Глава 19
Мама закрывает окно и задерживает шторы. На улице начал накрапывать дождь: капли монотонно стучат по железному подоконнику. Я сижу за столом на кухне и делаю уроки. Отца дома не было — он снова где-то пропадает и напивается в хлам. Весь стол был завален тетрадями и школьными принадлежностями. Я пытаюсь сосредоточиться, но ничего не выходит. В голове вертятся слова мамы: сегодня утром она сказала мне, что я замечательный и умный ребенок. И что бы ни случилось, я всегда смогу себе помочь. «Ты сильная, Райли. И никогда не сдавайся. Ни при каких обстоятельствах. Жизнь всего одна. Другой у тебя не будет. Поняла?» — говорила она.
Затем слышу грозный голос отца. Треск битого стекла и приглушенный голос матери. Она что-то спокойно объясняет ему, а он кричит на нее: «Все из-за тебя! Это ты виновата, Натали! Разве ты не понимаешь, что все это по твоей вине? У меня мог быть сейчас сын! Живой сын!!»
Наступает тишина. Глубокая и пугающая.
Следующий кадр: я у себя в комнате, сижу на кровати. Смотрю телевизор. Показывают «Мисс Конгениальность» с Сандрой Буллок в главной роли. Мама стучит в дверь и заходит ко мне в комнату. Еще не дойдя до кровати, говорит что очень сильно меня любит. На ней строгая юбка и голубая кофта с высоким горлышком. Я отвечаю ей тем же и отправляю в рот кусочек шоколадного торта с клубничной начинкой. Сегодня она разрешила мне отнести тарелку в комнату и поесть тут. Я говорю ей, что папа потом будет ругаться, но она заверяет, что все будет хорошо. «Сегодня можно», — говорит она, мягко подталкивая меня к лестнице.
За окном смеются соседние детишки.
В комнате пахнет шоколадом.
Снизу доносятся голоса отца и матери.
Затем громкий, неожиданный выстрел.
Я вздрагиваю и мчусь вниз. Со второго этажа вижу отца — он бьется в истерике и плачет. Колотит кулаками по полу. Рядом с ним — лужа крови. Мама неподвижно лежит на серо-белом кафеле. В бледных ее пальцах — белый револьвер.
— Райли, дочь! Звони в скорую! Скорее! — лицо отца багреет, как вареная свекла. Его толстые щеки блестят от слез. Ладони красные — в крови.
Звук выстрела.
Потом раздается истошный крик, похожий на рев взрослого бизона.
Снова выстрел.
Я распахнула глаза, выскользнув изо сна, и резко подпрыгнула на месте. Сердцу, казалось, не хватало места в груди. Глаза — ужасно сухие. Голова пульсирует. Очень больно.
Я огляделась. Меня окружал полумрак. На потолке, в центре комнаты, горела одинокая лампочка без плафона.
Подо мной лежал голубой старый матрас. Правая нога — в оковах, толстая цепь которой тянется до стены. И приделана к железному кольцу.
Я чихнула, и острая боль пронзила голову, словно влетела стрела. Схватилась за виски и осторожен поднялась на ноги. Медленно поплелась к лестнице, проверяя, насколько длинная эта цепь.
Где я?
Цепь позволяла отойти от стены только до самого центра комнаты. А до первой ступеньки лестницы, ведущей наверх, оставалось еще около четырех метров.
Я рухнула на пол и попыталась вытащить ногу из оков, изгибая ступню, как только возможно.
Не получилось. И было больно.
«Дин» — это имя, так долго теплившееся в моем сердце, ворвалось в сознание, как удар молнии. И, глубоко вобрав в себя как можно больше воздуха, я начала кричать и звать его. С каждым новым криком бодрилась все больше; постепенно начала все вспоминать: его признание в нескольких убийствах, холодные, пустые глаза, разговоры о том, что он любит меня и верит, что я — та самая, предназначенная ему судьбой.
Я осознала, что никто придет, и перестала звать. Он сам меня сюда привел и запер, а значит — точно не выпустит. У него на меня были какие-то планы. Он хотел убить меня? Наверное, да. Сделать из моих волос браслеты и украшения? Да, возможно.
