Глава 10
Весь вчерашний день, а точнее его остаток, когда Дин спас меня от маньяка и привез домой, я проспала. Сил не было даже встать и поужинать. Дин мне в этом помог: принес утром большой йогурт, шоколадные вафли и стакан молока. На обед — сэндвич с куриным мясом. Сказал, что мне нужно обязательно это съесть, ведь я потеряла много крови.
Как обычно, я ему доверилась и делала, как он просил. От этого я действительно начала чувствовать себя гораздо лучше. Благодарила мысленно Дина за заботу, переворачивалась на бок и снова поддавалась сну, оказываясь в блаженном небытии.
Я резко распахнула глаза. Моргать было больно. Я лежала на кровати. От меня ужасно воняло. За окном темнело, но было еще довольно светло. Цвет неба отлично сочетался с моим прикидом: такое же грязно-голубое, как и мои джинсы, испачканные грязью после яростной схватки за жизнь.
Я села на кровати и приложила ладонь к лицу. В мозг врезались события вчерашнего дня, заставляя меня зажмуриться. Меня начало тошнить от голода и злоупотребления сном. Я так много спала, что рот стал ватным, а голова стала очень тяжелой и постоянно болела.
«С высокой вероятностью у тебя останется шрам» — вспомнила я, стоя под ярким свечением люстры.
Я осторожно отклеила пластырь, оголяя шов на щеке. Это было неприятно, но не сказать, что больно. Когда я увидела уродливый порез, зашитый нитью, в животе разросся страх, становясь все больше, пока не заставил меня приклеить пластырь обратно. Я была похожа на монстра Франкенштейна. И ведь даже не удосужились зашить кожу белой или бежевой ниткой, чтобы не было видно. Зашили какой-то темной. Хотя, может, так надо.
Присутствия Дина в доме я не заметила, поэтому сразу поплелась на улицу. Внутри чувствовала сжимающий живот комок волнения, боясь, что когда найду его, Дин снова наорет на меня и начнет обзывать.
Нашла его во дворе: он чинил машину. Позади него, в самодельном кострище из блочных кирпичей и разномастных камней, разгоралось пламя.
Он работал без верхней одежды, в сине-зеленых садовых перчатках. Исполосованная шрамами спина поблескивала от пота, когда костер начинал дико приплясывать на ветру. Вся представшая предо мной картина напоминала индейский вечер, по завершении которого каждый расходился по своим вигвамам, чтобы обсудить насущный день.
Интересно, бывал ли Дин когда-нибудь на праздниках своего народа? На днях я спросила, кровь какого гордого племени течет в его жилах. «Из северных шайеннов», — ответил он.
С первого взгляда Дин Хардинг казался обычным парнем из глубинки, пока взгляд не цеплялся за резкие скулы — точные, как линии каньонов на карте Вайоминга. Даже его молчание было каким-то плотным, наполненным, а движения — неторопливыми и вескими, будто каждое из них уже было обдумано заранее. Он не просто шагал по улице — он будто всегда нес с собой часть тишины прерий, той самой, что витает между ударами барабана и криком ястреба.
«Tsitsistas» — «наш народ», — как-то сказал он, когда разговор зашел о корнях. И ведь правда — с первого взгляда так и не скажешь, что Дин — индеец. Русые волосы, темно-зеленые глаза — больше похоже на выходца из Шотландии, чем на сына коренных американцев. Отец его, чистокровный шайенн, объяснял это чужой кровью, затесавшейся в их род где-то на изломе 19 века. Но стоило внимательно присмотреться к его лицу — и сомнения исчезали.
— Привет, — произнесла я.
Дин отвлекся от работы и посмотрел на меня, вытирая тыльной стороной запястья пот со лба и под носом. Щурился и задумчиво жевал уголок губы.
— Привет, — ответил он, дождался, пока я подойду к нему, и тогда вернулся к работе: склонился над капотом и продолжил крутить что-то огромным гаечным ключом, сосредоточенно насупившись.
Мышцы перекатывались под загорелой кожей на его широкой спине, напрягаясь всякий раз, когда что-то не поддавалось его воле, и приходилось приложить больше усилий. Любая скульптура Лоренцо Бернини меркла по сравнению с его рельефным телом в тот момент. Даже статуя Давида ни в какое сравнение не годилась. Только не говорите Бернини.
