Глава 5
— Что случилось? Что? — Дин потряс меня за плечи, и я заставила себя открыла глаза. Медленно и слабо. Меня бросало то в жар, то в ледяной озноб. — Ты должна рассказать. Я начинаю переживать.
— Маг, — выпалила я. — Она и Феликс... они разбились. Я не знаю, как. Звонила мама Маг, — меня начало тошнить. Желудок кувыркался, по пищеводу поднималась кислота. — Сказала, что они погибли. Слетели в обрыв. Где-то на пути в Калифорнию. Они мертвы! Мертвы...
Собака вылетела из будки и залилась грозным лаем. Дин резко окликнул ее, свистнув сквозь зубы, и та покорно замолчала. Лишь заскулила и ушла к себе в домик.
Я судорожно вспоминала слова, которые в шоковом состоянии едва понимала: «умерла», «доченька», «погибли».
Некоторые слова вылетали из меня настолько неразборчиво, что Дину приходилось щуриться, словно он всматривался в яму с червями, куда упали ключи от дома, и ему нужно было их оттуда достать.
Я оттолкнула его от себя и рухнула на колени, меня начало рвать на сухой песок у подножья пятиступенчатой лестницы веранды. Песок и дикорастущие в тени цветы оказались в блевотине. Я снова и снова извергала содержимое желудка на землю, хватаясь за него, словно боялась, что из меня вылезут и кишки.
Дин опустился на корточки и положил руку мне на плечо. Повернул меня к себе лицом, не брезгуя вытереть рвоту с моего подбородка пальцами. Он схватил железную лейку, которой, вероятно, поливал в жаркие дни цветы и огород — я видела его огород через окно, выходящее на боковую сторону, там много чего росло — и выплеснул немного воды на свою ладонь. Стал медленно, почти ритмично хлопать меня по лицу.
— Все хорошо, успокойся, — в лицо опять прилетела порция прохладной воды. Вода оказалась больше приятной — она не могла заставить меня прийти в себя, но все же немного освежала.
— Пошли в дом. Поговорим там. Мы во всем разберемся, ладно? Ты и я.
«Ты и я» — эти слова застряли в голове, как заноза в пальце. Пока он тащил меня за собой в ванную, в голове эхом отдавалось только это — «ты и я».
Мне было так приятно это слышать. Я так давно не слышала ни от кого этих слов. Кроме тех раз, когда меня хотели трахнуть. «Ты и я, мы можем провести ночь вместе, детка. Как ты на это смотришь?»
Фу.
Мужской, низкий голос обволакивал слух. Его слова о том, что вместе мы справимся, были сравнимы с тем ощущением, с той эйфорией, когда за тобой гонится стая свирепых собак, которые почти тебя нагнали, но вдали ты увидела крепкого сложенного мужчину, который велит тебе прятаться за его спиной, а о собаках он позаботиться сам.
— Умойся, давай.
Дин повернул кран и сел на бортик ванны, ожидая, что я подчинюсь. И я подчинилась. В тот момент он был единственным, кто здраво мыслил и кому можно было доверять. Кто лучше всего знал, что нужно.
Доверять себе я, к сожалению, не могла.
— Нет, нет. Холодной, — он перекрыл правую ручку крана и покрутил левую, откуда хлынула сразу же ледяная вода. Проверил пальцем температуру и встал позади меня. — Умойся холодной.
Я делала, как он говорил. У меня несколько раз перехватывало дыхание, когда мою кожу касалась холодная вода — казалось, это был ледяной айсберг, в результате столкновения с которым когда-то был потоплен величественный Титаник.
«Блин, это не «Титаник», это кино о другом!»
В памяти всплывали воспоминания о ныне мертвой Маг, которая вечно выходила из себя и злилась, когда кто-то коверкал истинный смысл фильма, в котором она надеялась сняться. Или думал, что «Глубина чувств» — так назывался проект — это ремейк популярного на весь мир, оскароносного фильма с ДиКаприо и Кейт Уинслет.