«Не смей отрезать свои волосы, они у тебя такие красивые. Как из рекламы», — вспомнила, как говорил мне эти слова Дин, искренне восхищаясь моими волосами. Он уже тогда собирался посадить меня в это место? Вряд ли, учитывая наш последний разговор.
А в подвале ли я вообще? Судя по всему — да.
Состояние спутанности выветрилось, мозг начал работать в полную силу, и тогда меня накрыла удушающей волной страха. Воздух перестал поступать в легкие. Я начала задыхаться.
Я побрела к матрасу и припала на него коленями. Наклонилась к его прохладной поверхности в молитвенной позе и судорожно схватилась за голову, словно сейчас грянет взрыв. Вдох-выдох. Я пыталась прогнать панику. Каждая мышца неприятно дрожала, лицо покрылось липкой испариной.
Я свалилась на бок. Зажмурилась. Пару минут лежала так, а потом меня начало тошнить. Поднялась на локтях, чтобы найти что-то, куда можно было извергнуть содержимое желудка, хотя там особо ничего не было. Заметила у стены белое ведро в крапинку — крапинки напоминали молотый перец, рассыпанный по белоснежному столу.
Я схватилась за ведро и засунула в него голову. Начала судорожно блевать, но ничего и не вышло. Получились лишь пустые, мучительные судороги. Ребра болели от частых рвотных позывов. Когда закончила (хотя ничего не начинала даже) — отложила ведро в сторону, как можно подальше от себя. Вытерла рот, морщась. Легла на матрас, провалившись почти сразу в глубокий сон.
Проснулась от чьих-то касаний. Открыла глаза. Увидела ковбойские рыжие сапоги и потертые джинсы. Точнее, низ их штанин. Это был Дин. Или кто-то разоделся точно как он. Подняла глаза — это точно был Дин. Он с тихим сочувствием смотрел на меня сверху вниз, как на сломавшую крылышко птичку, бьющуюся в конвульсиях на подоконнике.
— Привет, — сказал он мягко. Его голос можно было сравнить с только что взбитыми, еще теплыми сливками. — Я принес тебе завтрак. Сейчас уже почти восемь утра. — Приподнял полы рубашки и взглянул на запястье, свериться с наручными часами. — Тебе нужно поесть. И попить.
Я села и отползла подальше от него. На шее у него висел фотоаппарат.
Прислонилась спиной к холодной стене. Не могла даже находиться рядом с этим ублюдком. От мысли, что я влюбилась в него и считала своим спасением, спутником по жизни — во мне мгновенно закипела ненависть: лилась через край, как вода из переполненного бассейна.
Он был предателем. Тварью. Мерзавцем. Нелюдем.
Можно ли вообще обозвать, обидеть подобными словами таких психопатов, как он? Ведь такие, как он, априори воплощение всего самого плохого. И обзывать как-то их — просто глупо и бессмысленно.
— Пошел ты! — выплюнула я, хотя хотелось плюнуть ему в лицо. — Мне ничего от тебя не нужно! Убей меня сейчас! Зачем ты ждал столько времени?
— Я не хотел тебя убивать. И не собирался этого делать, Райли, — Дин вздохнул и присел на край матраса. — Но мне придется, если ты не сломишь свою гордость и не осознаешь, что мы были созданы друг для друга. Я уверен, ты смогла бы принять меня таким, какой я есть, если немного постараешься.
Он попытался заправит мне локон волос за ухо, но я оттолкнула его ладонь.
— Я наконец-то обрел любовь. Оставалось, чтобы ты это поняла. Благодаря тебе я перестал думать об убийствах. Правда. Твоя любовь лечит меня. Понимаешь?
Дин схватил фотоаппарат и направил его на меня. Затем включился фонарь, ослепляя меня. И началась съемка.
— Что ты несешь? — я не знала, как реагировать на подобный бред. Хотелось расхохотаться. — Нет. Я не понимаю! — выпалила я. — Это что, урок геометрии? Мы сейчас не об углах и градусах говорим! Такое само собой не проходит! Ты болен! Ты не понимаешь? Ты — психопат и убийца!
