Глава 17
Дин отказался ехать в Айдахо вчера и позавчера, ссылаясь на то, что ненавидел своих родственников. А они — его. И, конечно, потому что не хотел оставлять меня без присмотра ни на минуту. Даже когда холодное тело его отца лежало в гробу, дожидаясь сына.
Я была бесконечно благодарна за опеку, но все равно уговаривала его поехать в Покателло изо всех сил. Увидеться напоследок с самым родным человеком — это важно. «Увижу на похоронах, мне и этого хватит», — отрезал он. И мы никуда не поехали. Первые два дня после смерти Соломона — так звали отца Дина были пропущены. Его отец был индейцем, мать — белой американкой из Кентукки.
Мы оба были помесью. Хотя насчет Дина вопрос спорный: ведь именно индейцы — настоящие, коренные американцы.
Настал день похорон.
Небо заволокло тучами, но дождя пока не было. Птицы залились пронзительным щебетом, словно исполняли траурный марш, сбившись стайкой на тоненьком суку.
Собралось не так много людей, как я ожидала. Но я не могла сказать, что была этим огорчена.
Дин надел черный строгий костюм и лакированные туфли вместо привычных потертых сапог. Волосы были аккуратно уложены — в этом ему помогла я, вооружившись дорогим лаком. Он ворчал, но я настаивала: "Это щит от ветра, который не даст прическе развалиться".
Церемония проходила в небольшом доме из красного кирпича. Во дворе цвел палисадник — розы и множество других цветов. Похоже, отец Дина любил красоту.
Внутри все сверкало богатством: бревенчатые стены, витая лестница, поднимаясь по которой можно было рассматривать всякие фото на стене, длинные столы с белоснежными скатертями. Горы еды и море выпивки. Настоящий бар на любой вкус — казалось, мы попали не на похороны, а на дегустацию элитного алкоголя.
— Вы родственница Соломона? Впервые вас здесь вижу, — послышался за моей спиной, довольно отчетливо, женский голос.
Я оторвалась от созерцания массивной золотой вазы и обернулась.
Передо мной стояла блондинка лет пятидесяти. Фарфорово-белое напудренное лицо, неестественно пышные ресницы. Улыбка не дотрагивалась до глаз, а сами глаза напоминали холодные глаза рептилии.
— Нет, я не...
Чья-то рука легла на мою талию, твердо и властно.
— Она со мной, Катарина, — Дин возник за моей спиной так внезапно, что я вздрогнула. Его голос, холодный и стальной, прозвучал как спасение. Я взглянула на него с огромной благодарностью, чувствуя, как спадает напряжение. Я совершенно растерялась, не зная, что ответить, ведь вокруг были одни незнакомые лица.
— Она здесь, чтобы поддержать меня. Моя старая подруга. Шарлотта.
Шарлотта?
Он представил меня выдуманным именем, не отводя взгляда от женщины.
Блондинка задумчиво кивнула, теребя нитку жемчужных бус. Ее ногти были выкрашены в ядовито-розовый.
Я изобразила вежливую улыбку и протянула ей руку. Она ответила вялым рукопожатием, сквозь которое чувствовался скепсис.
— Твоя девушка? — переспросила она с удивлением, граничащим с недоверием. Будто сама мысль об этом казалась ей абсурдной.
В этот момент хлопнула дверь — кто-то занес ящики с фруктами. Гул голосов накрыл дом монотонной волной: одни болтали, другие пили, третьи тихо рыдали.
— Нет, — железно заявил Дин.
Чувство обиды рухнуло в желудок.
Дин послал мне быстрый, почти неуловимый взгляд: «Доверься мне». Поправил галстук, оглядывая зал. Было непривычно видеть его идеально выбритым — он скинул на вид лет пять.
— Дин, почему ты не приезжал все эти годы? — Катарина — кем она приходилась ему я так и не поняла — сжала в руках конверт. В ее голосе звучало слащавое, напускное сочувствие, обращенное не к покойному, а к Дину. Глаза сияли мокрым блеском. — Соломон бы простил тебя. Он же твой отец, в конце концов. Та собака ничего не значила! А теперь время не вернешь. Соломон мертв. Разве тебе не жаль потерянного времени?
«Собака?» — недоуменно подумала я. При чем тут собака? Из-за собаки отец перестал общаться с сыном? Как это понимать? Вопросов было многократно больше, чем ответов.
— Отец сам не хотел меня видеть! Он сказал это прямым текстом, — голос Дина балансировал на грани спокойствия и срыва. — Тебе это лучше всех известно. И я не буду это снова обсуждать!
Он нервно повел челюстью, скользя взглядом по гостям.
— Дин, прошли годы! Ты был ребенком! Ты не понимал, что творил.
