, как вороново крыло. Она куталась в свою кожаную куртку - ночи уже стали холодными, а она всё ходила в этом своем, легком.
Увидела его - и даже не удивилась.
– О, явился, – усмехнулась она хрипло. – А я уж думала, ты там, с девками своими. –
– Не с ними, – буркнул он, садясь рядом. Скамейка скрипнула под его весом.
– А с кем? –
– Ни с кем. Работал. –
– Работал, – повторила она. – Много работаешь. Прямо образцовый ариец. Трудоголик. –
– Не начинай. –
– А что начинать? Я ж ничего, – она усмехнулась, но в глазах не было веселья. – Я просто констатирую факты. –
Он молчал. Смотрел, как она смотрит в небо. Как пальцы сжимают край скамейки - чуть сильнее, чем нужно. Как ветер треплет её волосы, и она откидывает их резким движением, будто они её раздражают.
– Слушай, – вдруг сказала она, не глядя на него. – А того урода, с приема, кто-то отделал. Сильно. –
– Да? – Рейх постарался, чтобы голос звучал ровно. – Не слышал. –
– Врешь, – спокойно сказала она. – Об этом все говорят. У него челюсть сломана, ребра треснули. Говорят, неделю в себя прийти не мог. Лежит теперь в больнице, строчит заявления, но никто не берет. –
– Почему? –
– А потому что темная история, – она повела плечом. – Он сам не помнит, кто его. Вроде как за ним должок был. За длинный язык. –
Рейх промолчал.
ЯИ повернула голову, посмотрела на него в упор. Взгляд - рентген.
– Рейх. –
– Что? –
– Покажи руки. –
– Зачем? –
– Покажи, – она схватила его за запястье, развернула ладонью вниз. Провела пальцем по костяшкам - там, где ссадины уже почти зажили, но следы остались. Белые полоски свежей кожи на сгибах.
Помолчала.
– Красиво, – усмехнулась она. – Прямо как у боксера после боя. –
– Поранился. –
– Где? –
– На работе. –
– На работе, – повторила она. – А работа у тебя, значит, теперь - стены бить? –
– Всякое бывает. –
– Всякое, – кивнула она. – Только вот стены обычно бьют, когда злятся на кого-то конкретного. Или когда защищают кого-то. –
– Ты о чем? –
– Я о том, – она отпустила его руку, откинулась на спинку скамейки, – что ты врешь плохо, Рейх. У тебя на лице всё написано. –
– Ничего у меня не написано. –
– Написано, – снова издала смешок она. – Крупными буквами: «Я отмудохал того урода». –
Он молчал. Долго. Потом вздохнул.
– Допустим. И что? –
– А ничего, – она пожала плечами. – Просто интересно: какого хрена ты лезешь не в свои дела? –
– Он меня достал. –
– Чем? –
– Трепался много. На приёме. Про всех подряд. Про чистоту крови. Про то, кто достоин, а кто нет. –
– И ты решил его проучить? – она прищурилась. – Лично. В темном переулке. Как бандит. –
– А что мне, в гестапо на него заявление писать? – усмехнулся он. – Чтобы они там разбирались, кто что сказал? Чтобы он отделался штрафом и дальше трепался? –
– И поэтому ты сам? –
– Поэтому. –
Она смотрела на него долго. Очень долго. В глазах - смесь недоверия, удивления и чего-то еще. Чего-то, что она ни за что не назовет вслух.
– Значит, ты его отхреначил, – сказала она наконец. –
– Отхреначил. –
– Не за меня? –
– Не за тебя. –
– А за что? –
– За дело, – отрезал он. – Такие, как он, должны получать по морде. Чтобы знали, что слова имеют вес. И последствия. –
– Красиво говоришь. Прямо как в книжках. –
– В каких книжках? –
– В умных, – она съежилась от холода сильнее. – Только я тебе не верю. –
– Твоё право. –
– Моё, – кивнула она. – Но спасибо. –
– За что? –
– За то, что избил. Хоть и не за меня. –
– Не за что. –
– Нет, серьезно, – она встала, подошла к нему вплотную. Нависла, глядя сверху вниз. – Я знаю, что ты избил его за меня. И знаю, что ты никогда не признаешься. Потому что гордый. И потому что боишься, что кто-то узнает про нас. –
– Нет никаких «нас», – буркнул он.
– Вот именно, – она горько улыбнулась. – Нет. –
Пауза.
– Ладно, каланча. Не хочешь говорить - не говори, я не настаиваю. –
Он посмотрел на неё. В свете фонаря её лицо казалось вырезанным из тени - острые скулы, темные глаза, резкая линия губ.
– Ты голодный? – вдруг спросила она.
– Что? –
– Голодный, спрашиваю, – она ткнула его пальцем в лоб. – Целый день на работе и, скорее всего, думал обо мне - небось, ничего не ел.–
– Не ел, – признался он.
– А я есть хочу, – она отошла, отряхнула куртку. – Пошли пожрем. –
– Куда? –
– А какая разница? – она фыркнула. – Тут рядом есть одно место. Ночное. Дешевое, но вкусное. Хозяин - мой, своих не обижает. –
Рейх смотрел на неё снизу вверх. На руку, которую она ему протянула. На вызов в глазах.
– Ты чего застыл? Боишься, что отравлю? Не бойся, я сегодня добрая. Яд экономлю. –
Он не выдержал - усмехнулся. Коротко, хрипло.
– Ты невыносима. –
– А ты голодный, – парировала она. – Вставай давай. А то я одна уйду, и будешь тут сидеть, слюни пускать. –
Он встал, она пихнула его в плечо.