Глаза чуть не выскочили из орбит, пока я кричала ему в лицо, а он снимал меня.
— Запечатлим твой гнев. Вот увидишь, какое преображение тебя ждет! — произнес он сладким голоском, продолжая целиться в меня объективом. Понажимал что-то там и стал теперь фотографировать меня.
Вспышка.
Вспышка.
— Убери это! — я попыталась выбить фотоаппарат из рук Дина.
Я плакала от негодования, от страха и безысходности. А он выглядел спокойным, как утес. Я никак не могла избавиться от ощущения, что все происходящее — какой-то кошмар. Дурной сон. Ведь еще пару дней назад я ездила с ним на похороны его отца, а уже сегодня пленница, которую посадили на цепь, как собаку.
Я стиснула зубы и хлопнула себя по щеке, чтобы проверить, не сплю ли. Что не бывает.
Я не проснулась. Ударила еще раз. И стала бить и бить себя, закричав во весь голос.
— Эй, эй! — Дин опустил фотоаппарат. Он снова повис у нее на шее. — Не надо так! — Резко подался вперед, схватил меня за запястья и опрокинул на матрас. Закрыл мне ладонью рот. — Нет! — велел он строго и сердито. Черный фотоаппарат раскачивалась на ремешке над моим лицом. — Никакой боли! Хватит с тебя. Я не позволю причинять тебе боль. Даже самой себе. Ясно?
Собрав всю свою отвагу в короткий миг передышки, пока не могла встать, я впилась в его ладонь, ощущая пересохшими губами его грубую, шершавую кожу.
Он отдернул руку и поморщился от боли. Потряс рукой.
Дин бросил на меня испепеляющий взгляд, и я приготовилась снова потерять сознание от удара. Или умереть. А как иначе? Он был маньяком. Я сделала ему больно. Логичное заключение: он взбесится и убьет меня, считала я.
Но он просто встал, сжал укушенную руку в кулак и взглянул на поднос, что принес мне. На ней лежали: тарелка с пастой, чашка кофе, вафли и пластмассовая миска с шоколадным мороженым. А еще мои любимые сигареты и коробок спичек.
«Сигареты? Он принес мне сигареты?» — подумала я, на мгновение обрадовавшись внутри, что смогу хотя бы покурить. Как солдат, которому позволили выкурить последнюю в его жизни сигарету перед смертью. Непосредственно перед расстрелом.
Жизнь, по сути своей, есть битва. Одни сражаются на полях сражений, другие же, подобно мне, ведут изнурительную войну с самими собой. Или, как оказалось, вести битву можно и против какого-то мерзавца, который запер тебя в подвале, думая, что заслуживает прощения и понимания. Все всегда сводилось к одному — выжить.
— На этот раз я прощаю тебе твою дерзость, — сказал он и сглотнул. — А теперь поешь. Не будь дурой. — И ушел, поднявшись по скрипучей лестнице. Она была довольно высокой: я насчитала двенадцать стуков его каблуков, а значит — двенадцать ступенек. Около трех метров отделяло меня от первого этажа дома.
— И не кричи, — послышался его голос сверху. Оттуда, где его не было уже видно. — Тебя все равно никто не услышит. Можешь поверить и сохранить голосовые связки, а можешь продолжать кричать. Выбор за тобой.
На лестницу упал желтый свет, и это пятно света стало расширяться все больше и больше. Затем быстро сузилось, и послышался громкий хлопок двери. Щелкнул несколько раз замок, и потом все затихло.
Я осталась одна.
Как долго можно было выжить в одиночестве, будучи запертой в четырех стенах? Я не знала ответа. Подумаю об этом чуть позже. А пока, пожалуй, покурю. Пока еще у меня была эта возможность.