Тс-с...
— Сломалась? — спросила я, чувствуя жар от костра. Заметила низкий столик, на котором стояла тарелка с шашлыком из куриного мяса, а еще много тарелок с разными фруктами и ягодами.
— Да, типа того. Плевое дело.
Дин почесал большим пальцем бок, и его сверкающая кожа испачкалась — чуть выше ребра осталась клякса от машинного масла.
— Это я собирался нести тебе, если бы ты себя плохо чувствовала и не смогла бы спуститься сама. — Дин отвлекся от дела, выпрямился и положил руки на бедра, дыша через рот в усталой улыбке.
Она была у него такая заразительная, что невольно захотелось ответить ему тем же. Смотря на него, мне всегда хотелось улыбаться. — Ты прости, что я начал без тебя... ужасно захотелось мяса и фруктов. Мне казалось, ты ко мне не присоединишься сегодня. Вот и...
Он закусил внутреннюю сторону щеки.
Я кивнула, как бы говоря: «ничего страшного», и поднесла пальцы к щеке — уже как привычка — чтобы почесать, позабыв о швах.
Но Дин, как всегда, был начеку — он успел перехватить мою руку, не отрывая от меня цепкого взгляда.
— Осторожней. Не забывай, что теперь там рана. По твоей глупости, кстати, — напомнил Дин уже в сотый раз, но на сей раз доброжелательнее и шутливее. Но все еще с укором. И тогда я снова узнала того Дина, который принял с радушием меня и моих друзей, протянув руку помощи, когда у нас заглохла машина посреди пустынной дороги, окруженной кукурузными полями.
— Да, знаю, — лениво ухмыльнулась я и рухнула на один из стульев, преодолевая боль в ноге. Волосы — как пакли.
— Примешь душ или пока поешь?
Кажется, Дин чувствовал, что от меня несет как от коровьего загона. О, еще бы! Пот, кровь, грязь... страх. Все это до сих пор лежало на моем теле. А одежду, которая была на мне, я собиралась выбросить или сжечь позже — не хотелось, чтобы хоть что-то напоминало мне о недавних событиях после моей вылазки в аптеку.
— Пока поем, — я улыбнулась и сунула ладони между колен, глядя на Дина снизу вверх. Ноги — выпрямлены. Послышался хруст суставов. Это было приятно.
Я взяла кусок жареного куриного мяса и оторвала кусок зубами. Как всегда, стряпня Дина была просто божественна. Пища богов, если хотите! С такой вкуснотой не страшно даже пожаловать к богам, заявив, что это наше им подношение.
Дин снял перчатки, надел на себя рубашку, что до этого висела на боковом зеркале пикапа, и двинулся ко мне размашистой походкой.
— На тумбочке оставил тебе обезболивающее, видела? — он наклонился над столиком и долго выбирал клубнику, словно колдуя над тарелкой.
— Не заметила. Но уже не так болит, все нормально, — ответила я, вытирая руки о себя — все равно скоро пойду принимать душ. Напротив носков моих тапочек, что выдал мне еще пару дней назад Дин, возникли сапоги Дина: все в мелких царапинах и потертостях.
Я подняла голову. Чуть не коснулась носом его ширинки. Дин посмотрел на меня сверху вниз. Пухлые губы изогнулись в дружелюбной улыбке. В пальцах — сочный, ярко-красный плод.
— Тогда съешь клубничку, — протянул мне, едва ощутимо касаясь влажной клубникой моих сухих губ.
Я замерла, так и смотря на него, как идиотка.
— Что? Не любишь? Давай, — просил он.
Я отвела глаза, чтобы снизить градус смущения, и открыла рот. Подалась вперед, обхватив губами мягкую клубнику и откусила половину. Видимо, Дин недавно достал ее из холодильника: клубника была холодной. Так и хотелось есть и есть. Кисло-сладкий сок обволакивал рот. Не хватало только сливок, но и без того сойдет.
— И мне немного, — шутливо пробормотал он и доел за мной, выбрасывая хвостик прямо в костер. Готова поспорить, он не долетел до огня.