– Пошли. Только учти: платишь ты. Я тебя приглашаю, но платишь ты. Потому что у меня денег нет, а у таких, как ты, всегда есть.–
– У таких, как я? –
– У работяг, которые морды всем набивают. Им за это платят. –
ЯИ засмеялась - звонко, зло, и в этом смехе было столько жизни, что у Рейха перехватило горло.
Они пошли рядом. Она толкнула его плечом. Он толкнул в ответ. Она замахнулась - он увернулся. Она догнала, стукнула по спине.
– Не бегай, – хихикнула она.
– Я не бегаю. Я уворачиваюсь. –
– От меня не уворачиваются. –
– А если попробовать? –
– Попробуй, – она хищно улыбнулась. – Потом локти кусать будешь. –
Он только едва слышно рассмеялся.
– Ладно, – сказала она тише. – Пошли, каланча. Накормлю. А там видно будет. –
***
Сцена пятая: больница
Грипп косил всех подряд. ЯИ, которая никогда не болела, слегла с температурой под сорок. Организм, заморенный вечным недосыпом, нервотрепкой и отвратительным питанием, сдался за два дня.
Она лежала в обычной палате на троих, но соседки, две пожилые женщины, жалостливо вздыхая, попросили перегородку. Потому что «девочка вся горит и стонет во сне».
Она не стонала. Она сквозь зубы материла Рейха, который уже третьи сутки не появлялся, хотя она, естественно, ему ничего не сообщала. Откуда ему знать?
***
В коридоре больницы было тихо. Только где-то в конце этажа гремела посудой ночная смена, готовясь к обходу. Рейх стоял у окна, смотрел на темный больничный двор и мял в руках букет - идиотские розы, красные, пафосные, с дурацкой блестящей оберткой. Самые пошлые, какие только нашел в ларьке у входа. Он специально такие выбрал. Знал, что она их ненавидит.
Медсестра, полноватая женщина лет сорока с усталыми глазами и вечно озабоченным лицом, вышла из ординаторской и сразу заметила его. Высокий, светловолосый, в дорогом пальто - не из простых, сразу видно. Стоит, мнется, в палату не заходит. Что за человек?
– Вы к кому? – спросила она, подходя.
Он обернулся. Лицо красивое, но какое-то.. тяжелое. Непроницаемое. Такие лица бывают у людей, которые привыкли командовать или которые сами себя загнали в угол.
– К Японской Империи, – сказал он коротко. Голос низкий, без эмоций. – В триста седьмую. –
– А, к нашей японочке, – медсестра кивнула.
– Тяжело болеет, но молодец, не жалуется. Только ночью бредит иногда. Вы кто ей будете? Друг? Жених? –
Он дернул щекой. Чуть заметно, но она уловила. Что-то не то сказала.
– Знакомый, – отрезал он. – Проведать зашел. –
– Знакомый, значит, – протянула медсестра, с сомнением оглядывая его с ног до головы. – Ну пойдемте, провожу. Только тихо, она спит вроде. –
Она провела его по коридору, а в голове уже крутились мысли. Знакомый, как же. Такие знакомые просто так в больницу не ходят. Вон, цветы принес - дорогие, между прочим. И лицо.. не просто знакомый, он не просто.
У триста седьмой она остановилась, приоткрыла дверь, заглянула.
– Не спит, – шепнула она. – Заходите. –
И ушла, но недалеко. Встала у поста, делая вид, что заполняет бумаги, а сама краем глаза следила за дверью. Любопытно же. Мало ли что.
***
ЯИ не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок. Увидела его в дверях - и лицо её исказилось в привычной гримасе, хотя внутри что-то ёкнуло.
– Явился - не запылился, – прохрипела она осипшим голосом. – Цветы хоть принес? –
Он подошел, молча сунул букет ей в руки. Красные розы, пафосные, дебильные. Она уставилась на них, потом на него. Глаза сузились.
– Ты охренел? – голос зазвенел от злости, даже сквозь хрипоту. – Серьезно? Розы? Ты знаешь, что я их ненавижу. Ты специально, да? Решил, раз уж я тут валяюсь, добить меня окончательно? Чтоб я подохла от разрыва сердца прямо в этой койке? –
– Нравятся же кому-то, – пожал он плечом, но в глазах мелькнуло что-то похожее на довольную усмешку. – Я думал, что ты обрадуешься. Проявил, так сказать, человеческое участие. –
– Человеческое? – она закашлялась, но нашла в себе силы продолжить. – Ты и слово-то это по буквам с трудом складываешь. И где ты вообще взял это убожество? В морге спер? Из венка на похоронах выдернул? –
– В ларьке у входа, – спокойно ответил он, присаживаясь на стул. – Сказал: «Дайте самые дорогие». Продавщица сказала - розы. Я не спорю с профессионалами. –
– С профессионалами, – передразнила она. – Твоя продавщица, наверное, последний раз розы в двадцатом году видела. Они же дохлые! Глянь, они уже вянуть начали, пока ты их через коридор нес. –
– Живые, – он взял букет, понюхал для убедительности и скривился. – Пахнут. –
– Пахнут? – ЯИ выхватила у него цветы, сунула нос и зашлась в новом приступе кашля. – Там одеколоном разит за версту! Ты их что, полил, чтобы веселее были? –
– Я? – он изобразил оскорбленную невинность. – Я просто нес. Это они сами. Может, это такой сорт? «Вечерний Берлин»?–
– Скорее, «Утренний морг», – она швырнула розы на тумбочку. – Забери. Выкинь. Сожги. Отдай своей лошади, если у тебя есть лошадь. Хотя лошадь, наверное, умнее - жрать не станет. –
– У меня нет лошади, – заметил он.