Я ничего не слышала, но почувствовала слабый запах жареного лука. И жареного мяса. Иногда доносились тихие стуки — а возможно, мне только казалось, — но больше ничего. Весь подвал был, очевидно, звукоизолированный. Стены, скорее всего, блочные, и покрыты минеральной ватой, на вид напоминающие турецкие сладости. Похожие стены были в тату-салоне, где я била себе обычно татуировки. Но здесь стены выглядели куда толще. Потолок был покрыт тем же самым, а на полу лежал красный обшарпанный ковер. А под ним — бетонный пол.
Я пыталась отскрести немного ваты от стены — вдруг за ней все-таки не блоки, — но у меня ничего не вышло. Получилось выковырять несколько кусочков волокна, да и все.
Я не знала, вечер был, день или утро, когда я курила третью сигарету. После ухода Дина прошло уже около четырех (что, конечно, не факт). Значит, был либо полдень, либо день.
Интересно, что он там наверху готовил, подумала, принюхиваясь. Есть хотелось зверски.
Я много часов смотрела на поднос с едой, уговаривая себя ничего не есть из того, что этот ублюдок мне принес. Но вскоре сдалась, сказав себе, что от этого «бойкота» никому не станет хуже, кроме как мне самой. И съела все, что было на подносе. Было очень вкусно. Хотелось еще, хотя на подносе не было ничего особенного. Но когда ты знаешь, что это единственная на ближайшее время еда — все сразу становится в сто раз аппетитнее и вкуснее.
Я достала из пачки сигарету, чиркнула спичкой, подожгла и закурила. Курила уже пятую сигарету. Много за раз курить не стоило — пригодиться еще на потом, считала я. Вдруг Дин больше не удостоит меня такой чести. Значит, нужно экономить. Когда было так плохо, что хотелось умереть — курила сигареты. Если было грустно и скучно — не курила, находила себе другое занятие.
"Сейчас бы моих лекарств сюда", — мечтала я, чувствуя, как щупальцы страха начинают сдавливать глотку. Хотя бы одну таблеточку. Бросаешь в рот, запиваешь водой и ждешь. Страхи исчезали, тревоги испарялись. Не зря выписывают, они и вправду помогают. И ты просто существуешь, как обычный человек. Тебе хорошо. Ты ничего не хочешь. Это было блаженное чувство. И поверьте, как человеку, который раньше почти каждый день жил в аду: просто существовать, даже пусть в скуке — для многих райское ощущение.
Через несколько часов (так мне казалось, по крайней мере) пришел Дин. Спустился по лестнице, в руках нес мой блокнот и несколько ручек. На нем были новые джинсы — почти черные и серая футболка. На голове — джинсовая кепка. А она ему очень подходила. "Надеюсь, в ней же и сдохнешь", — проговорила я внутри себя, наблюдая за ним.
— Эй, милая, — Дин пододвинул к себе стул, стоявший у сломанного стола без ножек, и сел. — Привет. Как твои дела? Я тебе кое-что принес.
Протянул мне мой блокнот и ждал, пока я возьму.
Я взяла. А как иначе? Но быстро и неблагодарно, как бы говоря: «Это и так мое!»
Дин хмыкнул и слегка изогнул губы в полуулыбке. Наклонился ко мне, протягивая несколько — штук пять — шариковых ручек. Все разных цветов. Среди них были черная и синяя — это главное. Все остальные мне были особо ни к чему.
— Подумал, ты захочешь порисовать что-нибудь или снова начать сочинять стихи. Ну, что угодно. — Он откинулся на спинку старого стула. На ножках почти полностью облупился лак. Руки положил на колени, растопырив пальцы. Ноги — широко расставлены. — Без тебя скучно, — сказал он.
Я лишь покачала головой и мрачно фыркнула.
«О, точно! Жалко, что мы не сидим сейчас с тобой в обнимку и не обсуждаем твоих будущих жертв за чашкой чая. Вот это упущение с моей стороны! Прости меня!»
— Не неси ерунды, черт подери, — прошипела я сквозь зубы и резкими движениями открыла блокнот. Лучше порисую, подумала я. Мне надо было отвлечься. К сожалению, я не умела хорошо рисовать, а иначе нарисовала бы Дина, насквозь проткнутого множеством кинжалов. В итоге, я выводила на белоснежной бумаге палочки и кружочки, лишь бы просто не смотреть на него и не слушать его этот сумасшедший бред.