Он вытер руки и сел на корточки. Ветер колыхал его распахнутую рубашку, оголяя накачанный торс и четко очерченный пресс. От пупка тянулась дорожка из коротких — видимо, недавно брился — волос, пропадающих из виду под ремнем.
Я заставляла себя не пялиться на него. Хотелось нагло запустить пальцы под этот его чертов ремень с огромной жестяной бляхой и притянуть к себе со всей силы.
Дин нежно взял мои руки в свои. У него была такая грубая кожа на ладонях. Как текстура деревянного меча, который смастерил отец для моего брата Альберта, скончавшегося еще в детстве. Его сбил грузовик. С тех пор отец стал пить почти каждый день, горюя по наследнику и становясь все агрессивнее. Он был любимым ребенком моего отца.
Папочка, оставь этот дом, окутанный смертью и тайнами, себе! Живи в нем сам. В нем же и помрешь. В одиночестве и мыслях о том, какой ты чертов мудак.
Я ненавидела отца. И любила его. Так бывает.
— Слушай, Райли, — произнес он тихим, успокаивающим голосом. — Я знаю, что накричал на тебя в машине. И выглядел, как какой-то психопат, но поверь... — глубокий вздох. — Я просто так сильно испугался, что ты погибла... Меня чуть не свело это с ума.
Дин мельком взглянул на мой кулон, который, хвала Богу, я не потеряла в схватке за свою жизнь. Он мне был очень дорог. А потом медленно проскользнул боязливым взглядом к моим глазам.
— Скажу честно, помимо того, что ты умерла, я боялся, что ты уехала. Взяла и... сбежала, — он отвел взгляд на секунду. — Мне хреново от мысли, что я больше не смогу найти тебя в своем доме. Говорю как есть, уж прости.
В его глазах бушевала, подобно беспокойным волнам, вина и раскаяние. Нежность и боль. Раздражение и любовь.
— Я привык к тебе. И, думаю, ты заметила, что я не такой уж любитель людей и... компании. Но с тобой мне странно хорошо, — продолжил он, меняя позу — теперь он стоял на коленях. Между моих ног. — Я хочу тебя защитить. Вчера ты могла убедиться, насколько опасен может быть внешний мир.
Я давно в этом убедилась. И явно не вчера.
Дин потянулся к моему лицу огромной рукой и обхватил мою раненую щеку. Погладил пластырь большим пальцем и выглядел при этом как ковбой, потерявший своего любимого коня. Вот — он сидел перед умирающим животным и гладил его по гриве в нежном, прощальном жесте. И с горечью знал, что скоро останется совсем один.
— Ты хочешь уехать? — Кадык его дернулся в горле. — Мне важно знать.
Ночной ветер запустил свои ласковые пальцы мне в волосы, развивая их. В лужицах блестела луна, навязав мне неведомым образом мысли о доме. А точнее — о возвращении домой. К отцу. В Колорадо. К призракам прошлого, утягивающим меня на илистое дно. А здесь, с Дином, мне было спокойно. Да, моя паранойя иногда сводила меня с ума, заставляла подозревать Дина в гнусностях, но даже так меня устраивало больше, чем медленно убивать себя в пабах Денвера, утопая в пороках.
Я ненавидела Денвер.
— Я...
Дин сглотнул, руки его покоились на моих коленях. Челюсти напряжены, словно в ожидании судьбоносного вердикта.
— Я... не хочу уезжать, — произнесла я.
Дин отрешенно кивнул, но выглядел не удовлетворенным моим ответом. Будто ожидал услышать надменную усмешку в стиле: «конечно же я шучу, идиот! Как ты мог подумать о том, что я останусь?» Но нет... я была с ним крайне честна.
Когда я вскинула вопросительно бровь, Дин наконец заговорил:
— Хорошо, — он осмотрел мое лицо, как недавно меня осматривала врач-травматолог, и поднялся с колен. Я думала, что он сейчас поцелует меня или обнимет, заключит в нежные объятия. Но ничего из этого не произошло — он просто отряхнул колени от пыли и направился к дому.
