Глава 7
— Ну, и как тебе? — Дин ждал моего вердикта.
Он сидел напротив, неторопливо потягивая пиво. Между нами потрескивал небольшой костер, а ветер шелестел в кронах деревьев над головой. Под крышей веранды горел уличный фонарь, и его желтое свечение мягко окрашивало землю, смешиваясь с оранжевыми отсветами пламени.
Мы приятно проводили время во дворе, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца. Утром Дин наконец предложил мне прокатиться на лошадях, закончив чистить стойла. Посадил меня на красавицу по кличке Охинджила и сказал, что мы подружимся. Ее имя на языке лакота означало неистовая, бурная, неудержимая. Дин был, как обычно, прав — она действительно оказалась благосклонна ко мне: приняла сразу и даже не пыталась сбросить седока. А могучего черного коня, чьи ноги напоминали стволы молодых деревьев, звали Мато, что на языке многих индейских народов означает медведь.
Ощущения были непередаваемые. Гладкая, живая шерсть под ладонью, тепло, идущее от могучего бока, приятное слуху фырканье и мелодичный перезвон поводьев. А еще, что доставляло мне не меньшее удовольствие — пристальное внимание Дина. Его зоркий взгляд, ловивший каждое мое движение, чтобы я не оступилась, не упала. Ощущение его сильных рук на талии, когда он меня спускал.
— Это просто невероятно! — Я смотрела на деревянную рамку в своих руках, где на небольшом полотне была вышита нитками прекрасная картина: черная лошадь паслась на лугу цвета сливочного мороженого. Дин использовал нитки приятного молочного оттенка. — Суровый парень, всю жизнь зарабатываешь тяжелым трудом, добиваешься всего потом и кровью... и ты вышиваешь? С ума сойти. Ты умеешь удивить!
— Не такой уж и суровый, — отшутился Дин, поправляя на затылке ковбойскую шляпу.
Я искренне была удивлена. Приятно удивлена. Никогда бы не подумала, что Дин способен на такое тихое, кропотливое искусство. И посмотрите — картина вышла невероятно аккуратной, ниточка к ниточке. А нитки были какие-то особенные, с мягким, шелковистым блеском. Я прежде таких не видела.
Мы были сокрыты от чужих глаз. Сидели на белых, деревянных стульях, что Дин притащил из сарая, сказав, что в них не было нужды, вот и пылились. Теперь нужда появилась — у него был гость. Впервые за долгое время. С родственниками он не общался, а своих немногочисленных друзей называл просто собутыльниками.
— А ты? Чем-то занимаешься? — спросил Дин и выудил из ведра с ледяной водой еще одну бутылку пива, протягивая мне.
Я взяла. Его творение осторожно отложила в сторону.
Ко мне подбежала Тэлута — кроваво-красная на языке лакота, как объяснил мне Дин. Я часто спрашивала у него перед того или иного слова, а он с нескрываемым удовольствием отвечал. Это уже превратилось в нашу собственную познавательную игру. Тэлута — черная сука ротвейлера, которую я дико боялась и лучший друг Дина. Сегодня она не была на цепи и свободно разгуливала по двору, гоняясь за пчелами и прочими насекомыми, прячущимися в густой траве.
Я рефлекторно подняла ногу на стул. Дин, заметив это, коротко и строго велел собаке подойти к нему. Та безропотно повиновалась.
Я любила животных, но эта собака внушала настоящий страх. Одного глаза у нее не было. Дин сказал, что Тэлута потеряла его в драке несколько месяцев назад.
— Я пишу стихи иногда. Сочиняю, — вернувшись к теме, проговорила я. Уперла горлышко бутылки о край толстого бревна, как он меня учил, и подняла на него глаза в предвкушении маленького чуда.
Он кивнул, наблюдая за мной взглядом, каким смотрят на ребенка, делающего первые, но уверенные успехи в школе.
Я ударила ладонью по крышке, и та слетела с тихим шипением. Тэлуты рядом уже не было; можно было не бояться, что резкий звук спровоцирует ее, и она накинется на меня с оскалом.
