//21//
«Ибо любовь подобна дереву: она растёт сама собой, глубоко запуская в нас свои корни, и нередко продолжает зеленеть даже в опустошенном сердце».
В.Гюго «Собор Парижской Богоматери»
***
По улицам прокатывалась волна рождественских песен. Соседи поздравляли друг друга с праздником, а те, кто спрятался по своим домам-норкам, не желая выходить и видеть радостные лица, зашторивали окна, чтобы разноцветные огоньки, горящие не только ночью, но и утром, не раздражали глаза. Тэхён встретил Рождество в полном одиночестве, расположившись в кресле с мягкой обивкой, и время от времени поглядывал в сторону двери, ожидая, что к нему кто-нибудь заглянет, но этого не происходило. В комнате было тихо, лишь с улицы раздавались громкие голоса и смех прохожих. Он прислушивался к этим звукам и растягивал губы в грустной улыбке, вспоминая, что планировался семейный ужин, который так и не состоялся. Заранее приготовленный подарок остался лежать в шкафу, а вскоре и вовсе забылся.
Они хотели провести этот праздник в компании друг друга. Зажечь свечи, обменяться подарками и тёплыми улыбками, а на следующий день отправиться в двухдневную поездку в соседнюю деревушку. Чонгук даже домик уже выбрал, обещал показать красивый вид на замершее озеро прямо посреди хвойного леса. Эти выходные должны были стать самыми лучшими.
Вместо волшебной атмосферы и душевных разговоров Тэхён был вынужден тонуть в своих бесконечных мыслях, смахивая слезинки с щёк. Надо же, он никогда не думал, что целый мир может развалиться на части прямо на глазах. Ещё недавно его крепко обнимали и целовали, а теперь холод пробирает до самых костей, и спрятаться от него некуда.
Может, всё давно к этому шло. С самого начала он понимал, что не обретёт счастья в браке. Будь у него выбор, он ни за что не согласился бы на замужество. Обстоятельства вынудили, он дал себе шанс, но в итоге убедился в своих предположениях. Несколько месяцев они словно ходили на краю пропасти, делали осторожные шаги, пытались держать друг друга. Одна ошибка — и полетели вниз оба.
Надежда всё исправить сгорела в тот момент, когда на следующий день Тэхён, спустившись на первый этаж, застал довольную горничную, которая не стеснялась рассказывать о том, что стала близка с господином. Её светящееся лицо ничего не значило. Чонгук, увидев супруга вдалеке, немедленно поднялся со стула и двинулся к выходу, сделав вид, что его не заметил. Тогда-то и закололо в груди с неведомой силой. Прислонившись к перилам, он еле как сдержал новую порцию слёз. Его не хотели видеть, и мириться с этим было крайне трудно.
В полночь того же дня в дверь постучали. Сердце замерло, надеясь на визит Чонгука, однако когда он распахнул её, обнаружил поднос с горячим какао и фруктовым кексом. И пусть в коридоре уже никого не было, он знал, кого стоит благодарить. Чимин, кажется, был единственным, кто не смотрел на него как на побитую собаку. Остальная прислуга старалась избегать его взгляда, ведь боялась, что господин может прогневаться. Злить Чонгука никто не хотел, потому к Тэхёну лишний раз старались не подходить.
Спальня, в которой он когда-то спал, казалась совершенно незнакомой, но она была его убежищем — в ней он мог спрятаться, как в защитной скорлупке. Постель была непривычно холодной, в воздухе витал незнакомый запах. Лежа на подушках, Тэхён зачем-то переворачивался на бок и прижимался щекой к наволочке, пытаясь уловить шлейф мужского парфюма, но та пахла лишь порошком. В старой комнате не было ни чужой одежды, ни каких-либо других вещей — совсем ничего, что напоминало бы о Чонгуке. Он был в ней совершенно один, лишь мысли не оставляли в покое ни на минуту.