– Ах, прости, забыла. Ты же предпочитаешь арийских кукол. Они розы любят. Особенно если так, с блестящей бумажкой. –
Он промолчал. Посмотрел на неё. Потом перевел взгляд на капельницу, на её бледное лицо, на синяки под глазами.
– Плохо выглядишь, – сказал он наконец.
– Спасибо, милый, – оскалилась она. – Я тоже рада тебя видеть. Ты, как всегда, сама нежность. Может, тебе зеркало принести? Посмотришь на себя - и сразу полегчает. У меня температура упадет градусов на пять, когда ты уйдешь. –
– Не уйду, – он взял стул, придвинул его поближе к кровати.
– А должен, – она попыталась отвернуться, но сил не хватило даже на это. – У тебя там, небось, дела. Парады, марши, расовые совещания. Чистота крови, всё такое. –
– Сегодня выходной, – коротко ответил он.
– О, выходной! – оживилась она. – И ты решил потратить его на меня? Какая честь. А почему не в публичном доме? Или у тебя там абонемент на будни? –
– Там скучно, – он смотрел на неё в упор. – Не с кем поспорить. –
– Со мной, значит, интересно спорить, пока я тут подыхаю? – её голос сорвался на хрип. – Ну ты и сволочь. –
Он ничего не ответил. Просто взял её руку - ту, что лежала поверх одеяла, с капельницей. Взял осторожно, стараясь не задеть иглу. Просто сжал в своей ладони.
Она дернулась, как от удара током.
– Руки убрал, – прошипела она, пытаясь вырвать кисть. – Ты вообще соображаешь, что делаешь? А если медсестра зайдет? Скажешь - пульс проверял? –
– Скажу - так и было, – он не убрал. Сильнее сжал пальцы, не давая вырваться.
– Ага, – она закатила глаза. – Пульс на левой руке, пока правая свободно лежит. Отличная легенда. Тебя в разведку не брали? –
– Я больше по другой части, – усмехнулся он.
– По гестаповской, я знаю, – она дернула рукой еще раз, безуспешно. – Там тоже пульс проверяете? Особо настойчивым? –
– Там по-другому, – он провел большим пальцем по её костяшкам. – Ты бы не понравилась моим коллегам. –
– Еще бы, – фыркнула она. – Я же не той масти. Глаза узкие, кровь жидкая.. как там у вас? «Недочеловек»? –
– Заткнись, – сказал он тихо, но весомо.
– А то что? – она приподняла бровь, насколько хватило сил. – Ударишь больную? Воспитательную профилактику в палате устроишь? Вали уже, а? Надоел. –
Он не ушел. Смотрел на неё. В его глазах: боль, вина, отчаяние и эта чертова нежность, от которой сердце у неё пропускало удары.
– Ты чего смотришь? – она отвела взгляд первой. – Изыди. Дай спокойно сдохнуть. –
– Не сдохнешь, – сказал он. – Крепкая. –
– С чего ты взял? – –
– Я бы почувствовал, – сказал он и сам, кажется, удивился своим словам.
Она замерла на секунду. Потом хрипло рассмеялась.
– Слушай, ты это своим куклам рассказывай. «Я бы почувствовал». Дар у тебя такой, да? Экстрасенсорика арийская? Почувствовал он.. А чего же ты не почувствовал, что мне здесь одной хреново, а? Три дня. Три дня, между прочим. Я уже успела передумать, что в гробу красивее буду, чем в жизни. –
– Ты не сообщала, – он сжал челюсти.
– А должен был почувствовать! – рявкнула она и тут же зашлась кашлем. – Ты ж у нас сверхчеловек! Вот и чувствуй! А не через три дня появляться с дохлыми розами! –
Он молчал. Только гладил большим пальцем её костяшки, сжимал ладонь.
Она замолчала. Сделала еще одну попытку вырвать руку - бесполезно. Тогда она просто отвернулась к стене, оставив ему свою ладонь. Плечо её мелко дрожало.
– Не плачь, – сказал он.
– Я не плачу, – донеслось глухо. – У меня температура. Трясет. –
– Ага. –
– Иди ты. –
Он сидел молча. Смотрел на её затылок, на тонкую шею, на то, как вздрагивают лопатки под больничной рубашкой.
– Мандарины хочешь? – спросил он вдруг.
– Что? – она дернулась, повернула голову. – Ты с дуба рухнул? Какие мандарины? У меня горло болит, я глотать не могу. –
– Соки будешь? –
– Откуда у тебя соки? –
– Внизу продают, – он пожал плечами. – Для больных. –
– Для больных, – передразнила она. – Для больных бульон носят. А ты с соками приперся. Розы, соки.. Ты вообще готовился или как? –
– Готовился, – серьезно ответил он. – Думал, что тебе надо. –
– И что надумал? –
– Что тебе ничего не надо, – честно сказал он. – Поэтому купил что было. –
Она уставилась на него. Молчала. Потом уголок её рта дернулся - то ли в усмешке, то ли в попытке улыбнуться.
– Ну ты и кретин, – выдохнула она. – Гениально. Прямо стратегическое мышление. Фюрер бы гордился. –
– Фюреру не докладываю, – отрезал он.