— Это правда. Мне не хватало тебя. Я даже подумал, может, не стоило тебе ничего рассказывать, но так было бы неправильно. Ты заслуживаешь правды.
Дин встал со стула и просто ушел. Я уже подумала, что насовсем, но нет — через минуту его шаги снова послышались на лестнице. Он спустился с новым подносом. На нем лежало несколько кусочков пиццы, снова кофе и тарелка с большим куском торта. Белоснежный, нежный. С чем именно торт — я знать не могла. Как и с чем пицца. Но одно знала точно: теперь я ненавижу пиццу, ведь именно с нее начался весь этот кошмар.
— Понимаешь, почему неправильно? — Дин вернулся к прежней теме. Поставил поднос на стул и глубоко вздохнул, потерев шею. — Тогда я бы просто был обманщиком. И ты любила бы того, о ком даже ничего не знала. Я бы так не смог. Я хотел, чтобы ты полюбила меня таким, какой я есть. Со всеми плюсами и минусами.
Я подняла глаза от блокнота.
— А если нет? Допустим, я не собираюсь тебя принимать. Что будет тогда?
Ответ был очевиден изначально.
Дин закусил внутреннюю сторону щеки.
— Не хочу об этом думать.
— Да, ты убьешь меня, — напомнила я, с отвращением смотря на него. — Тебе придется. Ты сам так сказал.
— Надеюсь, не придется, — с досадой произнес он.
Я вырвала страницу из блокнота, скомкала и швырнула на пол. И так много раз. Да, я мусорила. Имела право. Я была в рабстве. Могла позволить себе все, что хотела.
Я закрыла блокнот и склонила голову набок.
— Скажу всего раз. Я ни за что не позволю себе любить тебя. Ни после всего. Ясно тебе? Даже не думай об этом. Забудь! Просто забудь! — я сорвалась на крик. Смелость вспыхнула с неожиданной силой.
Оттолкнувшись от стены, я встала на колени, глядя на него снизу вверх. Затем быстро поднялась во весь рост, не сводя с него глаз, которые саднило от адреналина и слез.
— Ты — чудовище! Настоящее чудовище! Знаешь, как говорила моя тетя про таких, как ты? — я стиснула в кулаке шариковую ручку. — «Лучше бы у его матери сделался аборт!»
Дин никак не ответил. Просто шагнул вперед, прищурился, а затем занес руку и ударил меня по щеке с такой силой, что я потеряла ориентацию и рухнула на матрас. Лицо запылало огнем.
— Не надо так говорить, — холодно произнес он, начиная уходить.
Внутри меня что-то надломилось. Я перестала чувствовать страх. Я вскипела, вскочила и набросилась на него, желая воткнуть ему ручку прямо в глаз. Когда я почти достигла цели — его мерзкой морды, — меня с силой отдернуло назад, словно кто-то потянул за невидимую веревку.
Не хватило длины цепи.
— Поешь, — брезгливо произнес он, обернувшись. — И успокойся. Пока рано что-либо решать. Но я умоляю тебя, подумай над тем, что я говорил тебе. Ладно?
Дин оглядел меня с ног до головы. Волосы и одежда на мне пока что были чистыми, но через неделю или чуть больше, я была уверена, непременно начну выглядеть как болотная кикимора.
— Мне не хочется тебе хоть как-то вредить, Райли. Но придется, если ты будешь неправильно поступать. Спокойной ночи.
Спокойной ночи? Я думала, был день.
Дин огорченно соединил пухлые губы в тонкую линию. Почесал затылок, глядя на меня из-под бровей, и ушел. На сей раз окончательно. Снова появился желтый квадратик света, когда дверь наверху открылась. А когда захлопнулась — меня окружила полутьма. Послышался звон связки ключей. Я просто ненавидела этот звук. Ключ несколько раз повернулся в замочной скважине, и наступила полная тишина.
Я осталась в одиночестве.