— Зато он прекрасно понимал, что делает, когда выгонял меня.
— Дин...
— Нет, — резко перебил он. — Давайте просто проводим его, и я уеду. Буду благодарен. — Он схватил меня за руку и потащил за собой, лавируя между группами собравшихся.
Женщина смотрела нам вслед с выражением досады и брезгливого любопытства.
— Дин, что за собака? Объяснишь? — Я едва поспевала за его широкими шагами в тесной юбке-карандаш. Весь мой траурный наряд состоял из одежды, добытой из глубин моего чемодана.
— Не сейчас.
«Та собака ничего не значила!» — эта фраза жгла мозг.
Дин вывел меня во двор, под раскидистую плакучую иву. Сквозь свинцовую пелену туч пробилось несколько солнечных лучей, разрезая землю золотыми полосами. Птицы не умолкали. Воздух был пропитан густым букетом запахов еды, смешанным с чем-то другим — тяжелым, приторным запахом смерти. Точно так же пахло на похоронах мамы.
— Зря ты уговорила меня сюда приехать, — проворчал Дин, потирая переносицу. На лбу у него выступил пот.
— Не зря. Это важно. Мы должны быть здесь. Ты должен.
Я сжала его ладонь в своей.
На нас откровенно пялились. Моя паранойя, дремавшая до поры, проснулась: в горле встал ком. Каждый незнакомец теперь казался потенциальным маньяком, тем, кто до сих пор терроризировал Карсон-Сити. Ханс оказался прав: Честер был невиновен. От этой мысли каждый раз подкашивались ноги.
— Он сказал, что не хочет видеть меня. Никогда, даже если я сдохну, — сказал Дин, глядя себе под ноги и кусая губы. Злость и нервное напряжение все еще висели на нем плащом.
Я отложила расспросы о причине подобных высказываний. Сначала нужно было его успокоить.
— Скоро все закончится, — я смахнула с его плеча листок, опавший с дерева, — и мы поедем домой. Приготовишь что-нибудь диковинное, а потом выпьем вина во дворе.
Дин взглянул на меня, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. Но глаза оставались озерцами печали и раздражения.
— Ты чудо, — произнес он после паузы, с трудом сдерживая улыбку.
— Ты тоже, — я тут же поймала себя на ответной улыбке и заставила ее исчезнуть. Веселиться на похоронах — последнее дело. Соломон, судя по всему, имел причины ненавидеть сына. Мне предстояло их выяснить. Дин обязан мне рассказать об этом.
Похороны прошли на удивление гладко, если такое слово вообще уместно. Дождь так и не начался. Гроб вынесли и погрузили в катафалк. Последней волей Соломона было остаться в своем доме до самого конца — и волю эту исполнили.
Отец Дина был настоящим индейцем по крови и духу — в этом не было сомнений. Только вместо длинной косы — короткая стрижка. Мой стереотип был разрушен: Дин как-то объяснил, что индейцы могут выглядеть совершенно по-разному.
Сам Дин, будучи полукровкой, унаследовал материнскую светлоту: зеленые глаза и русые волосы. Но так же не будем забывать, что причиной этой — разлом в родовом древе, куда пробралась однажды чужая, европейская кровь.
Мне определенно нравились индейцы. Точнее, один из них.
Мы поехали на кладбище следом за катафалком, и тут дождь обрушился с небес непроглядной стеной. Дворники работали на износ, сметая потоки воды со стекла.
Похоронная церемония превратилась в испытание стихией. Мы стояли под зонтом, который дергало из стороны в сторону порывами ветра. Холодная вода мерзко затекала за воротник.
Дин смотрел пустым, невидящим взглядом на гроб, который медленно опускали в мокрую яму. Вода стекала по его лицу, скрывая возможные слезы. Его лицо было маской без эмоций, будто душа покинула его тело, уходя вместе с гробом отца. Но мельком я успела заметить, что он довольно ухмыльнулся. Хотя, возможно, он просто шмыгнул носом.
Я нащупала его руку и переплела наши пальцы. Дин никак не ответил. Мы просто стояли, замерзшие и связанные этим жестом.
Через минуту он вздрогнул, словно очнувшись ото сн. Часто заморгал и резко развернулся, сжав мою руку до хруста в костяшках.
Я подавила стон.
Он поволок меня прочь, грубо вытирая лицо мокрым рукавом пиджака.
— Мы не вернемся на поминки? — спросила я, следуя за Дином. Каблуки тонули в мягком грунте, норовя остаться навсегда в этой сырой земле. — Твои родственники хотели бы поговорить о...
— И речи быть не может, — прорычал он, резко распахивая скрипучую дверь пикапа. — Садись. Мы уезжаем. Прямо сейчас.