– А кому докладываешь? –
– Тебе, – сказал он и снова сжал её руку. – Докладываю: пришел. Сижу. Мандарины есть. Что еще прикажешь? –
– Прикажу сдохнуть, – буркнула она, но руку не отняла. – Долго ты еще тут сидеть будешь?–
– Пока не прогонишь. –
– А если прогоню? –
– Уйду. –
– Иди. –
Он не пошевелился.
– Я сказала - иди. –
Молчание.
– Глухой, что ли? –
– Нет. –
– Тогда вали. –
– Не хочу. –
– А кто тебя спрашивает, хочешь ты или нет?
– Ты спросила: «Долго будешь сидеть?». Я ответил: «Пока не прогонишь». Ты сказала: «Иди». Я решил, что это не считается. –
– Это почему еще? –
– Потому что ты всегда говоришь «иди», – сказал он спокойно. – Я привык. –
Она замолчала. Долго смотрела на него. Потом отвернулась обратно к стене.
– Дебил, – прошептала она в подушку.
– Слышу, – ответил он.
– И хорошо. –
Так прошел час. Может, больше. За окном стемнело, в коридоре зажгли свет, кто-то ходил, разговаривал, гремел посудой. А они сидели в тишине, и только её прерывистое дыхание нарушало её.
Потом она задремала. Он сидел еще немного, глядя, как ровно поднимается и опускается одеяло на её груди. Потом осторожно отпустил руку. Встал. Постоял. Поправил край одеяла. Перевел взгляд на дурацкие розы. Усмехнулся. Достал из кармана сложенных листок, написал несколько слов, сунул под вазу. И тихо вышел.
***
Медсестра за своим постом едва успела сделать вид, что заполняет карты. Когда высокая фигура в пальто появилась в коридоре, она подняла голову, сделала самое участливое лицо:
– Ну как она? Проведали? Передать ей что-нибудь? –
Рейх остановился на секунду. Посмотрел на неё так, что у медсестры внутри похолодело. Взгляд тяжелый, колючий.
– Передам сам, – бросил он и пошел к выходу.
Медсестра смотрела ему вслед, пока дверь не захлопнулась. Потом перевела дух. Ну и дела. Красивый, статный, явно не последний человек. А пришел к кому? К этой японочке. Немцы с азиатами - это редкость. Неприлично почти. А он к ней приперся. Сидел там час. Молча. И цветы принес. Дорогие.
Она вздохнула, покачала головой. Всякое в жизни бывает.
Через пять минут она зашла в триста седьмую - проверить капельницу. ЯИ не спала. Лежала, смотрела в стену.
– Очнулись? – засуетилась медсестра, поправляя систему. – А вам тут передачу оставили, на посту. Фрукты, соки. И цветы вон какие красивые, – кивнула она на розы.
ЯИ медленно повернула голову. Посмотрела на медсестру абсолютно пустыми глазами.
– Красивые, – повторила она без выражения. – Вы их заберите. У вас, небось, ваза есть. –
– Как это - заберите? – опешила медсестра. – Это ж вам! –
– Мне они знаете куда? – ЯИ показала взглядом направление. – Так что заберите. Или выкиньте. Мне всё равно. –
– Ну.. странно, – медсестра взяла розы, повертела в руках. – Красивые же. Свежие. –
– Свежие, – согласилась ЯИ. – Как в морге. –
Медсестра хотела что-то сказать, но заметила записку, которая упала с тумбочки. Подняла, протянула ЯИ.
– Это, наверное, вам. –
ЯИ взяла. Развернула. Прочитала. Лицо её не изменилось.
– Передачу всю заберите, – сказала она, пряча записку под подушку. – Соки, фрукты. Мне нельзя. Горло. –
– А.. тот мужчина.. – медсестра запнулась, но любопытство пересилило. – Он кто вам будет?–
– А вам зачем? –
– Да нет, ничего.. Профессиональное.. Близкие, знакомые, друзья.. Нам знать надо.–
– Не надо вам знать, – отрезала ЯИ. – Человек пришел - и ладно. –
Медсестра поняла, что больше ничего не вытянет. Поправила одеяло, проверила капельницу и вышла, мысленно пожав плечами.
***
ЯИ осталась одна. Достала записку из-под подушки. Развернула. Там было написано резким, угловатым почерком:
«Розы выкинь. Завтра принесу нормальные. Мандарины в тумбочку положил. Терпи. Приду вечером».
Она смяла записку, потом разгладила. Прочитала еще раз. Усмехнулась. Сунула обратно под подушку.
Завтра, значит. Вечером. Нормальные цветы принесет. Интересно, какие он считает нормальными? Кактус? Веник?
Она повернулась на бок, насколько позволила капельница, и увидела на тумбочке мандарины. Целый пакет. Оранжевые, яркие, как маленькие солнца.
– Идиот, – прошептала она. – Мандарины в январе. Спятил совсем. –
Она взяла один. Понюхала. Запах был такой.. настоящий. Не больничный.
Она отложила мандарин, закрыла глаза. Руку, которую он держал, она спрятала под одеяло и прижала к себе.
Придет завтра. Ну-ну. Посмотрим, что за цветы притащит. Если опять розы - убьет. Прямо в палате. Пусть потом его коллеги разбираются.
Она уснула с этой мыслью. И впервые за четыре дня - без снов.
***
Медсестра, проходя мимо триста седьмой через полчаса, заглянула в глазок. Больная спала. Лицо спокойное, даже румянец какой-то появился.
– «И чего она на него так набросилась? – подумала медсестра. – Красивый мужчина, ухаживает.. Может, просто характер такой? Или любовь у них? Бывает же..» –
Она пошла дальше, унося в руках дурацкие розы, которые так и не решилась выкинуть - поставила в ординаторской, в банку.