Роль, которую она больше никогда не получит.
Никогда не получу уже и я. Паника вонзилась в меня мертвой хваткой, парализуя волю. Я знала свои состояния как свои пять пальцев: каждый уголок своего сознания, каждую мысль, и к чему она могла привести. Я знала о себе все. Или почти все. Но точно знала одно — поехать в Калифорнию не смогу; страх вселился в мою душу подобно дьяволу, разрывая ее на куски своими острыми когтями.
Смерть друзей стала спусковым крючком. Щелчок — и мои демоны, дремлющие в тени сознания, вышли наружу, всполошились. Теперь я не знала, что делать. Они пробудились и начали пережевывать мое сознание. Слой за слоем, как плоть с костей. И больше не хотели возвращаться в дрему. Они вышли на охоту. И добыча их — я.
Я оперлась всеми весом на раковину. Кран заскулил, когда Дин медленно перекрыл воду. Волосы липли к мокрому лицу. Несколько прядей я чувствовала во рту языком. Лицо горело, как если бы я весь день провела под прямыми лучами солнца.
Дин отодвинул пару прядей моего от лица.
— Не надо, я сама, — я отмахнулась от его руки и вышла из ванной на слабых, ватных ногах. Волосы, ниспадающие до локтей, снова рассыпались по плечам. Концы их были похожи на черные толстые иглы: болтались из стороны в сторону, когда я брела к дивану.
Села и запрокинула голову назад, сквозь зубы, стукнувшись затылком о грубую спинку. Дышала через рот, слушая, как по новостям уже говорили о чем-то другом. О климате этим летом, кажется; о том, что завтра будет +32°C. Пока не было слышно ничего о маньяке. А мог ли он быть причастен к смерти Магдалены и Феликса?
— Тебе принести воды? Или, может, хочешь поспать? Я принесу плед, — предложил Дин, но я изнеможденно покачала головой, не в силах вести диалог.
Смотрела в потолок и увидела там, в углу, дырочку. И в ней что-то блеснуло. Похоже на пулю. Я точно могла это сказать. Примерно такого же размера, какую достали из виска матери при вскрытии. Выстрел произошел из Магнума сорок пятого калибра. Летним, жарким вечером. Примерно таким, как сейчас.
— Дай отдохнуть желудку. Потом я приготовлю чего-нибудь легкого. И мы сядем и поужинаем, — заботливо сказал Дин, сидя в метре от меня и не сводя беспокойного, но сурового взгляда.
Его рука покоилась на подушке, и я заметила, что костяшки его пальцев были побиты — не торчали. А значит, ему приходилось много драться, возможно, даже бить кого-то. Ломать кулаки. Помимо широкого шрама, пересекающего его рот, на ключице красовался еще один — покороче. Можно было предположить — от ножа или стекла.
Дин весь был в шрамах. Что с ним произошло?
— У тебя есть аспирин? Или что-то...
— Есть, — Дин понял без долгих объяснений. — Сейчас принесу. Можешь пока что-то поискать на телевизоре. Каналов не много, но уверен, ты сможешь что-то найти.
Я кивнула. Как только он ушел, я потянулась к черному пульту в целлофане и сделала как раз все наоборот — нажала на красную кнопочку и вырубила телевизор.
Сразу стало тихо. Блаженно... Тишина — это лучшее, что придумала природа для людей с расстройствами. Она лечила не хуже, чем курс терапии. А иногда даже и лучше.
— Вот, — Дин вернулся со стаканом воды и таблеткой, лежащей на его грубой ладони.
Я закинула белое колесико в рот и почувствовала горький вкус на языке. Сразу запила водой, с трудом сглотнув.
— Спасибо, — я вернула стакан его законному владельцу. Тот, в свою очередь, положил его на низкий прямоугольный столик, обшарпанный по краям. — И спасибо за то, что помог. Ну...
