Глава 18
День был довольно приемлемым, когда мы наконец вернулись домой. Солнце не жарило, не превращало нас в цыплят-гриль, и пот не стекал с нас потоками, подобно горным рекам, стекающим с горных хребтов.
Хоть мы и провели ночь в мотеле и даже смогли выспаться, я совсем не чувствовала себя бодрой. Ноги ныли и гудели. Как и голова. Мы до сих пор были облачены во вчерашнюю, траурную одежду. Дин снял галстук и пиджак — теперь они бесполезным грузом болтались у него в руке.
Когда мы ввалились в гостиную, я первым делом сбросила тесные туфли на высоком каблуке. Босые ступни ощутили прохладный пол паркета. Это было блаженное ощущение! Я замерла на минуту — а казалось, на вечность — наслаждаясь ощущением, которое испытывала любая девушка хотя бы раз в жизни: когда снимаешь туфли, и каждая мышца, каждый сустав благодарят тебя, ликуя: «Наконец-то ровная поверхность!»
— Ты пойдешь в душ первым? — спросила я, проходя в гостиную и падая на диван. Мои ноги в капроновых колготках свисали с подлокотника.
Я сжала пальцы на ногах, услышала щелчок. И закрыла глаза, обмахиваясь ладонями. Запах дома... я так соскучилась по нему. Теперь все было хорошо. Я снова была здесь. Снова в безопасности. Дин рядом. И это было главное.
— Да, я первый. Тебе на этот раз не уступлю, — сказал Дин, на ходу схватив меня за ногу и пощекотав. Я вздрогнула и проводила его напускным грозным взглядом.
Он улыбнулся, почесал бровь и скрылся в ванной.
Пока он там возился, я решила подняться наверх. Нужно было выбрать, что надеть после душа. Может, мои любимые светло-голубые джинсы клеш? Нет, в них будет жарко, подумала я. Значит, снова платье.
Добравшись до последней ступеньки, я тут же заметила приоткрытую дверь комнаты, куда меня однажды сопроводил Дин, позволив воспользоваться своим компьютером — центральная дверь между его и моей комнатами. Внутри ничего не было, кроме двуспальной кровати, компьютера и пары картин. Кстати, на одной из стен висело еще одно из его творений: картина с изображением индейской женщины с янтарными, красивыми глазами и толстой косой, которую, внимание, можно было потрогать! Да, представьте только! Коса из множества черных нитей выходила за пределы деревянной рамы. От этого становилось жутко. Возникало ощущение, будто женщина на картине вот-вот оживет.
У Дина был настоящий талант.
Я зашла внутрь. Решила, что он не будет против, если я еще раз воспользуюсь компьютером. Нужно было проверить почту. Новые сообщения. Отвечать я не собиралась. Я так и не поняла, что значили те грубые смс в мой адрес. Возможно, отчаяние и боль матери Маг требовали кого-то обвинить. Чтобы не винить себя.
Я села. Включила компьютер.
Пока система загружалась, я уставилась в черный экран, а затем быстро навела курсор на иконку браузера. Ввела свои данные. Пальцы порхали над клавиатурой.
Пока грузилось, положила вспотевшие ладони на колени.
«Не удается найти пользователя».
Попробовала снова, внимательно вводя каждую букву и цифру. Нажала «войти» — но результат тот же.
Мой профиль был удален.
Но как так, подумала я. Я же заходила совсем недавно, и все прекрасно работало.
— Что за бред, — прошептала я, закрывая вкладку и переходя на другую — на сайт почты.
Быстро ввела данные.
Загрузка.
«Не удалось войти. Неверный логин или пароль».
Нервы начали сдавать. Я уставилась в экран, не зная, что еще предпринять. Восстановить ничего не могла — не было телефона, куда бы пришло уведомление. И сим-карты тоже не было. Как же я не додумалась ее сохранить! Телефон разбился вдребезги, но карта вполне могла уцелеть. Она бы сейчас спасала положение.
Ладно, плевать. Размышления уже не имели смысла. А может, к лучшему, что моих соцсетей больше не существовало? Я давно хотела удалить их. Интернет был отравлен болью и грязью. Именно там мы набирались половины того дерьма, что потом несем с собой годами: буллинг, зависимость, переходящая в манию. Все это тянулось оттуда.
— Проблемы?