Сердце наполнилось отчаянием. Их последний разговор до сих пор отдаётся набатом в ушах. Мысленно возвращаясь в тот день, Тэхён понимает: ошибка заключалась в том, что он не предвидел реакции Чонгука. Он надеялся, что его искренние намерения воспримутся не так остро, что Чонгук, пускай и не согласится на сомнительное предложение, но хотя бы прислушается к его словам. Произошедшее до сих пор вызывает дрожь во всём теле. Чужая злость, кажется, осела в памяти навсегда, а боль просочилась прямо под кожу, заполоняя собой всё пространство.
Надежда рассыпалась на тысячи осколков, и те, кажется, вонзились в грудь. Сколько он просидел на полу в слезах, плохо помнится. Лицо опухло, руки и губы тряслись, а сердце разрывалось напополам. Когда слёзы высохли, легче не стало. Он еле как поднялся на ноги и дошёл до старой спальни. О случившемся стало известно из перешёптываний служанок в коридоре.
Весь дом обсуждал их крупную ссору. Жужжание прислуги, как ни странно, не раздражало. А что он мог сделать? Устроить скандал? В этом не было смысла. Он сам надоумил Чонгука пойти к горничной, потому, услышав разносящиеся сплетни, лишь прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Виноватым признали его. Состояние Чонгука было стабильным последние пару недель, все уже начали радоваться, что вспышек агрессии больше не предвидится, а тут случился взрыв, задев ударной волной каждого, кто находился в доме. И причиной тому был Тэхён.
Кто-то полагал, что он специально вывел на эмоции, чтобы сделать больнее, другие говорили, что Чонгук вспыхнул из-за его безразличия. Он был лишь ненужным мусором, от которого хотели избавиться, чтобы облегчить себе жизнь. Никто не увидел, как той же ночью он завернулся в одеяло, обхватил уголок подушки зубами и задушено закричал, пытаясь справиться с накрывшим ощущением безысходности.
Он мог злиться только на самого себя. Ненависть стремительно расползалась в нём и отравляла душу. Время тянулось мучительно долго, будто бы нарочно издевалось над ним. Сидя на полу, Тэхён устремлял взгляд на настенные часы и наблюдал за ползущей часовой стрелкой — та словно каждый раз замирала, отказываясь двигаться. Тишина, заполонившая комнату, не утешала, не освобождала голову, как всегда это было. Раньше он мог часами сидеть и перебирать мысли в голове, теперь же складывалось такое ощущение, что пустота сдавливала кости, стремясь превратить их в пыль.
Пугало не то, что он перестал выходить из комнаты, не имея ни малейшего желания кого-либо видеть, а то, что он принял страдания, которые обрушились на него подобно проливному дождю, как должное. Даже если бы у него была возможность сказать Чонгуку в тот день что-то другое, он бы ей не воспользовался, ведь не жалел о сказанном. Тэхён действительно хотел, чтобы Чонгук приблизился к счастью, о котором тот уже давно мечтал. Увидеть себя счастливым ему казалось просто невозможным. Он даже представить не мог, что когда-нибудь у него получится освободиться от оков обязательств.
После нескольких дней душевных терзаний он почувствовал опустошение. В голове будто бы образовался вакуум. Просыпаясь, он ни о чём не думал, а после сидел почти неподвижно в кресле или стоял возле окна, провожая осторожным взглядом Чонгука. Тот, кажется, ощущал его, потому прежде, чем сесть в автомобиль, останавливался перед дверьми и поворачивался в сторону дома, однако в окне уже никого не было. Тэхёну чудом удавалось прятаться в последний момент. Он прислонялся затылком к стене и прикрывал глаза, обещая себе прекратить так делать, но всё равно продолжал ждать возвращения мужчины.
Зачем? Сам не знал. Если разговаривать с ним не хотели, то оставалось втайне следить, чтобы убедиться — с ним ничего не случилось.