— Да, я понял, — он усмехнулся. Больше не сел рядом. — Не стоит благодарности. Людям нужно помогать. Этим я занимался почти всю жизнь.
— Как это? — я уже подумала, что он врач или работал в доме престарелых.
— Всю молодость я провел на ранчо у деда, на юге Небраски, в Бельвю. Животных там было больше, чем рабочих рук. Так что я ухаживал за ними. Мне нравилось. Хотя работа была изнурительной.
Он присел на подлокотник дивана, очень близко к моему плечу. Бедрами, обтянутыми джинсой, коснулся моей кожи. По желудку пронеслась волна — мое тело вело себя странно рядом с ним: хотело, чтобы он был близко. Неосознанно. Мозгом я понимала, что мы знали друг друга всего два дня, но что-то было необъяснимое в нем. Что-то томящееся в его душе, и к этому «чему-то» меня и тянуло. Как глупого мотылька к раскаленной лампе. В моем же случае я была уверена, что не обожгусь. Дин не причинит мне боли. По крайней мере, нарочно. Я чувствовала это.
— А потом? — я поменяла положение на диване, чтобы лучше его видеть. — Переехал сюда?
— Да, верно. — Дин почесал пальцем переносицу, и его ладонь шлепнулась на бедро. Он поковырял ногтем какое-то белое пятнышко на колене. — Я уехал оттуда. После смерти деда. Он завещал все мне. На эти деньги я и купил этот дом.
Он скромно улыбнулся.
— Но даже после этого я продолжил ухаживать за братьями нашими меньшими. Вон там, не так далеко, — он указал в сторону двери, — есть ферма. Может, ты видела. Там я подрабатываю иногда, кормлю телят, жеребчиков, свиней и...
— Да, я поняла, — перебила я, посчитав, что если он скажет хоть что-то еще, я потеряю голову и влюблюсь в этого невероятно привлекательного простака. — Ты очень добрый. Ясно.
Я улыбнулась. Он ответил взаимностью.
— У меня, кстати, у самого имеется лошадь. В том амбаре, который ты, вероятно, могла уже видеть, — он указал в сторону окна.
— Правда? — почему-то мне показалось это удивительным. Я очень давно не видела лошадь живьем. Только на картинках и фильмах. Однажды мне довелось погладить жеребчиков в зоопарке, и все на этом. — Покажешь потом?
— Конечно.
— На счет того, что я добрый... — после минутного молчания заговорил он, скромно улыбаясь и разглядывая свои джинсы. — Ты об знать не можешь. Не спеши с выводами о людях. Кому как ни тебе долго быть это известно, учитывая недавние обстоятельства.
Он подхватив со столика стакан, из которого я пила. Он за пару секунд осушил его до дна. И ведь даже не побрезговал, как бы это сделали многие другие. Даже я сама часто не пила после себя, если посуда стояла на столе много часов подряд.
— Ты знаешь сеня совсем мало времени Райли, — предостерегающе заверил он, вытирая губы нижней частью футболки и на секунду открывая моему взору полоску загорелой кожи.
— Зато могу предположить, — возразила я, пытаясь прогнать из головы вид его шикарных кубиков на животе.
В памяти вспыхнуло, как он пекся надо мной, когда меня трясло и рвало. Он действительно переживал за меня. Так поступают только достойные, хорошое люди.
— Можешь? — Он прищурился, тихо рассмеявшись. — Ну ладно, пусть будет по-твоему. В таком случае, хочу заверить — я могу и куда больше. Забота и понимание — мое второе образование. — Он самодовольно вскинул бровь.
— А какое первое?
Мне было так хорошо рядом с ним. Даже забыла о тошноте и мрачных мыслях, наблюдая за его улыбкой и слушая его низкий, бархатный голос.
Дин замер. На лице мелькнула тень стеснения.
— Ох. — Он покачал головой. Выдохнул и закатил глаза. — Только не смейся! Это так банально...