Я ахнула и подпрыгнула на стуле. Внутри все похолодело, будто мне внутривенно ввели солевой раствор.
— Прости, — сказал Дин, отталкиваясь от дверного проема и заходя в комнату. Босой, только что из душа. — Не хотел пугать. Ты чего это здесь делаешь? — спросил он, лукаво щурясь.
Он согнул и разогнул руку в локте, потирая плечо — будто готовился выйти на ринг сшибать с ног потных здоровяков. У Дина были все данные для регбиста. И это не могло не впечатлять.
На нем была льняная белая рубашка. Прямо как у дедули. Я не могла отделаться от этой ассоциации. Но ни один дедуля не выглядел бы в ней так сексуально.
— Изивни за вторжение. Хотела проверить сообщения. Но, кажется, забыла пароль. Или меня заблокировали. — Я выключила компьютер и встала со скрипучего стула, мечтая поскорее прикоснуться к его каменному прессу. — А ты... случайно не трогал ничего?
— Трогал, — сказал он прямо.
В животе запорхали тревожные бабочки от такого резкого ответа.
Я вскинула бровь, так и не докоснувшись до него.
— Да. Я один разок покопался в твоих смс. — Дин вытер остатки воды с шеи, сложив руки на груди. — Потому что не хотел, чтобы тебя донимали угрозами всякие идиоты. И винили тебя в смерти друзей, когда ты не виновата! Ты всегда была жертвой. Не обидчиком.
— Откуда ты знаешь, что меня обвиняли в смерти Маг и Феликса? — пытаясь скрыть нервозность, усмехнулась я. Обошла его. Хотела спуститься вниз, выпить кофе, принять душ и покурить. Мой ежедневный ритуал. День сурка какой-то, подумала я.
Дин закрыл дверь, не успев она открыться даже на сантиметр. И преградил мне путь. Его лицо было непроницаемым, кирпичным. Он даже не моргал.
— Знаю, — после короткой паузы сказал он, все еще упираясь рукой о дверь. — Не трудно догадаться.
— Ты читал мои смс, — уверенно заявила я, смотря ему прямо в глаза. Мы вступили в немой поединок.
— Допустим, — признался он без тени смущения. — А что? Тебе есть, что скрывать? Или просто не доверяешь мне?
Его полные губы изогнулись в лукавой, насмешливой улыбке.
— Это моя личная территория. Мои социальные сети — это только мое. Ты должен это понимать.
Я взялась за ручку и дернула, но дверь даже не шевельнулась под его немалым весом.
— Дай мне выйти, — голова заныла сильнее. Мысли о кофе стали неприятны. Пропало желание и курить. Хотелось просто принять душ и уснуть.
— Райли, мы заодно, помнишь? — В голосе Дина зазвучала злость. Он смотрел на меня, как на предателя. — Теперь все мое — твое, а все твое — мое. Разве не так? Ты сама мне это говорила!
Голова заболела сильнее. Я не знала, что ответить. Он меня совсем запутал. Мне не хотелось его огорчать. Да, я считала нас командой. Доверяла ему. Любила его. С ним я чувствовала себя в безопасности. Скажу больше — только с ним одним на всем белом свете. Но были вещи, которые принадлежали только мне. Не нам.
— Да, но...
— Но! — недовольно фыркнул Дин, покачав головой. Перебил меня. Лицо его покраснело, глаза забегали.
За окном, где-то вдалеке, завелась бензопила, и послышался резкий, жужжащий звук. Невольно вспомнилось кожаное лицо из «Техасской резни бензопилой».
— Да, Дин. — Я опустила ладонь ему на бицепс и слегка сжала. Он был тверд, как камень. — Везде и всегда есть «но». Давай сейчас угомонимся и просто забудем об этом. Все равно мои профили уже удалены. Нет смысла больше говорить об этом.
Дин сжал челюсть, прожигая злым взглядом дощатый, оранжевый пол. Затем схватился за ручку двери и так резко распахнул ее, что мои волосы взметнулись от налетевшего на меня потока воздуха, как если бы рядом со мной пролетел вертолет.
Он замер, глубоко вздохнул и посмотрел на меня. Я увидела, как в его зеленых глазах погас прежний огонь, словно потух лесной пожар. Черты лица смягчились.
Снова эта резкая, пугающая смена настроения.