Ему было достаточно знать, что с Чонгуком всё в порядке, что, несмотря на их конфликт, тот продолжал жить обычной жизнью: уезжать на работу ранним утром и приезжать поздним вечером. Наверняка и завтрак он не пропускал. Сидел, закинув ногу на ногу, как всегда, в жилете, в выглаженной рубашке с накрахмаленным воротником, в туфлях с острыми носами, и периодически перелистывал свежую газету. Видеть его издалека уже было небывалым облегчением. Он всё больше и больше убеждался в том, что в скором времени чужая жизнь должна наладиться.
Может, через год или два дом заполнится детским смехом, Чонгук будет несдержанно улыбаться, играясь с детьми в саду, а по вечерам сидеть в своём кабинете с сигарой меж пальцев и рассказывать о своём дне. Тэхён представлял себе Чонгука счастливым — таким, каким бы хотел его видеть больше всего на свете. И эти представления грели душу ровно до того момента, пока в них не появился он сам.
Как бы он ни стирал себя на воображаемой картинке, сознание подбрасывало новые, точно издеваясь над ним. Голова снова стала тяжёлой, казалось, ещё мгновение, и он упадёт на ковёр, истерзанный и обессиленный. И никто бы его не поднял, не утешил, он пролежал бы на полу до того момента, пока сам бы не поднялся на ноги. Ждать помощи было не от кого.
Он представлял Чонгука за письменным столом: тот читал книгу или же что-то писал, после внимание заострялось на плечах, на которые ложились чьи-то руки. И он мог бы не придавать этому никакого значения, но почему-то углублялся в представления и понимал — эти руки принадлежали ему. Словно ему удавалось посмотреть на себя со стороны. Ненастоящий Тэхён смотрел в ответ насмехающимся взглядом, гладил мужские плечи, как бы говоря: «У тебя ничего не получилось». Этот двойник был самоуверенным и бесчувственным, но тоже несчастным.
Избавиться от подобных образов не получалось, потому что в памяти остались многочисленные разговоры. В особенности о совместном будущем. Он слишком хорошо запомнил, как Чонгук в один из вечеров, лежа головой на его коленях, говорил, что через лет пятнадцать будет выглядеть совсем старым, а Тэхён, перебирая его тёмные волосы и находя редкие седые, только улыбался. Кажется, с момента этого разговора прошла целая вечность, однако воспоминания о нём были свежи по сей день.
И почему же собственное подсознание издевалось над ним? Лишившись чего-то, человек всегда предаётся воспоминаниям, отчаянно перебирая их в голове, словно боясь о чём-то позабыть. Но ведь бессмысленно вспоминать о том, что уже прошло. Стало быть, люди слабы, раз вместо того, чтобы посмотреть вперёд, они постоянно оборачиваются.
Цепочка воспоминаний тянулась за ним, куда бы он не шёл. Совсем недавно они стояли возле окна, грелись в объятиях друг друга, думая о том, что их ждёт в будущем. Чонгук постоянно начинал один и тот же разговор: «Когда мне будет сорок, а, может быть, и больше, я хочу по вечерам сидеть в кресло-качалке в нашем саду и прислушиваться к музыке, доносящейся из приоткрытой двери. Ты умеешь играть на пианино? Я бы с удовольствием послушал твою игру. Качался бы, прикрыв глаза, а вокруг меня бегали дети, время от времени отвлекая от разных не обременяющих мыслей. Что? Моя мечта глупая? Почему ты так улыбаешься?»
Тэхён позволял ему мечтать за двоих, потому сейчас не может представить Чонгука с кем-то другим. Каждое чужое слово отпечаталось в памяти.
Вспоминая его улыбку, вызванную собственными словами, Тэхён чувствует сожаление. Он должен был играться в саду, пока Чонгук бы отдыхал, слушать его рассказы о прошедшем дне, а после просить перестать дымить в кабинете, жалуясь на неприятный запах. Теперь же чужие мечты разбились вдребезги, и он испытывает вину за то, что это произошло из-за него.