— Успех, успех! — Дин рассмеялся и потянулся ко мне через край костра, чтобы чокнуться бутылками. В свете пляшущего пламени его лицо, иссеченное шрамами, напоминало морду тигра, побывавшего в жестоких боях.
— Да. Спасибо, что научил. — Я сделала глоток холодного, горьковатого напитка и откинула назад длинную прядь волос, лежащую на плече. — Это поистине полезное умение. Не всегда можно отыскать открывалку, а пить хочется — часто.
— Часто? — Дин прищурился, когда я пригладила свои угольно-черные волосы. — Много пьешь?
— Ну, скажем так, иногда приходится чаще, чем хотелось бы, — я толкнула носком кроссовка полено, торчащее из костра. Искры взметнулись вверх, и огонь вспыхнул ярче.
Не знала, имело ли это значение, но сегодня я накрасилась, и Дин стал примечать каждую деталь чаще обычного. Благодаря своим расстройствам я научилась безошибочно различать, по какой причине на меня смотрят. Дин смотрел оценивающе, словно что-то хотел спросить. Его взгляд скользил по моему лицу, будто стремился запомнить каждую тень.
— Кажется, у нас здесь завелась врунишка!
Дин устроился поудобнее и достал из-за спинки стула старую гитару. Уложил ее себе на колени, коснулся пальцами струн. Летний ветер и треск костра создавали полное ощущение летнего лагеря. Не хватало только жареного зефира, который я на дух не переносила.
— Почему это? В чем я соврала?
«Кроме того, что не рассказала тебе и половины того, что из себя представляю. О семье, о моем прошлом...» — пронеслось у меня в голове, пока я ждала его ответа.
— Что ты пьешь крайне редко и только для расслабления. — Дин на мгновение поднял на меня глаза, и из-под пальцев полилась тихая, гармоничная мелодия.
Он играл негромко, чтобы не перебивать меня.
Я покачала головой, принимая поражение. Он был прав. Я соврала.
— Ладно. — Я смущенно подняла руки и отвела взгляд: на сосновых вырубках, прибитых к стене сарая, сушились несколько пар ковбойских сапог, надетые на них сверху. — Я пью довольно часто. И не только чтобы расслабиться. Пыталась бросить, когда начала принимать препараты от тревожности.
Я посмотрела на него. Он кивнул, продолжая негромко перебирать струны.
— Таблетки, — констатировал он.
Я с подозрением задумалась над его словами, сложив руки на коленях. Беспокойно крутила на пальце золотое кольцо.
Откуда он знает? Уже видел?
Я кивнула, поджав губы. И умолчала о том, что это не единственное, что я глотаю. Это было опасно, я знала. Но еще опаснее я была для самой себя. Ему незачем было знать об этом. Я ненавидела, когда начинали думать, что я ненормальная, та, кому требуется постоянная помощь, присмотр.
В траве назойливо трещали цикады, где-то неподалеку, у пруда, перекликались лягушки. А чуть позже я услышала глухое, короткое ржание лошади — Мато звал свою подругу. Это был живой, восхитительный звук.
— Я заметил пластинку на столе. Прочитал название и понял, что это не мое. — Он поставил гитару около стула и достал из кармана пачку сигарет. — А значит, они или твои, или твоих... друзей. Скорее, твои, мне показалось. Что и выяснилось, — заключил он, затянулся и откинулся на спинку стула. Выпустил струйку дыма в ночной воздух.
Он уже извинялся, что вечно курит мои сигареты, и даже в шутку предлагал за них деньги, но я отказалась. Говорил, нигде не может найти такие же — обыскал все табачные лавки в округе.
— Да, ты наблюдательный, — я усмехнулась и указала на гитару длинными, тонкими пальцами. Мне отчаянно хотелось свернуть тему моих расстройств, уйти от этого разговора. — Ты... споешь мне? Что-нибудь классное. Теперь-то я знаю, что у тебя шикарный голос, что ты умеешь, и ты не отвертишься!
Я озорно вскинула брови, склонив голову набок, и снова пригубила пиво, чувствуя его холодную горчинку.