— Никогда больше так не говори, — его голос прозвучал как удар. Он вышел, оставив после себя напряженную тишину. И уже с лестницы, сотрясая ее тяжелыми шагами так, что казалось, дерево точно проломится, он прокричал: — Через полчаса будет готов обед! Освежись и спускайся.
Прозвучало ли это как приказ?
Пока я одевалась в ванной, до меня превосходный донесся запах пиццы. Прямо как из кафешки «У Майли», где я частенько просиживала штаны до рассвета — оно работало круглосуточно — и обжиралась пиццей. Обязательно без грибов. Тогда я пыталась заглушить мрачные мысли о смерти. На самом деле я любила жизнь и хотела жить. Просто не знала, где брать на это силы. Да и сейчас не знаю. Живу одним днем, надеясь когда-нибудь найти смысл. Я боролась и до сих пор борюсь. Не сдамся просто так. «Упавший духом гибнет раньше срока». А раньше срока я умирать не собиралась. Моя битва еще не проиграна. Точно не сегодня.
— Пицца готова, — торжественно объявил Дин, встречая меня у кухни. Развел руки в стороны, словно клоун после циркового номера. На одной руке — прихватка в виде петуха, вокруг талии — повязан темно-серый фартук, весь в муке. — Зачем заказывать, когда можно приготовить самому, верно?
— Верно, — я улыбнулась и отбросила мокрые волосы за спину. Их холодное прикосновение к коже заставляло морщиться. На мне была укороченная футболка. Лето как-никак. Я изнывала от жары, и мысли о вульгарности были последним, о чем я хотела думать. Дин и сам расхаживал в распахнутой рубахе. Все равно рядом никого.
— Попробуй, — Дин отрезал кусок, подул на дымящийся треугольник и поднес к моим губам, подставив под подбородок ладонь. Настоящий сервис! — Вкусно?
Я прожевала и проглотила. И сразу потянулась за еще одним кусочком.
Дин усмехнулся, расплывшись в гордой улыбке.
— Дин, перестань спрашивать! — я закатила глаза. — Ты ведь и так знаешь, что я скажу! Ты чертов кулинарный бог. Конечно, это вкусно!
На самом деле я даже испытывая легкую зависть. Он отлично готовил. Я же с горем пополам могла сварить суп и пожарить яичницу.
Когда я заняла место за столом, ветер из окна стал приятно обдувать мои разгоряченные после душа щеки, словно кто-то ласкал меня теплыми пальцами. На горизонте, за окном, садилось красное солнце, унося за собой последние бледно-золотистые лучи.
— Вот, держи, — Дин поставил передо мной тарелку с двумя кусками пиццы. Закрыл ногой дверцу печи и рухнул на стул напротив меня.
— Спасибо, — сказала я, и мой голос потонул в пронзительном крике петуха. Мы оба удивились.
Дин выглянул в окно.
— Наверное, он пришел из того ранчо. Заблудился, — предположила я.
— Ты думаешь, я монстр? — неожиданно спросил Дин, перебивая меня.
Я подняла на него глаза: он смотрел на пиццу в своих руках и пощипывал ее. В его глазах читалась печаль, злость и что-то незнакомое, нечитаемое. Обида? Непонимание? Или нечто большее?
— Почему я должна так думать? — спросила я, но мысленно уже ответила себе. Сиху. Его поступок. Его жестокость.
Я поднесла к губам свернутую в трубочку пиццу и откусила сразу половину. Чем больше еды во рту — тем больше времени на ответ в неловкой беседе. Лайфхак.
— Сиху, — пояснил он. Лицо — кирпичом, ничего не выражало. — Собака моего отца.
Я сделала вид, что смакую. Проглотила и потянулась за салфеткой, вытирая губы чрезмерно тщательно, и только потом проговорила:
— Да, я помню. Мне... очень жаль ее. — Мне больше нечего было добавить. Если я жалела эту собаку, то, соответственно, осуждала его поступок. Но я не хотела, чтобы он знал об этом. — Тебя мне тоже жаль. Что тебе пришлось из-за ревности к отцу и причиненной им тебе боли пойти на такое.
Часы в гостиной громко тикали. Звук был назойливым, словно кто-то цыкал языком.