Я испытала тоску по нему. В последнее время я все больше тосковала по нему. Даже когда он сидел на диване и нас разделяла лишь декоративная подушка. Иногда он был необходим мне как телефон по утру. Но вот вам факт: без телефона я могла обходиться — я не брала в руки уже несколько дней, — а без Дина меня одолевали пустота и мрак, обходя со всех сторон. Нет, нет, я не стану говорить, что по уши влюбилась в него и готова выйти за него замуж всего после нескольких дней, как встретила. Но то, что отныне лежало на сердце, пожалуй, я обнажу перед вами.
Я чувствовала себя ненужной, когда его не было рядом. Словно сидишь за столом, на котором нет еды, а есть очень хочется. Его вечные, странные вопросы, которые меня прежде бесили — теперь казались интересными, я ждала их. Его размышления насчет того, что каждый способен на зло ровно в той же степени, как способен на добро — были мне близки. Это были мои слова: я всегда твердила это себе, когда считала, что ни на что не гожусь, кроме как прожигать жизнь и сетовать на судьбу. Мы все властны над своей жизнью — это неоспоримый факт.
Я видела в этом мужчине отражение себя. Своей лучшей стороны.
Дин вернулся. С ведерком в руке.
— Возьми тарелки и отнеси все в дом, ладно?
Я сделала, как он просил, а когда вышла на веранду, то увидела, как Дин замахнулся и выплеснул воду на пылающий костер. Огонь сразу же потух, издав шипение, словно под дровами и хвоей находилось гнездо ядовитых змей, готовых отомстить за ущерб.
Вернувшись в дом, я сразу пошла в ванную. Когда уже взялась за золотистую ручку двери, Дин возник у двери. Стряхивал ноги у порога.Посмотрел на меня вопросительно, когда заметил, что я замерла. Уголки его губ дернулись, но назвать это полноценной улыбкой было сложно.
— Что? — Он перенес вес на одну ногу. Между пальцев — полупустая бутылка вина.
— Ты... можешь принести мне сменную одежду из моей комнаты? Не хочется лишний раз подниматься. Нога болит. — Я посмотрела на свою перебинтованную ногу в области икры, и робко поджала губы в линию. — Тебе это не составит труда?
Я предварительно открыла дверь ванной в ожидании его ответа.
— Да. — Он пожал плечами, почесал затылок. — Конечно.
— Одежду выбери какую хочешь, все равно в этом захолустье мне не перед кем красоваться, — пошутила я, чуть сильнее приоткрыв дверь ванной комнаты. Мне захотелось как можно скорее смыть с себя весь тот ужас, что лежал на моей коже последние два дня.
— Как это не перед кем? А я? Что я, по-твоему, не человек?
Дин склонил голову набок, вытаскивая из кармана джинсов пачку сигарет и ключи от машины. И бросил все это на высокий деревянный столик в прихожей.
Он не сказал: «Я что, не мужчина?» За это — еще один балл в копилку причин, почему мне так нравился Дин Хардинг — негородской, трудолюбивый парень индейского происхождения.
Он не любил людей. Люди не любили нас. Мы идеально подходили друг другу.
Обжигающие потоки воды — я любила купаться именно в такой — омывали мое изможденное тело. Снимали усталость с мышц и узелков под кожей. Лицо я старалась не мочить, пластырь с ноги не снят — купалась прямо с ним. Пары приятно пахли яблочным гелем для душа. Шум воды усыплял, веки мгновенно отяжелели. Пришлось сопротивляться, чтобы не расслабиться чрезмерно сильно и не сломать себе в придачу шею.
Послышался стук в дверь.
Сердце екнуло, руки автоматически прикрыли грудь.
— Входи, — я сделала глубокий вдох. — Оставь... на крышке унитаза.
Я услышала протяжный скрип двери и то, как Дин протопал внутрь. Между нами висела плотная шторка — он никак не мог видеть меня. Он прочистил горло, что эхом пронеслось по комнате. В ту же секунду весь воздух наполнился запахом пота и кожи, который, казалось, мог источать только кожа Дина: запах был особенный, принадлежать мог только одному человеку — ему. И этот аромат его одеколона... древесный, с нотками сладкого персика и пралине. С каждым новым вдохом в животе образовалось дребезжание.
