Глава 16
Солнечные лучи, яркие и беспощадные, обжигали кожу и слепили даже сквозь сомкнутые веки. Во рту пересохло, словно набит ватой. К счастью, похмелья не было — мой бокал вина, как мы помним, разбился за ужином, а кроме пива в боулинг-клубе я больше ничего не пила.
День выдался знойным, солнце играло ослепительными бликами на всех поверхностях, и всякое желание выходить на улицу мгновенно выветрилось. Хотелось остаться в полумраке прохладного дома, потягивать кофе со льдом и смотреть какой-нибудь заурядный фильм, вытянув ноги. А еще — извиниться перед Дином.
Дин.
Пощечина.
Ханс и его жена.
Синяки на ее теле...
Вторая половина кровати пустовала. Простыни, ослепительно белые, были слегка влажными — Дин сильно вспотел — я чувствовала это кожей всю ночь. Я прижалась лицом к его подушке. От нее исходил слабый, но совершенно опьяняющий запах — его запах: смесь мыла, одеколона, кожи и чего-то неуловимого, похожего на мускус.
Я обняла подушку изо всех сил, вдыхая аромат того, в чьи чары попадала все сильнее с каждым днем. И позволила себе поваляться еще несколько минут.
Приведя в порядок растрепанные волосы и заколов на затылке "крабиком", я вышла из дома и сразу же нашла его. Дин стоял на небольшом покатом холмике у границы густых зарослей, с фотоаппаратом в руках. Я бесшумно подкралась к нему с двумя кружками кофе со льдом, точно зная, что в такую адскую жару вряд ли откажется. Воздух сильно раскалился, и дышать было очень тяжело. Мысль о сигарете вызывала тошноту.
— Привет, — тихо сказала я, протягивая ему кружку. Чувствовала себя нелепо — словно семиклассница, решившаяся заговорить на перемене с самым популярным парнем в школе.
Дин нажал на спуск, и затвор щелкнул..
Присмотрелась, чтобы отыскать объект его внимания, но кроме мертвого голубя, вороха сухих веток и неприметных кустов, ничего не разглядела. Ничего, что стоило бы запечатлеть.
— Привет, — Дин опустил камеру, обернулся, с легким недоверием взглянул на кружку, но взял ее. Футболка потемнела от пота под мышками и на спине. — Спасибо.
— Что фотографировал? — спросила я.
— Птицу, — ответил он, отхлебнув кофе. Ветер порывисто налетел, растрепав его русую челку, лежащую по двум сторонам ото лба — Но уже мертвую.
— Мертвую? — я еще раз бросила взгляд на безобразно раскинувшегося на траве голубя, окруженного пивными бутылками и мусором.
— Бродячий кот долго выслеживал его в кустах, — серьезно начал Дин, глядя вдаль и даже не моргнул под напором ветра. Будто его глаза были из пластика. — Ждал минут двадцать, выжидал момент для прыжка. А голубь видел хищника, но будто не верил в опасность. Продолжал клевать крошки, полностью поглощенный своим делом. — Он перевел взгляд на меня. Улыбнулся. — Глупость его и сгубила. Странно, да? Из-за такой мелочи его жизнь оборвалась.
Я смотрела в его глаза, обрамленные длинными ресницами, и сжимала ручку кружки так, что пальцы заболели. В воздухе витала едкая смесь запахов: куриного помета, навоза — наверняка, с того ранчо — и древесно-сладкого парфюма Дина, который навсегда врезался в мое подсознание с пометкой «мистер Дин Хардинг».
— Ты мог бы спугнуть его, — сказала я.
— Пробовал, — спокойно и без тени сожаления сказал он, не отводя глаз. — Не вышло. Он снова спикировал на землю, желая оставаться глупым.
Я застыла и уставилась на него, как на статую. Его слова, как термиты, принялись выедать светлые, безопасные образы в моей голове, пробуждая что-то неприятное, липкое. Чувство, будто я отпила кофе с привкусом воска. Думать о том, как кот напал на птицу, было крайне неприятно. А самое неприятное из всего этого это то, что Дин его запечатлел.