— Знаешь, — начал он, — когда я отравил ее, я не чувствовал жалости. Даже когда она задыхалась в крови и билась в конвульсиях, забрызгивая пол рвотой. — Стук часов будто отдалялся. По затылку пробежали мурашки. — Сначала я хотел зарубить ее топором, а останки сложить в постели отца. Но потом подумал, что это было бы слишком... — Он искал слово. Я надеялась, он скажет сейчас слова жалости. — Слишком грязно.
Он произнес это с такой обыденностью, будто речь шла о мытье посуды.
Кусок колбасы соскользнул с пиццы и упал на тарелку с тихим, мерзким шлепком.
— Прости? Это шутка? — спросила я, хотя уже знала, что нет. — Над таким не шутят, Дин. Ты должен это понимать.
Страх начал ползти по ногам, как миллионы гусениц.
Дин быстро запихал в рот пиццу и стряхнул с пальцев муку. С набитым ртом, с неестественно веселой для нашей ситуации улыбкой, он проговорил:
— Нет, никаких шуток. Я обещал быть честен с тобой. Вот я и рассказываю. А что? — Он сглотнул и потянулся ко мне через стол. Взял за обе руки, и по ногам пробежал разряд тока. Я хотела отдернуть руку, но застыла, не в силах хоть что-то предпринять..
В горле встал ком.
«Дин не навредит мне. Это невозможно. Надо просто дослушать. Он не плохой. Не может быть плохим. Кто угодно, только не он».
— Дин, — выдохнула я. Я пошевелила пальцем, и его хватка на моих руках усилилась.
— Объясни мне сейчас же, что за бред ты мне рассказываешь. Что... — руки затряслись. — О чем ты вообще?
— Правду, конечно! Что же еще? — Он засмеялся. Его смех всегда был приятным, действовал как лекарство, но теперь я не могла ответить ему улыбкой. Этот смех пугал меня.
— Райли, милая моя, — он наклонился, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Взгляни же на меня.
Но я смотрела на крошки, лежащие на тарелке.
Дин огорченно вздохнул и покачал головой. Его пальцы вмиг оказались у меня под подбородком, словно я была провинившимся ребенком, которому нужно прочитать нотацию.
— Ты и я, — шепотом. — Вместе. Помнишь? Ты жертва, я — тоже. Нас никто не понимал. Но судьба свела нас, и теперь... ты здесь.
Большим пальцем он провел по моим, как оказалось, дрожащим губам.
— Да, помню. Но... ты говоришь такие ужасные вещи.
Я изо всех сил старалась не заплакать. Страх стиснул грудь капканом.
Дин замолчал, изучая мое лицо. Его пальцы скользили по щеке, будто пытаясь стереть следы боли. Когда я подняла взгляд, передо мной казался тот самый добрый парень, в которого я влюбилась когда-то. Но его глаза... они изменились — стали пустыми, холодными, в них поселилась тьма. Я никогда не замечала этого прежде. Почему?
«Потому что ты искала в нем убежище. Тебе некуда было бежать, — зазвучал внутри мой собственный голос. — Ты закрывала глаза на очевидное, потому что тебе это было выгодно. Ты больна, Райли. А этот дом — твоя клиника. Дин — твой лечащий врач. Пойми же уже!»
— Когда умерла мама, и остался только папа, я старался ему угодить. Но он меня отталкивал. Снова и снова. — Дин убрал от меня свои руки, и я выдохнула — смогла перевести дух. Ладони сильно вспотели. — Он избивал меня за малейшую провинность. Ты это уже знаешь. Часто не оставлял даже денег на еду. Я голодал. Иногда просил еды у соседей. — Он шлепнул ладонью по столу, и я вздрогнула. — Благослови Господь Марту, нашу соседку. Мою спасительницу. Благодаря ей я сейчас здесь. Она кормила, поила, заботилась. Была мне второй матерью.
Дин шаркнул ногой под столом, и я подскочила на стуле. Я была на взводе. Каждый, даже самый тихий звук, казался мне взрывом ракеты.
Скорее бы это закончилось, молила я небеса. Пусть он замолчит!
— Ясно, — с трудом выдавила я, шмыгнув носом.
— Чем больше отец отстранялся, тем больше я находил в себе нечто новое. Вернее, то, что дремало во мне всегда.С самого рождения.
Он постучал пальцами по моей руке, как бы уверяя в сказанном.