Дин провел ладонью по щетине, взял свою гитару, запрокинул голову к звездному небу и вздохнул, словно прочищая горло перед выступлением. Начал мягко водить по струнам, затем все увереннее, и вдруг громко, с хрипотцой, запел про девушку по имени Райли, что звучит почти как «гонки ралли». Про черные ее волосы как у Рапунцель, про глаза цвета дорожной пыли где-то в бескрайнем Техасе.
Я надорвала живот, смеясь над этими нелепыми, удивительно милыми сравнениями. А он с тихим наслаждением наблюдал, что смог меня развеселить. Позже признался, что ему нравится мой смех. Назвал его красивым, заразительным.
Вечер был прекрасен, почти идеален. Здесь, в Карсон-Сити, я словно заново училась дышать полной грудью. В этом отдаленном от городского шума доме, под одной крышей с этим молчаливым, но добродушным парнем, в моей душе наступила долгожданная оттепель. Сквозь внутренние, накопленные тучи пробился первый, робкий свет.
Дин Хардинг — парень, который умел готовить самые вкусные блюда по рецептам из интернета, — сделал мою жизнь чуточку светлее, счастливее. Он говорил, что предпочитает уединение и старается как можно меньше водиться с людьми. Мол, они ему не нравятся, утомляют. Мне тоже люди давно не нравились. Мы оба были странными, чудаками. И оттого — такими похожими.
Мне все меньше и меньше хотелось уезжать. Мне здесь нравилось. А вдруг здесь, в этом самом доме на окраине городка, мое настоящее место? Эти мысли совсем не пугали меня.
— Знаешь, а здесь не так плохо, как я думала. Всегда считала, что в подобных местах до ужаса скучно, а люди — ужасные, — проговорила я, уже стоя на пороге дома.
Я ввалилась внутрь, вытерев ноги о потрепанный махровый коврик.
— Так и есть! — Дин рассмеялся и скривился, словно я заявила, что из коровьего навоза можно сварить неплохое варенье. — Но если нашел свое счастье, а оно у каждого свое, то не так важно, в городе ты или в глуши. Ты так не считаешь?
Я уже собралась ответить, но вдруг споткнулась о забытую в спешке швабру — сегодня Дин весь день убирался. Мы устроили генеральную уборку и забыли убрать чертову швабру на место. Мы часто делали что-то вместе.
Я потеряла равновесие. Дин молниеносно ухватил меня за талию, не давая рухнуть на старый трельяж с зеркалом в прихожей.
— Да, думаю, ты прав, — я положила ладони ему на грудь. Под пальцами я чувствовала ровное, спокойное биение его сердца. Дин совсем не нервничал.
Руки Дина все еще держали меня за талию.
Интересно, подумала а, когда у него в последний раз была девушка? Господи, я об этом даже не думала! А вдруг я строю воздушные замки, когда его сердце занято?
И я решила спросить об этом. Без слов. Понимала, что это смело и безрассудно, но должна была знать точно, нравлюсь ли я ему. Есть ли хоть искра.
— Что? — Дин прищурился, его взгляд стал пристальнее. Его сильные руки скользнули чуть выше, к ребрам, и это прикосновение обожгло сквозь ткань. Я вся покрылась мурашками, в голове пронеслись грезы о том, чтобы он избавил меня от тесной, слегка влажной от вечерней прохлады футболки.
Я закусила губу и, не отрывая взгляда, положила ладонь ему на затылок, запуская пальцы жесткие волосы. Дин не сопротивлялся, не отстранился. Я восприняла это как молчаливое разрешение и напористо притянула его к себе, коснувшись его чуть приоткрытых губ своими. И замерла в трепетном, отрывистом, вопрошающем поцелуе. Все делала нежно и осторожно.
Дин опустил глаза. И ответил на поцелуй — лишь раз неуверенно и коротко. Он колебался, во всей его позе читалась внутренняя борьба.
Я поцеловала его в упрямый подбородок, а затем губы коснулись жесткой кожи широкого шрама, тянущегося от скулы к самому уголку рта. Дин тогда впервые издал сдавленный, глухой стон, сглотнув комок в горле.