Чонгук говорил о многом. Его слова крутятся в голове, напоминая быстрое перелистывание книг, буквы пляшут вверх-вниз, голос, подобно надоевшей пластинке, звучит по кругу, и вдруг Тэхёна посещает странное осознание: он стал частью чужих мечтаний не потому, что хотел того же и действительно видел себя в будущем рядом с Чонгуком, а потому, что его вписали туда, не спросив разрешения. Да, он всю ночь слушал вдохновлённые рассказы Чонгука, видел его блестящие глаза, но сам молчал, ведь о мечтах его никто не спрашивал.
Чонгук выстроил в голове идеальную картинку, расписал их будущее в мельчайших подробностях, но позабыл о самом главном: спросить, чего хочет сам Тэхён. И это было его грубой ошибкой. Если бы Чон хотя бы раз задался вопросом, о чём он мечтает, то услышал бы, что Тэхён никогда не собирался жить в большом доме, он также не видел себя играющим на пианино в летний вечер — на то были мечты самого Чонгука.
Тэхён не представлял своего будущего, пускай и задумывался о нём постоянно. Ему было по душе иметь маленькое уютное гнёздышко, дышать свежим воздухом, прогуливаться вдоль леса, встречая незнакомых людей по пути, изредка выбираться в город, чтобы купить какие-нибудь сувениры. И рядом с собой в старости он не видел кого-то определённого. Даже тогда, во сне, он чувствовал чьё-то присутствие, но до сих пор так и не понял, кто именно это был.
С самого детства на него наложили обязательства, сказали, как следует жить, чем интересоваться, о чём думать, на что рассчитывать, может, поэтому ему так хотелось вырваться на волю и обрести наконец крылья. Даже если Чонгук не желал для него ничего плохого, он, сам того не осознавая, вешал очередные замки на клетку, обременяя новыми заботами. Его будто бы камнями обложили, не оставив возможности выбраться.
Дышать уже нечем. Кажется, что его поместили в тесную коробку и стенки начали сплющиваться. Вот-вот его раздавят, превратят в пыль, которая после навсегда останется запечатана в картоне. Выбраться из неё возможно, но для этого нужно сломать стены.
Вот только где взять на это силы?
Который раз он выбирает смирение. Пытается спрятать боль подальше, поместить её в глубины своего сердца, чтобы никто никогда не узнал о ней. Лучше уж он будет страдать, чем позволит делать это тому, кто подобрался так близко, что теперь становится страшно делать шаг в сторону. Если бы Чонгук только знал, как сильно Тэхёну хочется прижаться к нему, попросить прощения за то, что он всего-навсего не способен вывернуть себя наизнанку и откопать нужное чувство. Его грудную клетку можно вспороть, но кроме искалеченного сердца Чонгук ничего не обнаружит.
Его душа — словно отблеск света, мелькнувший на одно мгновенье. Уловить невозможно, гнаться — бесполезно, остаётся терпеливо ждать, когда тот появится снова.
Отыскав долгожданную свободу, он отыщет самого себя.
Как бы тяжело не было оставаться в стороне, пряча лицо в тени и постепенно пропадая из чужой жизни, он уверен, что это единственное верное решение. И в данном случае он оберегает не только Чонгука, но и самого себя. Стоя перед обрывом, он смотрит на небо, а не вниз, на свирепствующее море. Помнится, Чонгук говорил, что он напоминает пластмассовую игрушку. Его пытались потопить, утянуть за собой на дно, а он постоянно всплывал на поверхность, что воспринималось за нежелание окунаться в свои чувства.
Тэхён, прислоняясь лбом к стеклу окна и улавливая чужой взгляд, больше не отходит к стене. Он смотрит с уверенностью в ответ, смотрит, чувствуя в себе небывалую силу, о которой даже не подозревал, и понимает — бесполезно было бросать его в воду, ведь он всегда тянулся наверх, к бескрайнему небу.