— Не буду, — пообещала я.
— Сельское хозяйство.
Он сощурил один глаз, ожидая, что я буду смеяться.
— Да, действительно, — я кивнула, сдерживая улыбку. — Банальнее было бы только, если бы ты сказал, что твой любимый жанр фильмов — вестерны, а потом выкрикнул «Йи-хааа!», при всем при этом поправляя большим пальцем свою ковбойскую шляпу!
Дин потер ладонями лица, затем от души рассмеялся, запрокинув голову назад. Его смех был теплым, раскатистым. В нем было столько жизни, что я невольно замерла, наблюдая за ним и завидуя, что он может вот так так искренне смеяться, не боясь, что смех переменится слезами.
— На самом деле, это круто, — заговорила я, когда он успокоился и вытер слезы в уголках глаз. — Правда. Здорово, что ты работаешь там, где чувствуешь себя на своем месте.
Улыбка сбежала с его лица, как дым после выстрела из ружья. От улыбки его остался едва уловимый фантом. Что-то в моих словах задело его. Глубже, чем он хотел показать.
— Ага. Чертовски верно, — его глаза прыгали вверх-вниз. Вверх — на мои глаза, вниз — на губы.
— Хорошо, когда все на своем месте. Там, где должно быть, — проговорил он с грустью.
Он что-то держал в голове, что-то важное и темное, но не хотел этим делиться. Не собирался обнажать душу. И я не настаивала. Каждому из нас было что беречь для себя. Думаю, у каждого есть такие вещи — те, что навсегда останутся за семью печатями, за пятью замками. Некоторые тайны не просто живут с нами — они прорастают сквозь годы, становясь частью костей и крови, а потом тихо ложатся рядом в могилу. Где им, возможно, самое место. Там, в тишине и покое, их вечная обитель.
***
Ночью мы не спали. Дин видел, что мне страшно засыпать и оставаться одной после сегодняшних событий. И почти до самого рассвета мы провели на кухне, играя в карты и выпивая.
— Эй, ты только посмотри! — Дин быстро облизал губы и с громким стуком поставил бутылку на стол. Пиво вспенивалось у горлышка. Дин наклонился и слизал это.
И затем, с легким щелчком, скинул мне три карты.
Я снова выиграла.
— О-о, ну нет! — Дин побеждено застонал. — Это уже не смешно. Я и так проиграл дважды. И, похоже, третий раз — не за горами.
Дин сощурил один глаз, подмигивая мне через стол. Он был изрядно пьян. Однобоко улыбнулся, и шрам на его щеке скрутился в неглубокую ямку.
Я изо всех сил старалась выкинуть из головы картины сегодняшнего дня: телефонный звонок, а затем Феликса и Маг. Надеялась, они сейчас в лучшем мире. Пусть земля им будет пухом. Но эта мысль не приносила утешения. И Дин все это время помогал мне забыться.
— Ты определенно прав, — сказала я и не спеша вытянула две карты. Бросила их на стол с легким, почти насмешливым шлепком, накрыв его комбинацию. — Вот и все. Вы, мистер Хардинг, снова повержены. — Наклонила голову набок, а губы сжались в тонкую, жалостливую линию. — Надеюсь, вы не будете ночью плакать в подушку.
Но я знала, кто точно будет.
Я.
— Я закрою дверь, чтобы ты не слышала, — поддержал шутку он, скидывая оставшиеся карты на стол, зная, что эти три несчастные карты в его руках ему уже никак не помогут изменить положение игры. — Кто тебя научил так играть? Сама научилась?
Дин положил локти на стол. Поймал тремя пальцами бутылку пива и сделал два шумных глотка, с наслаждением издавая усладный звук.
— Отец. Очень давно, — сказала я без улыбки.
— Да? — Дин собрал карты. — И что, у вас хорошие отношения? — он пристально взирал на меня, молниеносно увлажнил языком нижнюю губу.