Внизу живота все сжалось в тугой, горячий комок желания. Я прижалась к нему всем телом, заставляя посмотреть на себя, наклониться, сдаться. Возбуждение растекалось по всему нутру, словно теплый, приторный мед. Я хотела его. Сейчас. И всего, без остатка.
— Райли... — Дин положил свою большую руку на мою и сжал, не больно, но твердо. Я на мгновение подумала, что сейчас он набросится на меня, с диким жаром прижмет к стене, увешанной трофейными оленьими рогами. Но вместо этого он медленно, почти нежно, отвел мою руку. В его глазах было не отвращение, а глубокое, непонятное мне сожаление.
— Что? Что не так? — я все еще чувствовала на губах вкус его кожи, пива и табака, и от этого было невыносимо трудно отказаться. — У тебя кто-то есть? Или я... я не...
Дин задумчиво, печально улыбнулся. Взял мои руки в свои и закусил губу.
— Нет, дело не в этом. У меня никого нет, — его голос был тихим, хрипловатым. Дин гладил большими, шершавыми пальцами мои ладони, и это прикосновение было одновременно пыткой и наслаждением. Я старалась не смотреть на наши сплетенные руки. Потому что мучительно, до дрожи, хотела, чтобы эти руки блуждали по моему телу. Искали, открывали.
— Просто ты сейчас немного пьяна, и мне бы не хотелось... — он не договорил.
Его глаза, обычно такие уверенные, беспокойно забегали, ища точку для опоры где-то позади меня, в темноте прихожей.
— Нет, нет, — я снова обхватила его голову ладонями, пальцы впились в короткую, колючую щетину. — Дин, я ничего плохого не подумаю. Не подумаю, что ты мной воспользовался. Все нормально, правда! Я хочу этого сама. Хочу тебя.
Дин снова, уже более решительно убрал мои руки.
— И все же... — Он отступил на шаг. Его руки мягко, почти по-отечески, погладили меня по плечам, спустились до локтей, а затем он обошел меня и направился к лестнице. — Сейчас не время. Не сейчас.
— Но мы же не встречаемся, Дин! — обернулась я и отчаянно, с обидой бросила ему вдогонку: — Что изменится, если мы просто займемся любовью? Это же естественно!
В моей жизни, может, так оно и было. Только потом, оставшись одна, я с ужасом подумала, как это по-свински — пытаться ломать чьи-то принципы, навязать свои правила. Я была девушкой, которую было легко получить. Которая делала все, лишь бы убежать от реальности, заглушить внутреннюю боль. Хотя бы на время. А Дин, кажется, видел во мне что-то другое. Что-то настоящее, стоящее большей осторожности.
Дин остановился на первой ступеньке и оглянулся на меня через плечо. Взгляд его был строгим, почти каменным. Рот чуть приоткрылся, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли. На его резко очерченных скулах вздулись и заиграли желваки. Он с трудом, через силу выдавил кривую, сухую полуулыбку и, не сказав больше ни слова, поднялся на второй этаж. Даже не принял душ, хотя собирался.
— Спокойной ночи, Райли. Иди спать, — донеслось сверху, и дверь в его комнату тихо захлопнулась.
Душу сковали леденящие сомнения и стыд. Зря я так. Просто я привыкла, что в этом мире нет ничего плохого в том, чтобы поддаться сиюминутному порыву, отдаться тому, к кому тебя физически тянет. Может, я ему совсем не нравлюсь, подумала я. Но как объяснить все эти долгие взгляды, эти редкие, но такие теплые улыбки?
Я, кажется, совсем разучилась понимать, что такое настоящая близость. Со всеми ее правилами, условностями, бережностью. Мне это стало чуждо. И, возможно, я просто показалась ему слишком доступной, легкой. И он разочаровался.
Чтобы заглушить неприятные мысли, я налила себе на кухне большую чашку зеленого чая и вышла с ней на веранду. Прохаживалась вдоль темных окон, делая маленькие глотки обжигающей жидкости и думая о Дине. Цикады отбивали свою монотонную, гипнотическую дробь, нарушая безмолвие ночи. Над головой — бесчисленная россыпь мелких, холодных звезд. Где-то в стороне амбара, в темноте, совы перекликались томным уханьем.