Чонгук замирает, остановившись посреди дороги. В окне вырисовывается знакомый силуэт, и сердце заходится бешеными ударами, пытаясь вырваться наружу. Снег словно повисает в воздухе, прекращая движение. Он не чувствует холода, хотя ещё минуту назад прятал ладони в карманах, чтобы хоть как-то согреться. Это морозное утро лишено звуков и слов, всё самое важное, как и всегда, скрывается в тишине.
Приходится приложить немало усилий, чтобы разорвать зрительный контакт и сесть в автомобиль. Он борется с самим собой, отворачиваясь от окна, чтобы не посмотреть снова. Каждый раз, уезжая на работу, он зачем-то оборачивается в последний момент, надеясь встретиться глазами с тем, с кем не хватает смелости поговорить. Или же ему хотелось верить, что Тэхён за ним наблюдает, или же это было слабостью сердца.
Может, Тэхён и перестал быть частью его повседневной жизни, но его присутствие он чувствовал постоянно. Он видел его в мыслях, во снах, в странных видениях, которые настигали слишком неожиданно. Чонгук не переставал думать о нём ни на минуту, даже когда на его плечи ложились чужие руки. Он с какой-то брезгливостью скидывал ладони, ведь они принадлежали не Тэхёну.
Его чувства превратились в петлю на шее, которая затягивалась с каждым днём всё больше и больше. Сидя за столом, он неотрывно смотрел на пустой стул, будто в какое-то мгновение там мог материализоваться его муж. Или же потом, уже в своём кабинете, ему виделось, как в кресле, подобрав ноги под себя, расположился Тэхён. Было ли это обыкновенным помешательством, Чонгук не знал, но понимал, что начинает сходить с ума.
Лишившись привычного тепла, он будто бы очерствел. Снова злился по поводу и без, испытывая головные боли, срывался на крик, позволяя внутреннему огню облизнуть рёбра. Просыпаясь, он то и дело водил ладонью по другой половине кровати, а после стискивал челюсти и собирал себя по кусочкам, заставляя подняться. Взгляд Тэхёна преследовал его целый день, и спрятаться от него было невозможно. Хотелось исцарапать горло до красных полос, лишь бы не завыть от ненависти. К самому себе или к Тэхёну — непонятно.
Чонгук так сильно ненавидел себя за то, что поддался эмоциям, он был готов удавиться, если бы от этого стало легче. Лучше бы он тогда прижал Тэхёна к стене, вцепился в его плечи и хорошенько бы встряхнул, а потом спросил в очередной раз: «Что ты со мной делаешь? Почему мучаешь? Знаешь ведь, как больно, но продолжаешь проделывать дыры во мне, зачем?» Надо было закричать, выплеснуть эмоции, но не отпускать ни в коем случае.
В груди поселилась обида. Он несколько раз порывался пойти к Тэхёну, попросить дать ещё один шанс, извиниться, но доходя до двери, он замирал с вытянутой рукой и хмурился. Как бы сильно не тянуло к Тэхёну, помимо сожаления, он чувствовал ненависть. За то, что тот так быстро сдался, выбрал отпустить, нежели пытаться удержать. Как можно отправлять любимого человека в другую постель? Ответ напрашивался сам собой.
Значит, не любили.
Он готов прыгнуть в костёр, но ради него не сделают то же самое. Тэхён, почувствовав тепло пламени, сразу же отстранился.
Наверное, это самое сложное: принять, что человек, которого ты любишь, не испытывает таких же сильных чувств. Обвинять в несправедливости — глупо, но как бороться с разбитым сердцем? То и так было склеено по кусочкам заново. И снова жгучая боль внутри и ни с чем несравнимое чувство падения. Во второй раз падать уже не страшно. Он закрывает глаза, надеясь, не разбиться насмерть.
Вопросов сотни — они жужжат и днём, и ночью, не давая спать. И не прихлопнешь ведь, потому что Тэхён ни за что не даст необходимые ответы.