Красивые всё-таки. Пахнут хорошо. Одеколоном, правда, но ничего.
А эти двое.. Пусть сами разбираются.
——————————
Сцена шестая: прощание(не навсегда)
Вокзал плевался паром и матом. Паровоз «Императорский» - черная туша, лоснящаяся маслом, - пыхтел у платформы, как сытый дракон с несварением.
Носильщики шныряли, пассажиры первого класса толкались локтями, создавая видимость собственной важности. Какой-то карапуз орал так, будто ему режут что-то жизненно важное, папаша орал в ответ, где-то играл бравурный марш - бодрый, как идиот на параде, которому в сапог насыпали битого стекла.
ЯИ стояла у своего вагона и смотрела на это столпотворение с выражением лица «Господи, за что мне это всё и можно уже под поезд или рано?»
В руке билет. В другой - маленький чемодан, потертый, но крепкий. Всё её имущество. Она могла бы взять больше, заказать отдельное купе, шампанского и носильщиков с белыми перчатками. Император раскошелился, советники заламывали руки: «Ваще Императорское Высочество, ну неприлично же! Вы хоть платье наденьте!»
Она послала их всех с их советами по одному адресу, который в приличном обществе не произносят, и упаковала чемодан сама. Потому что из их парадного дерьма ей было нужно только одно.
Он стоял в тени колонны уже полчаса.
Думал, она не видит. Она видела. Она всегда его видела, даже когда не смотрела. Высокий, в штатском пальто, но выправка всё равно торчит, как кость в горле. Стоит, руки в карманах, физиономия - кирпичом. Ждет, когда она подойдет.
Она не подходила. Пусть помучается. И вообще, кто он такой, чтобы она к нему бегала? Так, каланча, от которой одни проблемы.
Народ суетился, а эти двое играли в гляделки через платформу. Она - в вечной кожаной куртке, с волосами, растрепанными ветром, с рожей, которая яснее всяких слов говорила: «Не подходи - убью». Он - серый, как стена концлагеря, и такой же непроницаемый.
Наконец она не выдержала. Закатила глаза, подхватила чемодан и поплелась к нему. Чемодан был тяжелый, но она скорее сдохла бы, чем показала это.
– Приперся, – констатировала она, останавливаясь в шаге. – А я думала, ты там, на работе, бумажки важные перебираешь. Или арийских кобыл тискаешь. Смотрю, выходной у вас, господ офицеров? –
– Отпросился, – буркнул он.
– О, какие мы важные, – она оскалилась. – Прямо образцово-показательный экземпляр. Интересно, что ты сказал? «Мне надо проводить одну японочку, которая живет в трущобах и портит мне карму?» –
– Сказал, что по делам, – даже не улыбнулся. Стоял, смотрел на неё сверху вниз. В глазах - черт пойми что. Тоска? Злость? Судорога?
– По делам, – хмыкнула она. – Ну да, я и есть твое самое главное дело. Недоразумение ты ходячее. –
Он промолчал. Перевел взгляд на поезд, на чемодан, снова на неё. Изучал, как дефектную деталь.
– Долго ехать? – спросил наконец.
– Четыре дня, если не разобьемся, – пожала плечами. – Если разобьемся - дольше. Могу с рельсов сойти, могу в пути помереть от скуки. Вариантов масса, но все так себе. –
– Не помрешь, – отрезал он.
– Это почему еще? –
– Потому что ты как таракан, – буркнул он, глядя в сторону. – Живучая. И морду воротишь так же. –
Она хмыкнула.
– Ладно, каланча, – она грохнула чемодан об землю, уперла руки в бока. – Давай прощаться. А то поезд уйдет, и я останусь здесь, с тобой. А это, знаешь ли, перспектива хуже так себе. –
– Взаимно, – огрызнулся он. – Надеюсь, в Токио тебя задавят тележкой с саке. –
– О, какие мы колючие, – она шагнула ближе, ткнула пальцем ему в грудь. – Прямо кактус, а не мужчина. Ты хоть понимаешь, что меня не будет месяца три? А то и четыре? И ты останешься один на один со своей чистой совестью и грязными мыслями? –
– Понимаю. –
– И что молчишь, как рыба об лед? –
– А что говорить? – он наконец посмотрел на неё в упор, и в глазах мелькнуло что-то живое. – Скажу «скучай» - пошлешь. Скажу «не скучай» - обидишься и скажешь, что я скотина бесчувственная. Скажу «возвращайся» - закатишь лекцию, что я тебе не указ. –
– Прогресс, – прищурилась она. – Начинаешь меня понимать. Еще пара лет таких мучений - и, глядишь, научишься читать мои мысли. Хотя куда тебе, тупому. –
– Твои мысли читать не надо. Они у тебя на лице написаны. Крупными буквами. И матом.–
– И что там сейчас написано? – она приподняла бровь.
– Что ты бесишься, потому что уезжаешь, – сказал он, не моргнув глазом. – Что в глубине души ты боишься, что без тебя я тут буду опять развлекаться с какой-нибудь чистокровной дурой и буду счастлив. И что ты готова меня придушить прямо здесь, чтобы не достался никому. –
– Заткнись, – перебила она, но в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. – Не придумывай за меня мои мысли. У тебя для этого мозгов не хватит. –
– Хватило бы, если б ты не выпила их все своим характером, – парировал он.
Повисла пауза. Вокзал гудел, паровоз пыхтел, где-то заголосили «по вагонам!». А они стояли друг напротив друга и молчали, и в этом молчании было столько всего, что слова были не нужны. Только лишний шум.