Амбар. Мысль ударила, как током. Женские туфли на высоком, изящном каблуке. В пыли, под бочкой.
Мне дико захотелось взглянуть на них еще раз. Получше рассмотреть. Но амбар был наверняка заперт. Поэтому я просто бродила по скрипучим доскам веранды, чувствуя, как тревога снова нарастает внутри, как сжатый комок. Потом сошла вниз, на холодную землю, и подошла к двери сарая. Стояла и смотрела на закрытую дверь, не зная, как поступить. Страстно хотелось заглянуть, но если Дин найдет меня там теперь, после всего, он окончательно выйдет из себя, потеряет последнее доверие.
Я тихо, шепотом, позвала собаку. Никакой реакции. Тишина. Ее не было в будке, что стояла неподалеку, в тени. Где-то, наверное, гуляла. Я надеялась успеть вернуться в дом, прежде чем Тэлута меня заметит и поднимет шум.
Поставила чашку на ближайшее бревно, подошла к двери. Прислушалась. Тишина. Затем, затаив дыхание, начала открывать ее — медленно, миллиметр за миллиметром. Скрипа не было. Я вошла внутрь, в полную, густую темноту, пахнущую старым деревом, маслом и землей. Подперла дверь куском бетонного блока, чтобы лунный свет и свет уличных фонарей слабыми полосами проникали внутрь. Включать свет в самом сарае – было бы самоубийством.
Пока глаза привыкали к полумраку, я осмотрелась. Справа стояла грубая полка с банками краски, рядами выстроились ведерки с лаком, олифой. В ящиках внизу в ряд лежали инструменты: от ржавых, забытых, до новых, блестящих. В дальнем углу, как темные призраки, стояли лопаты для снега, вилы, грабли. Одна лопата была вся в засохшей, отваливающейся пластами грязи. Ничего особо подозрительного, ничего такого. Обычный хозяйственный сарай.
Кроме одного, что я увидела уже собираясь уходить.
Черные туфли.
Они были небрежно, почти презрительно были брошены в угол. Те самые, точно. Из амбара.
Я замерла, не в силах оторвать взгляда от них. Не знала, что и думать. Зачем он перенес их сюда?
И в этот момент из непроглядной темноты позади полок донеслось протяжное, угрожающее шипение. Я затаила дыхание, замерла в абсолютном ужасе, кровь стучала в висках. На уровне моих глаз, в двух шагах, вспыхнули два ярких, желтых огонька. Сердце забилось так бешено, что, казалось, вот-вот вырвется из груди и шлепнется наземь.
В темноте с глухим, металлическим грохотом упало что-то жестяное — ведро или банка. А между моих ног, касаясь штанины, стрелой пронеслось что-то теплое, пронзительно мяукая. Кошка. Она, как реактивная ракета, выскочила в приоткрытую дверь и растворилась в ночи.
Я выдохнула, прислонившись лбом к холодной стене, чувствуя, как дрожь мелкими волнами пробегает по телу.
Ночь за дверью казалась теперь еще чернее, еще гуще. Звуки снаружи — стрекот цикад, шелест листьев — вдруг притихли, будто прислушиваясь. Воздух в сарае стал тяжелым, спертым, трудно было вдыхать. Мне дико хотелось как можно скорее уйти отсюда и пробраться в свою комнату.
Я вышла, заперла сарай на щеколду, но тут же, спохватившись, сообразила и отперла снова — нужно оставить все в точности, как было. Дверь изначально не была заперта. Ничего нельзя было менять.
Схватив оставленную на бревне чашку с почти остывшим чаем, я поднялась на веранду. Механически выплеснула остатки жидкости в кусты под перилами. И вдруг, уже поворачиваясь к двери, заметила среди декоративных фигур орлов что-то неестественное. Что-то серо-красное. С первого взгляда — похоже на детскую плюшевую игрушку, заляпанную грязью.