Чонгук пытался понять его, до сих пор пытается. Не может. Чем руководствуется Тэхён, если не сердцем? Ведь стоит заглянуть в его глаза и можно увидеть бескрайнее полотно грусти, разорвать которое он почему-то не хочет. И если раньше ему казалось, что они стоят на разных берегах, то теперь он уверен: между ними сотни непреодолимых километров. Так было с самого начала.
***
— Вы устали, господин? — Услышав голос горничной, Чонгук приоткрывает один глаз, а потом обратно его закрывает, не желая отвечать на глупый вопрос.
«Конечно, устал, неужели не видно?», — хочет сказать, но не находит сил.
Он надеется, что трогать его не станут, однако та прикрывает за собой дверь и подходит ближе. В сжатой ладони — пустой стакан, в воздухе стоит плотный запах сигарет, а в голове, как и всегда, полная неразбериха. Чёрт бы его побрал, это дурацкое сердце, которое болит не переставая. Из-за него Чонгук толком не может работать, спать, есть — в целом существовать как полноценный человек. Словно от него оторвали кусочек, и он бродит в поисках недостающей части, а найти никак не может. Если бы только мог подобрать подходящую замену, то обязательно бы согласился вновь стать целым, но, кажется, ему нужно именно то, что он потерял.
Девушка по имени Чихё какое-то время смотрит на господина, не решаясь заговаривать снова. И всё же набирается смелости, опускаясь на пол рядом с креслом. Касается чашечек колен аккуратно, осторожно гладит, как неприрученного зверя. Чонгук распахивает покрасневшие глаза. Пытается понять, почему становится так неприятно от чужих прикосновений. В душе прошёлся ураган, оставив после себя пустошь.
Руки ещё совсем юные, пальцы тонкие, а кожа шершавая из-за моющих средств. Горничная действует аккуратно, даже ласково, хочет расслабить, но вместо этого брови мужчины только хмурятся. Тело сковывают невидимые путы, и Чонгук шумно вздыхает. Тэхён, кажется, сумел привязать к себе, иначе почему смотреть на других так тошно?
Можно ли назвать это зависимостью? Когда желаешь прикасаться только к конкретному человеку и всё, что тебе надо, заключается в нём?
Тэхёна в этой комнате нет, но запах его сохранился, образ остался на задворках сознания, въевшись в корку памяти окончательно. Чонгук с лёгкостью может представить его взгляд, вспомнить длинные пальцы, что касались его шеи, а после забирались под ворот рубашки. От одних только воспоминаний кожа покрывается мурашками, а в горле пересыхает. Он выучил наизусть многие его привычки, запомнил, как лепестки губ раскрывались в немом стоне, вызывая вибрацию по телу, запомнил и мягкость тёмных волос, которые любил перебирать поздним вечером. Тэхён словно пропитал собой каждый сантиметр его души, теперь не отмоешься от чужих следов, остаётся тонуть в разливающемся чувстве сожаления.
Если бы он тогда не вышел из себя и не оступился, смогли бы они нормально поговорить? Передумал бы Тэхён? Дал бы ещё один шанс их отношениям?
Чонгук задаётся подобными вопросами ежеминутно. Хочется завыть, лишь бы хоть немного полегчало. Внутри скопилось слишком много эмоций — те словно завязываются в узлы, перемешиваясь, делая ещё больнее.
А потом вдруг всё исчезает. Он замирает, видя Тэхёна на пороге. Даже не моргает, боясь, что неожиданный гость может исчезнуть в любой момент. Поначалу Чонгук принимает его за видение: может, затуманенное сознание выдало желанную картинку? Но проходит минута, две, фигура Тэхёна вырисовывается отчётливее, их взгляды пересекаются, и оба не могут пошевелиться. Так и смотрят друг на друга, не зная как реагировать и что говорить.