— Дин... — произнесла я, глядя на беспросветную шторку с дельфинами. Я словно выжидала за кулисами: стояла за шторой, в животе — невероятное волнение, как перед судьбоносным представлением.
Вообще-то, это могло бы быть правдой, а не просто фантазией, если бы я поехала в Калифорнию неделей ранее и получила роль Аурелии Суон — героини фильма, на роль которой меня рассматривали. Девушка из светских кругов, чей отец был уважаемым судьей, а мать — обыкновенной учительницей.
В конце фильма я должна была умереть.
— Да? — его голос был хриплым.
Он стоял где-то там. Не очень близко, если судить по отдаленности его голоса.
— Что, если ты выключишь свет и придешь сюда? — смело спросила я, готовая услышать вздох или опять что-то вроде: «Райли, не сегодня».
С гулко бьющимся сердцем, жадно требующим прикосновений Дина, я уставилась в штору и жевала нервно губу. Сглотнула, так и не дождавшись ответа. Это оказалось ожидаемо.
Но вдруг выключился свет. Я замерла. Сквозь штору пробился слабый, мутный свет. Я подняла голову. Густой пар, окрасившийся в желтый свет, витал под потолком и разбивался о твердую поверхность.
Я услышала жужжащий звук молнии.
Дин раздевался, никак иначе.
Большая тень легла на полотно с другой стороны. Я увидела руку. Огромную, длинную — куда больше человеческой руки. Можно было подумать, пришло какое-то чудовище двух метров ростом. Потом штора сдвинулась. Передо мной предстало мускулистое, крепкое тело. Обнаженное. Почти черное на светлом фоне — Дин оставил дверь приоткрытой — оттуда лился желтый свет, окаймляя его фигуру ярким ореолом. Кубики на прессе под таким свечением выглядели как аппетитные, горячие булочки.
Дин перешагнул через бортик ванны и встал напротив меня. Когда глаза привыкли к темноте, я рассмотрела его лицо: красивое, как всегда, испещренное сомнениями и возбуждением.
Никто из нас не произносил ни слова.
Я взяла его за руку и осторожно притянула ближе к себе.
Струйки горячей воды мгновенно намочили его всего, безжалостно молотили по коже. Он приоткрыл рот, не сводя с меня глаз. Ему стало горячо, но он стоически терпел. Не отвел глаз, даже когда потоки воды стали заливать ему лицо. Его щетинистое лицо гипнотизировало. Глаза — как два острых кинжала, о которые запросто можно было порезаться.
Я потянулась к гелю для душа с яблочным ароматом. Открыла — щелк — и стала обливать его грудь и плечи прозрачной жидкостью. Он подставил ладони, прося вылить немного и на них.
Все, что происходило в ванной — меня так сильно возбуждало, что я вся тряслась от желания.
Я начала растирать его, намыливать и мучилась от возбуждения. Никогда еще я не испытывала ничего подобного с мужчинами, а было их у меня очень много, чем я не гордилась. Это ощущение нельзя было назвать обычным возбуждением, нельзя было также сказать, что Дин мне просто нравился. Нет, это казалось неописуемым, новым чувством. Но я все же попытаюсь объяснить: представьте, что вы в парке аттракционов, уже пристегнуты к креслу. Вы навязчиво думаете, что оно в любой момент может обвалиться, и вы полетите вниз. Вы переживаете, вас потряхивает. По ногам ползают жучки страха. Вы в минуте от панической атаки, но внизу вас ждет миллион долларов, которые вы получите по приземлению. Ваш приз за храбрость. Вот, как я себя чувствовала в этот миг рядом с Дином.
*******************************
*******************************
*******************************
*******************************
*******************************
*******************************
Я очень устала. Но это оказалась приятная усталость. Дин хотел что-то сказать, я чувствовала. Но так ничего и не сказал. Мы закончили принимать душ и разошлись по своим комнатам, пожелав друг другу спокойной ночи. Дин выглядел злым. Был не в настроении.
Я знала, что между нами что-то изменилось. Но что именно? После нашего «свидания» под душем Дин начал вести себя странно, словно его голову заполонили неведомые мне мысли, заставившие его иногда абстрагироваться от реальности.
Через пару дней все снова стало нормально.