Я присела на корточки, пригляделась, щурясь в полумраке. И когда мозг наконец сложил картинку воедино — я ахнула, резко выпрямилась и попятилась назад, задев плечом подвесной цветочный горшок. Он закачался с глухим стуком. Ноги стали ватными. Миллионы ледяных, противных мурашек пробежали по коже от затылка до самых пяток.
Это была кошка. Дохлая, окоченевшая. А то красное, алое, что я приняла за яркие уши игрушечного зайца, оказались ее внутренностями.
Не в силах вынести этого зрелища, этого смрада, я, на абсолютно ватных ногах, ворвалась в дом. С такой силой дернула стеклянную дверь, что та жалобно завизжала и затрещала на петлях. Стрекот цикад за спиной внезапно показался в сто раз громче, навязчивее, зловещее — будто смех.
В гостиной я без сил рухнула на диван, все еще не совсем трезвая после трех бутылок пива. Теперь же к опьянению добавился леденящий, тошнотворный страх. Живот скрутило от спазма, во рту пересохло. Дрожащими пальцами я вытащила из-под подушки пульт и включила телевизор, отчаянно нуждаясь в любом фоновом шуме, в любом отвлечении. Но как только экран вспыхнул, на нем возникла взволнованная женщина с микрофоном. Позади нее — знакомое дерево и мозаичный фасад здания полицейского участка в Карсон-Сити. Мой взгляд судорожно выхватил бегущую строку внизу, и буквы впились в сознание, как раскаленные иглы: «Уже пятое убийство в Карсон-Сити. Последние два отличаются от остальных. Один ли орудует этот убийца? Или их несколько? Полиция пока не дает комментариев».
Сердце заколотилось в груди с такой силой, что стало трудно дышать. Оно билось, как загнанная птица, бьющаяся о прутья железной клетки. Чистый, животный страх отравил каждую мысль, каждый уголок сознания. Воздух в комнате вдруг показался ледяным. Каждый шорох за окном, каждый скрип дерева теперь заставлял думать лишь об одном — об убийце. Как он выглядит? Он близко? Это он убил кошку? Разве это не дело рук человека? Кто ОН? Где ОН?
Я выключила телевизор одним резким движением, и комната погрузилась в гулкую тишину, нарушаемую только бешеным стуком сердца в ушах. Поднялась и пошла проверить парадную дверь. Было страшно прикоснуться к ручке, словно она могла ударить током или обжечь.
Я потянула ее на себя, проверяя. Закрыто.
Потом еще раз. И еще.
Мысли путались, налетали друг на друга, сталкивались и рассыпались. От одной пугающей картинки я перескакивала на другую, и в итоге не могла сообразить ничего связного. Паника, знакомая, но оттого не менее ужасная, поднималась по пищеводу. Мне срочно, отчаянно нужны были мои таблетки. Без них реальность начинала расползаться, становилась ватной, неосязаемой.
Я, шатаясь, почти бегом побрела на кухню. Ощупала поверхность стола в темноте. Там ничего не было. Заглянула в шкафчики, судорожно открывая их, в вазу с конфетами — пусто.
Я ринулась наверх, перепрыгивая через две ступеньки, цепляясь за перила. Старалась не шуметь. Дин уже спал, будить его, просить о помощи сейчас... это было немыслимо.
Я ворвалась в свою комнату, нащупала на стене выключатель и щелкнула им. Яркий свет люстры ударил в глаза, ослепил на секунду.
Стала лихорадочно рыться в каждом ящике комода, сбрасывая на пол носки, белье. Никаких нейролептиков. Никаких сильных препаратов от тревоги. Они исчезли. А я ведь купила их на полгода вперед! Без них я была никем. Просто куском мяса с ногами и руками. Без этих таблеток я не могла вести нормальную жизнь. Теперь я отчетливо понимала, почему в клинике меня хотели посадить на тяжелые антидепрессанты. Они были для таких, как я — для тех, кто впадает в аффект от любого стресса. А разве то, что я только что увидела — пустяк? Я так совсем не считала.
Все было очень плохо.
Мне нужна была помощь.