— Может, пойдем домой? Хватит нам на сегодня этого высокого искусства, — попыталась я шутить над судьбой бедного голубя, ставшего объектом для съемки. — Покажешь мне другие фото? — Я отступила от склона, прикрываясь руками от горячего ветра. — Только, пожалуйста, без мертвой фауны и всего... жуткого.
Я обернулась, проверяя, идет ли он за мной.
Он шел. И на лице его не было и тени улыбки.
— Ты случайно не таксидермист? — спросила я уже в доме, в благословенной прохладе и полумраке.
— А что, это было бы для тебя слишком? — Дин последовал за мной на кухню, снимая ремешок камеры с плеча. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, пока я готовила себе новую порцию кофе.
— Да, — честно призналась я. — Мне противно, когда над смертью издеваются.
Дин рухнул на стул, вытянул ноги. Наклонился вперед, наблюдая за мной.
— Да, с животными обращаются ужасно несправедливо. Их жизнь не ценят так, как человеческую, верно? — Он закусил губу.
Кухня наполнялась густым ароматом кофе, за окном щебетали птицы. Я воткнула вилку радио в розетку, и оно, шумно покряхтывая, ожило. Сначала послышались бессвязные обрывки предложени, а когда соединение восстановилась, голос диктора прорезался четко и громко, сообщив:
«Новое убийство! Убийца все еще на свободе? Или это последователь? Кто терроризирует Карсон-сити? Почерк тот же: изнасилование и последующее за ним сожжение! Это уже шестая жертва за два месяца в том небольшом городке у подножия гор Сьерра-Невада! Местные жители в панике, заявляя, что такого кошмара здесь никогда не было!»
В горле встал ком. Руки так сильно задрожали, что я едва успела поставить турку с замешанным внутри кофе на разделочную доску.
— Какого черта... — прошептал Дин, резко выпрямляясь. Он был ошарашен не меньше моего.
— Но ведь... — мой голос прозвучал слабо и потерянно, будто я только что очнулась ото сна. — Его же поймали. Ты поймал его! Я думала, Честер — тот самый маньяк. Разве не это говорила полиция? — Голос мой сорвался на крик. В легких будто завихрился песок, а голова готова была взорваться, как перекачанный воздухом шар.
— Похоже, ошиблись, — мрачно констатировал Дин, потирая подбородок. Его пристальный взгляд был прикован коробке радио.
Бойкий голос дикторши лился из динамика, с каждой секундой все сильнее раскачивая мою и без того шаткую внутреннюю опору. Я заметалась, судорожно вспоминая, куда положила свои таблетки, которые недавно нашел Дин.
— Где мои таблетки? Ты... не видел их? — Я схватилась за голову, боясь, что она вот-вот лопнет, и бросилась в гостиную, к сумке, брошенной вчера на полу. Именно там они должны были быть.
— Эй, успокойся, — Дин пошел за мной, пытаясь остановить. Я не слушала. Вытряхнула содержимое сумки на диван. И в этот момент меня ослепила ярчайшая вспышка. Я вздрогнула от резкого щелчка.
Обернулась.
Прямо на меня смотрел объектив фотоаппарата.
— Взгляни на себя, — сказал Дин, приближаясь с кривой, горьковатой усмешкой. Он наклонил ко мне экран. Я увидела свое лицо — искаженное страхом, с безумными глазами и взъерошенными волосами. С коричневым пластырем на щеке.
— Какого черта?! — Я отшатнулась, отталкивая ненавистную черную штуковину. Я терпеть не могла, когда меня снимали без спроса. — Удали это дерьмо! Немедленно!
— Дерьмо? Но на фото же ты, — удивленно воскликнул он. В его глазах играли опасные искорки озорства — танцевали в его зеленых глазах, как черти на лугу. Хоть он и не улыбался губами, он точно смеялся надо мной.