– Слушай, – сказала она наконец. – Ты зачем на самом деле пришел? Проводить? Или проверить, что я правда сваливаю и не оставлю тут своих японских шпионов? –
– Проводить, – ответил он
– Зачем? –
– Затем, что я без тебя тут.. – начал он и осекся. Сжал челюсти так, что желваки заходили.
– Что? – прищурилась она, как кошка перед прыжком. – Без меня что? Договаривай. Смелее. Я не кусаюсь, я только предупреждаю. –
– Ничего, – отрезал он, пряча взгляд. – Иди уже. Поезд твой свистит. –
Она посмотрела на поезд. Потом на него. Потом снова на поезд.
– Знаешь, что, Рейх? – сказала она вдруг, и голос её стал тише. – Я сейчас уеду, и ты останешься здесь один. Со своими арийскими куклами, со своей дерьмовой работой, со своей чистотой крови, от которой у тебя уже, наверное, изжога. И будешь делать вид, что тебе очень хорошо. А я буду в Токио делать вид, что мне плевать на тебя и твои закидоны. И мы оба будем врать. –
– Привычно, – усмехнулся он, но усмешка вышла кривая.
– Привычно, – согласилась она. – Но тошно до рвоты. –
Они помолчали.
– Ответь на один вопрос, – сказала она, глядя ему в глаза. – Только без вранья. Если соврешь, я это почувствую и вернусь, чтобы вырвать твой лживый язык. –
– Спрашивай. –
– Ты рад, что я уезжаю? –
Он посмотрел на неё. Долго. Очень долго. Так, что у неё внутри всё сжалось в тугой узел, а сердце заколотилось где-то в горле.
– Нет, – сказал он.
У неё отлегло. И сразу захотелось треснуть его чем-нибудь тяжелым.
– Врешь, – на всякий случай брякнула она.
– Не вру, – ответил он.
– Докажи. –
– Как? – он усмехнулся. – Написать расписку кровью? Так ты мне всю её высосала. –
Она оглянулась. Платформа на секунду опустела - носильщики ушли, пассажиры загрузились, музыка стихла. Только пар шипел где-то внизу, да ветер гонял окурки и прочий мусор.
– Поцелуй, – сказала она. – Быстро. Пока никто не видит. И без соплей, по-взрослому. –
Он дернулся. Метнул взгляд по сторонам - налево, направо, за спину.
– Ты в своем уме? – прошипел он. – Здесь же эти.. – он не договорил, но она поняла. Свои. Чужие. Те, кто доложит.
– Здесь никого, – отрезала она. – Быстро, я сказала. Или ты трусишь? Так и скажи: «ЯИ, я трус, боюсь, что увидят, как я целую узкоглазую». –
Это сработало. Он всегда был гордым идиотом. Идиотизм с раздутым чувством собственного достоинства.
Он схватил её за за плечи - грубо, намертво, пальцы впились даже через кожанку. Рванул к себе, и она ударилась грудью о его грудь, глухо, без нежности. Доля секунды - и его рот на её рте. Без сантиментов, без проб, просто вмял свои губы в её, как печать. Жестко, почти зло - поцелуй человека, который крадет, а не берет. Горячее дыхание обожгло ей щеку, пахнуло табаком и чем-то горьким.
Она не осталась в долгу. Ответила тем же - коротко, хлестко, будто пощечину дала. Но на прощание, в тот миг, когда он уже хотел оторваться, она сомкнула зубы на его губе. Прикусила, прижала, провела зубами, как ножом по горлу, и отпустила, когда во рту стало солоно от металла.
– Ай, твою мать! – он отскочил, схватился за рот, посмотрел на пальцы - красные. – Ты что, бешеная? –
– А ты думал, я сюсюкаться буду? – усмехнулась она, вытирая губы. – Спасибо, каланча. Буду вспоминать в дороге твою кислую мину. –
Она подхватила чемодан и, не оборачиваясь, направилась к вагону. Не оборачиваясь. Потому что если обернется - велик шанс пустить слезу, а этого нельзя. Ни за что. Ни перед ним.
Он смотрел ей вслед. Видел, как она взбирается по ступенькам, пыхтя от злости и тяжести чемодана, как пинает дверь тамбура, как исчезает внутри.
И только когда поезд дернулся, тронулся, пополз вдоль платформы, он заметил, что она сунула ему что-то в карман пальто.
Когда? Он не почувствовал. Когда целовала? Когда отстранялась? Сука мелкая. Вечно она так.
Он запустил руку в карман. Нащупал сложенный листок. Развернул дрожащими пальцами.
Почерк острый, летящий, с наклоном в пропасть, буквы как занозы:
«Не смей без меня подохнуть, придурок. Я вернусь и лично добью, если что. Ешь хорошо. Вспоминай иногда, если память не отшибло. Буду писать, но ты лучше не отвечай - могут увидеть твои же ироды. Терпи.
Твоя стерва, хоть ты и мудак редкостный.»
Он перечитал три раза. Потом еще два. Потом сложил, спрятал во внутренний карман - ближе к сердцу, хотя сам бы никогда в этом не признался.
Поезд набирал ход. Уже последние вагоны проплывали мимо.
И вдруг Рейх сорвался с места.
Он не знал, зачем. Просто ноги сами понесли вдоль платформы, потом по перрону, потом по шпалам, рискуя споткнуться и расшибиться об рельсы. Пальто развевалось, ветер хлестал по лицу, люди шарахались, кто-то орал вслед, но ему было плевать.