«Хватит! Отвали! Не трогай меня!»— кричала я внутри себя.
— Мне было скучно. Друзей у меня не было. Почти... И ничто не могло отвлечь меня от того, что я в себе открыл. — Дин почесал подбородок. — От жажды убивать. От всепоглощающей злобы и желания причинять боль. Убивать. Разбирать на части все живое, как конструктор.
Затем он прикрыл глаза и замолчал. Но вскоре продолжил:
— Мне хотелось только этого. Когда я убивал, я чувствовал себя живым. Важным. Мне это нравилось. Я не чувствовал жалости. Не мучился угрызениями совести. И чтобы разобраться, что это такое, я продолжил исследовать. Понимаешь?
«Нет, не понимаю! Ты говоришь о чертовых убийствах, а не о рецепте пирога! Поэтому нет, я нихрена не понимаю!»
Я сглотнула. Горло — сухое и саднило. Тело вибрировало.
— Что значит... «продолжил»?
Дин поморгал.
— Я начал убивать кошек, собак, кур, свиней. И знаешь, что я понял? Сейчас ты удивишься! — Его глаза заблестели предвкушением.
— Что?
Дин привстал, облокотился о стол и подался вперед, придавив крошки локтями. Находился так близко ко мне, что его дыхание, пахнущее пиццей, обдавало мое лицо жаром, как если бы я сидела напротив пышущей жаром печи.
Он ждал, пока я подниму глаза.
— Что животных мне жаль. — Он смотрел то в один мой глаз, то в другой. — Что они ни в чем не виноваты. Они глупы. Их жестокость — не жестокость вовсе. Это их инстинкты выживания. Чего не скажешь о нас, людях, правда? Я начал чувствовать к ним жалость.
«Скажи, что это было детское увлечение! Скажи, что ты потом остепенился! И сейчас твой рассказ подойдет к концу, и на этом все!» — молила я про себя.
— И тогда я стал убивать людей. В основном девушек, но однажды убил и парня.
Меня словно окатило кипятком, а затем окунули в бочку с ледяной водой. Сердце бешено колотилось, отдаваясь гулом в ушах. Головная боль перетекла в виски и взорвалась там.
— В основном? — сдавленно спросила я.
— Пять убийств. Пятерых я убил. Четверо из них — девушки. Каждая говорила, что любит меня. Хотела, чтобы я любил ее. Я сейчас о девушках если что, — он усмехнулся. — Историю про парня расскажу как-нибудь потом. Ничего интересного. Просто помог ему отойти на тот свет. — Он вздохнул и сел поудобнее. — Вернемся к девушкам... Я давал каждой из них шанс. У каждой были скелеты в шкафу, пороки и то, за что их можно было ненавидеть, не принять. У одной даже граничившие с законом. Но я закрывал на это глаза и давал им шанс понять чужую боль. Мою. Показать, насколько они способны на взаимное сострадание. — Он всматривался в мое лицо. — Я стал рассказывать им тоже самое, что тебе сейчас. Проверить, готовы ли они принять меня, как я готов понять их.
— Райли, — голос его стал тверже, настойчивее.
Сердце билось в груди, как птица в клетке. В ушах ревела кровь, почти полностью оглушая меня. Слезы хлынули ручьями. Стало невыносимо жарко.
— Я... приняла тебя, — начала я с откровенной лжи. — Верно. Но мне нужно время это осмыслить, переварить. Мне нужно пройтись. Можно?
Говоря это, я и сама, если честно, не верила себе. Ведь это банальная речь любой жертвы в ужастиках, чтобы избежать смерти.
Я улыбнулась и медленно стала подниматься из-за стола. Без резких движений, чтобы не вызывать подозрений. Но не успела сделать и двух шагов в сторону гостиной, как Дин зарычал, вскочил на ноги и перевернул стол. Он взлетел в воздух с пугающей легкостью, будто картонный.
Противни, ваза, тарелки, чайник — все полетело на пол, разбиваясь с оглушительным грохотом. На секунду в сердце затеплилась надежда, что этот шум кто-то услышит. Но мы были одни. Совершенно одни.
— Я люблю тебя, черт возьми! Ты еще не поняла? — Дин грубо схватил меня за плечи и потащил, как тряпичную куклу, к столешнице, испачканной мукой и всяким мусором. Подхватил под бедрами и усадил на нее. Кожей сразу ощутила что-то холодное и липкое. Посмотрела вниз — томатный соус.