— Это не смешно! — выкрикнула я, пытаясь взять себя в руки. Снова набросилась на вещи на диване, как умирающий от голода путник, с отчаянием шаря среди них пальцами. Таблеток не было.
Нет. Нет. Нет.
— Где они? — прорычала я, поднимая на него полные ярости и паники глаза.
Он молчал.
— Где мои таблетки, Дин?!
— Райли... — только и успел он сказать, как я врезалась лбом в его грудь, словно птица в стекло, и разрыдалась в полную силу. — Ох, иди же сюда. Милая, все хорошо. Ты дома. Ты со мной. Тебе ничего не угрожает. Слышишь? А таблетки твои мы найдем.
Он прижал меня к себе, его щетинистая щека коснулась моей макушки, горячее дыхание обожгло кожу. Я почувствовала, как электризуются и встают дыбом мои волоски.
Я всегда переживала на счет своей внешности. С детства училась считывать язык тела, чтобы не навлечь гнев отца и не маскировать потом синяки гуашью под цвет кожи — по детской наивности полагая, что это поможет скрыть правду. Мама замазывала побои тональным кремом, а соседям врала, что упала — как вчера Мэделин — или ударилась об угол стула. Все понимали, что твориться в нашем. Но никто не помог.
— Забудь про этого маньяка, его скоро остановят. Прятаться всю жизнь, как Зодиак, он не сможет. — прошептал Дин над моей головой, гладя меня по плечам. Я прислушалась к биению его сердца: ровному и размеренному, как всегда. Мне бы его приземленность и встроенное, как в радиоуправляемую игрушку, чувство покоя. — Мы в безопасности здесь. Никто сюда не сунется. А если посмеет — горько пожалеет. Обещаю тебе. Ладно, милая?
«Милая». Мне нравилось, как это звучало из его уст.
Дин отстранился, ровно настолько, чтобы увидеть мое лицо. Поднял мой подбородок пальцами и впервые, по собственной воле, прикоснулся губами к моим. Поцелуй был мягким, осторожным, будто губами он касался барахлящего детонатора.
Я зажмурилась и кивнула, как марионетка. По щекам снова потекли горячие слезы.
— Теперь мы вместе, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная нежность.
Дин смотрел пристально. Большим пальцем смахнул слезы с моей щеки, не дав им намочить пластырь. — Я чувствую твою боль. — Он поцеловал меня в подбородок. — А ты чувствуешь мою. — А потом его губы прочертили путь к шее.
— Да, — выдохнула я, уже и не помня, о чем он говорил. Что-то важное. Что-то про нас. Этого мне было вполне достаточно. — Да...
— Райли, ты ведь никогда не сделаешь мне больно? — тихо спросил он.
Нарастающий рокот дождя по крыше в одно мгновение разорвал хрупкую тишину. И тут же, с оглушительным грохотом, распахнулась парадная дверь, разметав обувь по прихожей. Я схватилась за Дина, сердце бухнуло и замерло, а перед глазами пронеслись самые жуткие видения. Но, к счастью, это был всего лишь ветер.
Мы же не в дешевом слэшере, где убийца сносит ногой дверь и начинает всех кромсать без разбору.
— Я не сделаю тебе больно, — поклялась я шепотом, касаясь пальцами его губ. — Я останусь здесь. С тобой. Навсегда. Это то, чего я действительно хочу.
За окном бушевала настоящая гроза. Солнце скрылось, уступив место грязно-свинцовым тучам. Стало холодно и зябко, хотя час назад изнывала от жары. Ветер ныл в щелях, как древний призрак, наполняя дом запахом сырой земли и тревоги.
Дверь сама по себе с грохотом захлопнулась, как если бы кто-то закрыл ее за собой. В доме снова воцарилась тишина, теснящаяся лишь с аккомпанементом дождя.