— Эй! — Я вырвала руку из его стальной хватки. — Успокойся! Прекрати тащить меня, как мешок с мусором!
Дин одарил меня злым взглядом, затем сделал глубокий вдох, запрокинул голову к небу. Уперся руками в бока, заговорив уже спокойнее:
— Прости. Просто идет дождь... я не хотел бы, чтобы ты заболела. О поминках можно будет поговорить в машине. Но туда, — махнул в сторону кладбищенской калитки, — я не вернусь. — Он уставился куда-то за моей спиной, засунув руки глубоко в карманы брюк.
Люди на кладбище потихоньку расходились. Остались лишь каменные ангелы, да каркающие вороны.
— Ладно, — сдалась я, забравшись в машину. Сиденья были кожаные, и можно было не бояться, что они насквозь промокнут и начнут источать запах сырости.
Дин сел за руль. Дверь захлопнул так, что я вздрогнула.Поджал жестко губы.
— Дверь плохо закрывается. Поэтому так громко. Со мной все в порядке, не надо обо мне беспокоится. Я спокоен, — пояснил он, видя мое скептическое выражение лица. — Прости за излишнюю грубость.
Да, стоило извиниться, после того, как чуть не вывихнул мне руку, подумала я.
— Порядок.
Я достала из сумочки пачку сигарет. Она была мокрой насквозь. Дерьмо. Мне отчаянно нужна была затяжка. Эти раковые палочки давно стали моими верными друзьями: они не спорили, не осуждали, всегда были рядом. Но что не стоило забывать — они медленно убивали меня. Плата за иллюзию покоя.
— Возьми там, — Дин кивнул на бардачок, дернул рычаг коробки передач и стал выезжать с кладбища.
Я достала пачку. Никогда не курила такие, но в подобной ситуации выбирать не приходилось.
Когда мы выехали на ровный асфальт, я наконец выдохнула. Тряска прекратилась, успокоив ноющий от выпитого натощак кофе желудок.
Впереди была долгая дорога под дождем, а в конце — дом. Наш дом. Единственное безопасное место в моей вселенной.
— Расскажешь теперь? — Я выдохнула дым вместе с вопросом. Лучший момент — когда складка на его переносице разгладилась. — Почему ты не общаешься с родней? Почему отец тебя ненавидел? И что за история с собакой?
С каждой затяжкой напряжение медленно покидало мое тело. По приезде мне были необходимы таблетка и долгий сон.
Дин молчал, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. В его позе читалось явное: «Оставь меня в покое». Но я не могла. Я должна была узнать о нем все. Если мы заодно, то у нас не должно быть никаких секретов друг от друга. Как минимум, таких.
Дома, в свою очередь, я обязательно расскажу ему о маме. О том, как и почему она умерла. Поделюсь болью, что жгла душу все эти годы.
— У отца была собака. Сучка. Звали ее Сиху — «цветок» на нашем языке, — начал Дин ровным, довольно благоприятным голосом. — Он ее просто обожал. Кормил с рук, укрывал одеялом... Заботился о ней, как о своем еще одном ребенке.
Он посмотрел на меня, замолчал, и в салоне повисла гулкая тишина.
— А про меня забывал, сказал он после паузы. — Считал, что семилетний мальчик — уже мужчина. Должен сам уметь о себе заботиться. Да и вообще... уметь все.
Я затаила дыхание, закуривая вторую сигарету. Первая потухла, когда я стряхивала пепел из окна.
— Мама умерла, рожая меня. У меня ее никогда не было можно сказать. Вот тебе первый факт о моей семье.
Я покорно кивнула. Дин изучающе на меня смотрел.
Он передавал мне ключи от своей души. Один за другим. Обнажал душу.
— Продолжай, — попросила я. Мой голос прозвучал хрипло.
— Сиху сильно заболела. — Дин свернул с главной дороги, покидая Покателло — город своего изгнания. — Отец вернулся с работы поздно вечером... и нашел ее на пороге. В луже рвоты и собственных испражнений.
Он снова замолчал, словно пробуя тишину на вкус. В салоне остались только рев мотора и барабанная дробь уже чуть подуставшего ливня. Пахло ароматизатором с розой и табаком — странная, пугающая смесь ароматов. Мне с детства казалось, что запах розы — это запах смерти. Особенно, если роза присутствовала в парфюме или каких-нибудь кремах.
Я представила все то, что поведал мне Дин,, и меня передернуло от острого сочувствия.
— И что... дальше?
— Отец обвинил меня. Избил. Как делал всегда, — Дин горько усмехнулся. — Он просидел всю ночь в клинике, пытаясь ее спасти. Не вышло. Сиху умерла от отравления. А я в это время был дома и разглядывал в зеркале свою спину, израненную кровавыми полосами от толстого провода телевизора.