Он бежал за поездом. Как последний идиот. Как герой дешевой мелодрамы. Как влюбленный дурак, у которого снесло крышу.
– ЯИ! – заорал он.
Поезд уходил. Вагоны мелькали, сливаясь в черную ленту.
– ЯИ, мать твою! –
Она услышала.
Высунулась из окна - волосы разметались по ветру, глаза горят.
– Ты чего, ненормальный? – заорала она в ответ. – Убьешься, дебил! –
– Не дождешься! – заорал он, не сбавляя скорости.
– Идиот! –
– Сама такая! –
– Возвращайся, придурок! –
– Сама возвращайся! –
– Я через три месяца! –
– Я посчитаю! –
– С ума сошел?! –
– С тобой сошел, куда ж я денусь! –
Она засмеялась - звонко, ветрено, счастливо. Высунулась еще дальше, махнула рукой.
– Ненавижу тебя! – крикнула она.
Он споткнулся о шпалу, чуть не упал, но устоял, запыхавшийся, красный, с окровавленной губой.
– Я тебя тоже! – заорал он в ответ.
Поезд ушел за поворот. Скрылся. Только дым остался, да ветер.
Рейх стоял посреди путей, тяжело дыша, и смотрел вслед. Пальто в пыли, волосы дыбом, губа разбита - она всё-таки прокусила, сучка.
Мимо прошел путеец, покосился с подозрением.
– Господин, вы в порядке? – спросил осторожно.
Рейх повернул к нему голову. Красный, злой, запыхавшийся, но с таким выражением, будто он только что выиграл в самой большой лотерее.
– В полном, – ответил он.
И пошел обратно, насвистывая какую-то мелодию, под которую нормальные люди пляшут, а не по путям шастают.
Путеец смотрел ему вслед и крестился. Немцы - они такие.. странные. Особенно когда одни.
***
Четыре месяца спустя.
Вокзал был тот же. Та же платформа, тот же пар, те же крики, те же идиоты с чемоданами. Только погода сменилась - вместо промозглой осени стояла хмурая зима.
С неба сыпалась какая-то дрянь - то ли снег, то ли дождь, то ли просто небесная слюна, которой плевали на этот вокзал и всех, кто на нем толкался.
Рейх стоял на том же месте, у той же колонны. В том же пальто, но с новым выражением лица. Если четыре месяца назад он был просто каменным, то сейчас он был каменным вдвойне. Потому что внутри всё дрожало, а снаружи нельзя показывать. Особенно здесь.
Он ждал. Четыре месяца. Сто двадцать семь дней. Три тысячи сорок восемь часов, если считать точно. Он считал. Каждую ночь. Каждую минуту на работе. Каждый раз, когда открывал её письма - короткие, злые, смешные, пахнущие её презрением ко всему, что он любит.
«Жив, скотина? Не помер еще? А мог бы. Тут жарко, как в печке у сатаны, а ты там, небось, мерзнешь со своими куклами. Надевай шапку, дурак, а то сопли застудишь - лечить некому».
«Сегодня был прием у императора. Хотела запустить в него тапком, но сдержалась. Горжусь собой, могла бы испортить дипломатию. А ты мной гордишься? Хотя нет, не отвечай. Вдруг соврешь, а я почувствую».
«Скучаю, зараза. Бесит. Не отвечай, не смей. Просто знай».
Он хранил их все. В ящике стола, под замком. Иногда перечитывал перед сном, когда никто не видел. Иногда просто нюхал - вдруг остался запах. Не оставалось. Только бумага и чернила.
И вот сегодня.
Поезд показался издалека - черная точка, растущая, приближающаяся паром в хмурое небо. Рейх вцепился в колонну так, что штукатурка посыпалась. Сердце колотилось, как бешеное.
Поезд подошел, зашипел, заскрежетал, остановился. Вагоны поползли мимо - первый, второй, третий, четвертый..
Она выпрыгнула на платформу, даже не дождавшись полной остановки.
Черные волосы, черные глаза, черная душа. Чемодан в одной руке, в другой - какая-то странная коробка, перевязанная драной лентой.
Она огляделась, нашла его взглядом - и замерла.
Секунду они смотрели друг на друга. Потом она медленно, с расстановкой, пошла к нему. Чемодан волочился по платформе, коробка болталась.
Он не двинулся с места. Только смотрел. Ждал.
Она подошла. Остановилась в шаге.
– Явился, – сказала она хрипло, с мороза.
– Явился, – ответил он.
– Ждал? –
– Ждал. –
– Сколько? –
– Сто двадцать семь дней. И ночей. –
Она моргнула. В глазах мелькнуло что-то теплое, но она тут же прибила это чувство тяжелым сапогом.
– Считал, значит? –
– Считал. –
– И как, много насчитал? –
– Много, – усмехнулся он.
Пауза. Две секунды.
Потом она бросила чемодан. Бросила коробку. И врезала ему кулаком в грудь. Со всей дури, на которую была способна после четырех месяцев ярости.
– Это за то, что не писал, скотина! – рявкнула она. – Я тебе десять писем отправила, а ты молчал! –
Он схватил её за запястье, сжал, не давая ударить снова.
– Не могу, – сказал он. – Рискованно. Ты же знаешь, что у нас тут. –
– А мне плевать на ваши порядки! – она вырвала руку и врезала снова, теперь в плечо. – Я там с ума сходила, с этими веерами и этикетами, думала, что ты тут сдох или женился на какой-нибудь кукле! –
– Я думал о тебе, – сказал он, перехватывая третий удар. – Каждый день. Каждую ночь. –
– Мне от твоих мыслей не легче, придурок! – она пнула его по голени. – Я там одна, в этой Японии, среди этих.. этих вежливых простофиль, а ты молчишь! –
– Я писал. Мысленно. –
– О, мысленно! – она рассмеялась ему в лицо. – Какая романтика. Прямо поэма. Буду теперь греть руки о твои мысленные письма. –
Она запнулась, задохнулась от злости.