Дин прижал мою ладонь к своей щеке и стал целовать каждый палец по отдельности, медленно, с закрытыми глазами. Его горячее дыхание согревало меня во всех смыслах.
— Можно я скажу, что люблю тебя?
— Нет, — я покачала головой, прижимаясь лбом к его груди. — Эти слова слишком износились, их говорят направо и налево. Они обесценились. Лучше скажи, что я для тебя важна. Если это, конечно, правда.
Его объятия стали для меня лекарством. Конечно, они не могли заменить мне таблетки, но теперь, чувствуя силу его рук, я хотя бы не хотела биться головой о стену.
— Ты не представляешь, насколько, — прошептал он мне на ухо.
Снаружи, сквозь шум дождя, прорвалось громкое, испуганное лошадиное ржание. Лошадки испугались грозы. Скоро Дин пойдет успокоить и их. Дин всегда всем помогал.
***
Весь вечер я сидела как на иголках, не чувствуя себя в безопасности ни на минуту. Каждый скрип за окном отдавался ледяным уколом в животе. А Дин, с неподдельной заботой поглядывал на меня, отвлекаясь от экрана телевизора, клал свою тяжелую ладонь мне на колено, словно пытаясь пригвоздить меня к безопасному месту. Несколько раз заварил мне травяной чай. Предлагал свою грудь в качестве подушки. Гладил по волосам и шептал утешения, клятвенно обещая, что ничего плохого не случится.
Я верила ему. Без него я бы уже давно сошла с ума. После той ночи, когда меня чуть не убили, навязчивое чувство, что это повторится, не оставляло меня в покое.
Ночью раздался телефонный звонок, вырвавший меня из беспокойного сна. Я дремала, скрючившись на диване. Дин поднял трубку и скрылся в ванной. Сквозь дверь мне удалось расслышать лишь сдержанный рокот его голоса. Он говорил недолго, короткими, отрывистыми фразами.
Ночь была тихой и беззвездной. Прямо как в тот день, когда умерла моя мама.
Когда Дин вернулся, по его лицу было все понятно. В воздухе повис запах беды.
— У меня умер отец, — произнес он чужим, плоским голосом, прежде чем я успела что-то спросить. Сообщила ему об этом, как он сказал, его тетя из Швейцарии.
Теперь он нуждался в утешении больше, чем я. Он отмахивался, говорил «все в порядке», но это была ложь. Он снова пытался быть непробиваемым. Как-то раз он обмолвился, что «не заслуживает права на жалость и печаль».
Я не понимала, почему он так суров к себе.
— Эй, Дин... — я потянулась, чтобы прикоснуться к его лицу, но он мягко перехватил мои запястья. Горько улыбнулся и притянул меня к себе в крепкие, почти болезненные объятия.
— Не надо, Райли, я справлюсь, — пробормотал он. И вот тогда, его сердце наконец забилось часто и гулко, выдавая те чувства, что он так тщательно пытался скрыть.
— Мы теперь вместе, ты сам сказал, — я высвободилась и снова попыталась до него дотянуться. На этот раз он позволил. Его руки бессильно повисли вдоль тела, а взгляд ушел в пол. — Ты принял меня со всей моей болью, которая причиняла тебе неудобства. А я теперь хочу быть рядом с твоей. Мы теперь с тобой заодно, Дин.
Кажется, мои слова дошли до него. Он медленно поднял на меня глаза. В них было столько любви, боли и какой-то детской уязвимости, что я чуть не расплакалась.
— Заодно, — хрипло повторил он. Слезы так и не скатились по его щеке — это было бы для меня одним из самых странных явлений, — но кадык точно дернулся в горле.
Я притянула его к себе и поцеловала — жарко, влажно, отчаянно. Возможно, это было неуместно, но его губы, ставшие наконец моими по праву, были как наркотик.
Я где-то слышала, что мы узнаем свою родственную душу с первой встречи и неосознанно останемся с ней на всю жизнь. Я была уверена — это точно мой случай..