Я пропустила мимо ушей детали, от которых мгновенно сжалось сердце.
— Она что-то съела? От чего она отравилась?
— Крысиный яд.
Я непонимающе свела брови.
Эта история отозвалась во мне личной болью. Я полгода проработала в приюте для животных, а потом — в доме престарелых. Делала это из чувства собственной никчемности, чтобы не чувствовать себя бесполезным мусором. Но помогала я нуждающимся всегда искренне. Тем, от кого все отказались. Даже родственники.
— Как она его достала? Подобрала где-то?
— Я скормил ей его.
Сначала я подумала, что услышала что-то не то. Но подсознание работало быстрее — сердце сразу провалилось в бездну после этих слов.
Его взгляд буравил меня выжидающе.
Я не знала, что сказать. Разум отказывался понимать.
— Скормил? — переспросила я.
— Верно, — подтвердил он без тени сожаления. — Я убил Сиху. Чтобы сделать больно отцу. Лишить его главной любви. И у меня получилось. Мне стало легче. Я думал, теперь его внимание достанется мне. Но... — Его челюсть свело судорогой, ноздри расширились. — Вместо этого он назвал меня жестоким, садистским ублюдком, выгнал из дома и отправил к деду. Мне было восемь. И сказал, что...
«Больше не хочет тебя видеть», — мысленно закончила я.
— ...Что не хочет меня видеть.
— Он узнал, что это сделал ты?
— Я сам признался. Я всегда был честен с ним. И с тобой пытаюсь быть. Поэтому рассказываю тебе все это. Я знаю, ты поймешь. И примешь то, что узнаешь позже.
— Что именно? — шепотом спросила я.
— Узнаешь. Чуть позже.
Дин потянулся и прикоснулся шершавой, горячей ладонью к моей щеке. Его палец провел по шраму — пластырь я сняла вчера. Уже было пора. Дин сказал, что он меня уродовал, да и не нужен мне совсем. "Считай его напоминанием о битве, которую ты выиграла", — говорил он.
— Ты мне правда важна, Райли, — сказал он с печальной улыбкой, хорошо помня, что слова любви я не воспринимаю всерьез. Слеза сорвалась с его подбородка и впиталась в черную ткань брюк.
Я увидела то, что считала, никогда не доведется лицезреть. Слезы Дина.
— Ты мне тоже, — ответила я, и ни капельки не врала.
В полночь мы остановились в Солт-Лейк-Сити, где когда-то я познакомилась с Магдаленой и Феликсом. Мы сняли номер и заселились в небольшую, но чистенькую комнатку. Дин снова зачем-то представил нас чужими именами. Уже второй раз за день.
Зачем такая конспирация, не понимала я> Порой его желание отгородиться от мира перерастало в паранойю, будто за нами ведется охота или он объявлен в розыск. Что созрело в моей голове по этому поводу, лучше я озвучивать не буду. Ясно и так...
Спали мы на разных кроватях — каждая была односпальней. Всю ночь я ворочалась в удушающей жаре, считая полосы лунного света на потолке. За окном взвыла сирена, потом раздался пьяный хохот где-то на парковке.
Я вжалась в матрас, чувствуя подступающую панику. А потом вспомнила: мы не в Карсон-Сити. Здесь тот маньяк, тот неизвестный до сих пор человек, достанет меня здесь не сможет. «Сдохни», — беззвучно прошептала я в темноту. Тому, кто до сих пор на свободе. Иногда, казалось, он охотится именно за мной. Но это был полный бред.
Мы с Дином стоили друг друга — два параноика.
Мне дико хотелось встать и подкрасться к кровати. Прижаться к его широкой спине, утонуть в его запахе, ставший для меня запахом безопасности. Но фантазируя о нем: о его улыбке со шрамом, бархатном смехе, глазах — я незаметно провалилась в глубокий, тревожный сон. А проснулась на рассвете, когда комната уже была наполнена тусклым голубым светом.
Кровать Дина была пуста, аккуратно заправлена. Первая мысль: он бросил меня. Но паника рассеялась, когда щелкнул замок. В дверях появился Дин с бумажным пакетом и двумя огромными стаканами кофе в руках. Утреннее солнце медленно вставало у него за спиной. Он был похож на ангела.
Я потерла глаза, щурясь от света.
Он улыбнулся и поднял на уровень груди то, что купил. В эту секунду на улице с визгом буксующей резины, рванула прочь красная машина — я успела увидеть ее из окна. Из салона грохотала песня «Wonderful Life» группы Black, которую я всей душой обожала.
Как и мужчину в ковбойской шляпе, что принес мне завтрак в постель рано утром.