Он притянул её к себе. Резко, жестко, обхватил за плечи, прижал так, что у неё кости хрустнули.
– Пусти, – прошипела она, уткнувшись носом ему в грудь.
– Не пущу. –
– Пусти, кому сказала, каланча. –
– Не пущу. –
Она дернулась раз, другой. Потом замерла. Потом обвила его руками - медленно, будто через силу, будто делала ему одолжение.
– Идиот, – прошептала она в его пальто, пахнущее морозом и табаком.
– Дура. –
– Ненавижу. –
– Я тебя тоже. –
– Сто двадцать семь дней, – повторила она. – Ты хоть понимаешь, что это за срок? Это сколько можно передумать? –
– Понимаю, – он гладил её по спине, по волосам, по замерзшим плечам. – Я тоже считал. И думал.–
– О чем? – спросила она в его грудь.
– О том, что ты - единственная тварь, ради которой я готов пойти под суд за измену родине. –
Она подняла голову, посмотрела на него. Глаза мокрые, но она не плакала. Она никогда не плакала. Только злилась.
– Комплиментщик хренов, – сказала она. – Поцелуй меня. Быстро, по-нашему. –
Он оглянулся. Вокзал гудел, но в их углу было пусто.
– Быстро, я сказала, – повторила она.
И тут он одной рукой схватился в воротник куртки, другой - в затылок, пальцы запутались в волосах, дернули, запрокидывая голову.
Она даже не закрыла глаза. Смотрела в упор, пока его лицо не расплылось, пока между ними не осталось воздуха.
Поцелуй вышел странный. Потому что она не удержалась - хотела что-то сказать, съязвить, но он не дал. Вцепился губами в её губы так, будто затыкал рот. Грубо. Просто накрыл и надавил, как приклад к плечу.
Она дернулась сначала. Но он держал крепко, не отпускал, и она вдруг обмякла. Выдохнула ему в рот - шумно, судорожно, будто все эти сто двадцать семь дней только и делала, что не дышала.
Губы у него были холодные, морозные. У неё - горячие, припухшие от ветра. Она прикусывала его губы - не больно, а так, как напоминание, что она вернулась всё той же стервой. Он в ответ сжимал зубы - чуть-чуть, предупреждающе.
Когда оторвались, дышали оба, как загнанные лошади.
– Четыре месяца, – выдохнула она. – А ты всё так же целуешься. Криво. Будто в драку лезешь. –
– А ты всё так же кусаешься, – ответил он, вытирая губы. – Больно. –
– Терпи, – усмехнулась она. – Теперь я надолго. Будешь терпеть каждый день. Пока не надоест. –
– Не надоест, – сказал он.
– Это мы еще посмотрим. –
– Ладно, – она отстранилась, подобрала с земли чемодан и коробку. – Пошли. Тут холодно, как в морге, а я, между прочим, с юга приехала. Акклиматизация, мать её. –
– Акклиматизация, – повторил он, подхватывая чемодан. – Тяжелый. Что там? Труп врага? –
– Подарки, – фыркнула она. – Император одарил. Местная экзотика. Веера, кимоно, палочки для еды. Всё, от чего у вас, арийцев, несварение начинается. –
– А это что? – он кивнул на коробку.
– Это тебе, – она сунула коробку ему в руки. – Открой. Только не урони, а то я знаю тебя, дурака. –
Он открыл. В коробке лежал.. мандарин. Один. Засохший, сморщенный, но еще держащийся, как партизан.
– Я его четыре месяца хранила, – сказала она, глядя в сторону, на проходящих людей. – Ты мне тогда, в больнице, оставил. Помнишь? Я его не съела. Думала - если сожру, то всё, финиш. А так - он со мной был. Как ты. Засушенный и бесполезный. –
Рейх смотрел на мандарин. Потом на неё. Потом снова на мандарин.
– Ты.. – начал он.
– Заткнись, – перебила она. – Не смей ничего говорить. А то я сейчас ударю, а чемодан тяжелый. –
– Я не буду говорить, – сказал он. – Я просто..–
Он не договорил. Поставил коробку на чемодан, обнял её снова. Крепко-крепко. Но ненадолго, чтобы не зазналась.
– Ладно, – она махнула рукой. – Пошли. Я есть хочу и спать. И вообще, я четыре месяца не была в той дыре, которую я называю домом. Надеюсь, ты там ничего не разнес от сумасшествия? –
– Я там почти не был, – признался он.
– Это почему? –
– А зачем? – он пожал плечами. – Там без тебя пусто, как в консервной банке. –
Она остановилась. Посмотрела на него долгим взглядом.
– Знаешь, что, Рейх? – сказала она. – Ты иногда бываешь почти человеком. Противные моменты, конечно, бывают, но в целом - терпимо. –
– Спасибо, – усмехнулся он.
ЯИ фыркнула, закатила глаза, но ничего не сказала. Только подхватила чемодан одной рукой.
Они пошли вдоль путей, в обход, где фонари горели через один, а патрули не шастали.
Где-то позади остался вокзал с его криками и четырьмя месяцами разлуки. Впереди - мерзлая улица и старая квартира с облупившейся краской, который всё еще придется съесть. Вместе.
——————————
конец первой главы.