Я потянулась за бутылкой пива. Не столько чтобы смочить горло, сколько чтобы выиграть несколько лишних секунд на раздумья.
— Нет, — сомневаясь, сказала я. — Я бы их такими не назвала. Натянутые. Часто ссоримся.
Дин кивнул, не переставая изучая меня.
— И... это все? Или есть еще что-то, что ты бы хотела мне рассказать? — Дин ухмыльнулся, но потом вскинул руки в знак капитуляции. — Если ты хочешь, конечно. Или вообще, если есть что еще рассказать. Я ни на чем не настаиваю.
Алкоголь сделал меня спокойнее. Тело снова расслабилось, как всегда бывало. Мысли замедлили ход, и теперь не скреблись наружу из черепной коробки, а тихо, как придорожная пыль, оселина дно.
— У нас довольно плохие отношения на самом деле, — призналась я, коснувшись пальцами желтых бегоний, растущих в горшке. На кухонном подоконнике было столько всего интересного, что мне хотелось все рассмотреть получше. — Иногда он мог поднимать на меня руку, а я терпела. Так продолжалось много лет.
Я отвернулась от черного окна — за ним, где-то там, вероятно, до сих пор скрывался маньяк. Новости мы до сих пор не включали. Надеялась, его поймали и взяли под стражу. Пока я здесь, я хотела чувствовать себя в безопасности, если это еще вообще возможно: моя тревожность разрослась до такой степени, что теперь мне стоило больших усилий даже заставить себя думать (вернее, уже мечтать) о работе своей мечты, что еще недавно казалось вполне осуществимым. Я хотела стать известной актрисой, покорившей своей игрой зрителей по всему миру. Я стремилась к этому весь последний год. Упорно работала. И теперь все летело в тартарары.
— А теперь?
— Теперь нет, — монотонно сказала я, избегая, насколько это возможно, мыслей, что мне снова придется вернуться в родной дом.
— Я рад это слышать, — произнес он так тихо, что слова едва долетели, и встал. Деловито, по-хозяйски достал из холодильника несколько яиц, репчатый лук и помидоры.
Рубашка натягивалась на его спину. Я не могла ответить взгляда. Даже в плотной одежде каждый мускул его тела был хорошо очерчен.
— И больше не буду надоедать тебе вопросами, — пропел он. — Лучше давай я приготовлю нам омлет. По моему любимому рецепту.
— Да? И что особенного в этом твоем рецепте?
— Я не говорил, что он особенный. — Уголки его губ стремительно тянулись вверх. — Я сказал, что это мой любимый рецепт.
Он снял со стены старую нарезную доску с картинкой веселого цыпленка, в лапке у которого был половник, и начал ловко кромсать лук. Цыпленок был весь изрезан глубокими царапинами — эта доска много лет верой и правдой подвергалась частому использованию. В этом не было сомнений. Это было хорошо видно.
Мерный, шипящий звук жарки овощей на сковородке мягко убаюкивал. Хотелось спать: я с трудом держала веки открытыми, то и дело обхватывая ладонями холодную бутылку пива, чтобы хоть как-то взбодриться. Не помогало. За окном стало почти светло: небо покрылось тонкой голубой пленкой, предвещая скорое утро. А мы просиживали штаны на кухне и готовили омлет. Вот так.
Я зевнула, прикрыв рот ладонью. Поставила бутылку на стол после очередного глотка, протерла глаза и с леденящим, животным ужасом заметила, что Дин стремительно, почти бесшумно, несется ко мне с огромным, острым ножом в руке. Его движения были резкими и очень быстрыми. Широкое лезвие ножа сверкнуло в свете люстры. Сердце билось о грудную клетку и сжималось. Душа мигом покрылась инеем.
Я чуть не давилась слюной и замерла, готовясь получить удар в горло и захлебнуться кровью.
Дин остановился у стола.