— Я не хочу тебя убивать! — сквозь зубы цедил он.
«Так не убивай. Отпусти. И просто сдайся», — хотела сказать я, но молчала и просто тонула в его пустом взгляде.
Дин навис надо мной и схватил за подбородок так, что чуть не продырявил кожу на щеках. Я зажмурилась от боли, попыталась оттолкнуть. Бесполезно. Занесла руку для удара — он ловко перехватил.
— Я верю, что ты другая. Я знаю это. Ты не такая, как они! Ты меня понимаешь. Обязана понять! Мы созданы друг для друга! Это же так очевидно! — он почти кричал. Брызгал мне на лицо слюной.
Я зажмурилась. А когда вновь открыла глаза, его глаза были влажными.
— Я люблю тебя. А ты — меня! Я вижу это! Ты любишь меня. По-настоящему. — Голос его скрипел, как несмазанные дверные петли. — Ведь так, Райли? Так?! — закричал он. — Скажи, что я не ошибаюсь!
Дин переместил руку мне на затылок.
— Тебе нужна помощь. Ты болен, — пролепетала я сквозь панику. Не было больше смысла делать вид, что я понимаю его. Он все давно понял по моей реакции.
— Возможно, — он прижался лбом к моему. — Но ты тоже. Тебя покалечили. Физически и морально. А я помог тебе. Помог во всем. Разве это не так? — Он ударил ладонями по шкафчикам позади меня. — Я. Тебе. Помог.
В этом он был несомненно прав. Дин подарил мне лучшие две недели в жизни. Если не считать попытки изнасилования и убийства, в которых он совсем не виноват. Любила ли я его после всего? Да. Очень любила. Но от этого и было невыносимо больно. Теперь я обязана была его возненавидеть. Так надо. Так правильно.
— Ты прав, — сорвалось у меня. Я вытерла слезы и положила ладонь ему на плечо, сжимая ткань его рубашки так, словно висела над пропастью. Его дыхание, запах пиццы, аромат так полюбившегося мне одеколона — все стало отравой. — Но Дин... ты просишь меня принять то, что невозможно принять. Ты совсем запутался. Прости меня, Дин, но...
Меня замутило. Я хотела кричать, бить стены и... просто хотела исчезнуть, чтобы перестать все это чувствовать. Все чувства к нему медленно гасли, как свеча становится короче, и в конце концов обязательно исчезает. Жалко его уже не было. Он убийца. Убийц не жалеют.
Дин медленно запустил свои пальцы мне в волосы, наматывая их на кулак.
— Ты этого не знаешь, — горячо прошептал он мне на ухо, потираясь носом о щеку. И дернул за волосы, заставляя взглянуть на него. Боль пронзила кожу головы. — Да. Верно. Ты... ты пока еще ничего не знаешь. — Он бормотал в бреду. Взгляд стал стеклянным, с поволокой. — И я докажу тебе это. Дам шанс понять. И ты увидишь, что ты не такая, как они.
Дин отстранился, но руку не убрал. Схватил меня за волосы и дернул на себя. Я пыталась сопротивляться, закричала. Но как только из горла вырвался вопль, Дин сбросил меня со столешницы и прижал спиной к себе. Закрыл рукой рот.
Я укусила его за ладонь, и тогда он отпустил меня. Но радоваться не приходилось — как только мы встретились взглядами — получила по лицу мощный удар.
Я чувствовала, как меня куда-то тащат. Мне казалось в машину, чтобы избавиться от меня позже. Пятки скользили по полу, цепляясь за неровную поверхность.
В полузабытье я отчетливо услышала щелчок замка, топот ног по лестнице и жужжание лампочки.
Меня положили на пол, и что-то холодное сомкнулось на лодыжке. В нос ударил запах пыли, сырости и ржавого железа.
Когда открыла глаза — правда всего на пару секунд, — успела увидеть цепь, тянущуюся от моей правой ноги до стены, полуразрушенные тумбочки, старый магнитофон и деревянную бочку в углу комнаты, которую впервые в жизни видела.
Я попыталась рассмотреть больше, но мир завертелся и расплылось, словно весь мир стал картиной, нарисованной маслом. Сознание ускользнуло, наступила беспросветная темнота.