— Порежь мелко сыр, ладно? — Дин поставил кухонный нож рядом со мной и вручил кусок сыра, перемотанный пищевой пленкой. — А я пока прослежу, чтобы не перегорело ничего.
И убежал к плите.
Я остолбенело посмотрела на нож, который теперь лежал в моей ладони, и просто хлопала глазами.
Господи...
Я потрясла головой и приступила к работе: сняла до половины с сыра пищевую пленку и начала медленно резать с дрожью в руках. Во мне вспыхнула злость за то, что я такая законченная паникерша. Еле удерживалась от того, чтобы не стукнуть себя этим сыром по голове.
— Ого, не хотелось бы мне оказаться на месте этого сыра, — Дин обернулся. Лениво крутил в пальцах лопаточку, широко. Но его улыбка вмиг слетела, когда он неуклюже обжегся о накаленные края черной сковороды
— Черт! Твою мать... — Он стиснул зубы и поморщился, соединяя губы в прямую линию.
Пристально стал разглядывать место повреждения, дуя на покрасневшую кожу.
Я покачала головой и кичливо ухмыльнулась:
— Аккуратней, малыш, иначе придется тебе довольствоваться поздним ужином с перебинтованными руками, как у древней мумии.
Малыш? Что? Зачем я это вообще сказала?
— Малыш? — с неподдельным изумлением переспросил Дин
— Забудь. Это было странно, — со спущенной усмешкой отмахнулась я, убирая волосы за спину и сгорая от стыда, готова провалиться сквозь землю.
Дин сказал, что ему понравилось. Я ничего на это не ответила, лишь поспешно спросила следующее, лишь бы эта тема осталась позади:
— Так хватит?
Я указала кончиком ножа на доску. Нарезав половинку ароматного сыра Чеддер, я не упустила шанса полакомиться им в чистом виде, когда нарезала. Идеально соленый, идеально сливочный.
— Хватит, — он стукнул лопаткой о сковородку и подошел, чтобы забрать доску. Высыпал все это равномерно сверху на блюдо и накрыл крышкой. — Вот так! Осталось подождать.
На кухне снова воцарилась тишина. Все звуки жарки остались запертыми под крышкой.
— А это что? — я заметила стеклянную банку в углу подоконника. Внутри — сухая земля, окурки и... пара сим-карт? Они были прижаты к стенкам стеклянной банки: красные и розовые, все сломанные. А еще что-то красное на банке.
Отпечатки пальцев.
Это была кровь. Никак иначе.
— О чем ты? — Дин посмотрел в том направлении, куда смотрела я, но не сразу понял, о чем именно я говорила.
— Ты... про это? — он потянулся и схватил банку. И разглядывал ее так, будто и сам впервые ее видел.
— Да, и на банке... — я замялась.
— Кровь, — назвать это вслух.
— Кровь, — спокойно, без колебаний, закончил за меня он, и я непроизвольно вскинула брови на столь прямой ответ
— Да. Это кровь. Но не моя.
Дин поставил банку на стол и смотрел на нее, как на пламя свечи, что приковывает внимание.
— Это кровь рыбы. Неделю назад я купил рыбу, чтобы приготовить себе ужин. Разделал ее и схватился, видимо, кровавыми руками за банку.
Пожал плечами.
— А внутри... это мои старые сим-карты и прочая чепуха.
Дин поднес пальцы к губам и провел по ним в задумчивом жесте. Рот приоткрыт.
— О чем ты задумался? — спросила я после минутной паузы. Дин все еще смотрел на банку.
— Что? — он вернулся в реальность и взглянул на меня. — О, нет, нет, — простодушно улыбнулся он.
— Вспоминал кое-что.
— Что-то важное?
На его лице сохранялась улыбка, но уже другая — больше похожая на хитрый оскал лисицы.
— Уже нет.
И он встал, оставляя банку на столе, и пошел накладывать нам омлета. Будто этот предмет и этот разговор никогда не существовали.