Чихё поднимается на ноги, поглядывая на господина, ждёт разрешения остаться или же просьбу уйти. Чонгук её даже не замечает: весь мир сужается до одного человека, остальное перестаёт иметь значение. Всё, что его волнует сейчас, это заледеневший Тэхён в дверях. Такой же красивый, как и в памяти, в белоснежной рубашке с расклешенными рукавами и длинным воротом, в брюках на ремешке, заканчивающихся на талии, в ушах круглые серьги с рубином, такое же кольцо на пальце. Чонгук останавливает взгляд на его руках, не обнаруживая обручального колечка, и вмиг напрягается, ощущая как сердце наполняется испугом.
Тэхён наконец шевелится, опуская взгляд себе под ноги, и прячет ладони за спиной.
— Оставь нас, — говорит горничной, и та, ещё раз взглянув на господина, не скрывает своего разочарования, немедленно удаляясь из спальни.
После того, как дверь закрывается, Тэхён подходит ближе. Останавливается в метре, сомневаясь, что его вообще захотят слушать. Чонгук размякает в кресле, понимая, что это конец. Конец их отношений, за которые он так держался. Губы поджимаются, чтобы скрыть дрожь, он отворачивает голову в сторону, отказываясь смотреть на супруга.
Тэхён видит, как тому нелегко, ему в два раза тяжелее, пускай и старается не показывать этого. Кто-то из них должен быть сильным и взять всю ответственность, вернее вину, на себя.
Он не сразу замечает, что Чонгук вертит головой, будто бы просит ничего не говорить. Только не сейчас, ни тогда, когда он разбит и даже не может взглянуть в ответ. Несуществующее остриё рассекает грудную клетку, хочет добраться до сердца, а Тэхён вонзает лезвие глубже, проворачивая несколько раз.
— Я пришёл попрощаться. — Его слова прокатываются по всей комнате, сотрясая плотную тишину. Чонгук качает головой активнее, кусая губы.
— Нет… ты не можешь. — Такое отчаянное, даже болезненное.
Тэхён медленно выдыхает, прикрывая глаза с влажными ресницами на несколько секунд. Приходится переплести пальцы между собой, чтобы создать иллюзию уверенности.
Он старается говорить спокойно, но внутри вот-вот разразится буря. Нельзя давать слабину — отступать уже поздно.
— Я много думал, Чонгук, и понял, что больше не могу находиться здесь. Этот дом всегда был для меня чужим, а после того, как я потерял Вас, он начал давить на меня своими стенами. Моё место не здесь, Вы же это знаете. Всегда знали, но не хотели признавать. — Тэхён делает неуверенный шаг навстречу, вытягивая руку, собираясь прикоснуться, но та повисает в воздухе. Не хочет сделать ещё больнее, но больше уже, кажется, просто некуда. Чонгук судорожно выдыхает, переводя взгляд на него. Глаза предательски слезятся, он чувствует себя настолько слабым и жалким, что в любой другой ситуации посмеялся бы над собой. Никому он не позволял видеть себя в подобном виде. Перед Тэхёном не хочется притворяться, натягивать улыбку, делать вид, что всё в порядке, потому что нет, не в порядке. У него дыра в груди, а он даже сделать ничего не может. — Простите за то, что обрёк Вас на страдания. Наверное, этот брак был ошибкой для нас обоих, однако я ни о чём не жалею. Я обещаю сохранить в памяти эти несколько месяцев, проведённых рядом с Вами. И благодарю за оказанную помощь моей семье. — Это всё, что он хотел сказать. Ни слова больше. Так почему же легче не стало? Ноги словно приклеились к полу, он не может оторвать их и уйти. Стоит, смотря на мужчину, который жмурится, раскрывая рот. Чонгук пытается справиться с эмоциями, но те накрывают словно лавиной.
Мешается всё: ненависть, отчаяние, гнев, сильнейшая тоска, а также желание прикоснуться снова хотя бы раз. В самый последний.
Чонгук еле как встаёт на ноги, покачиваясь из стороны в сторону, останавливается совсем рядом и смотрит в глаза таким проникновенным взглядом, что Тэхён не смеет шевелиться, лишь вздыхает, сжимая ладони перед собой крепче. Он должен вытерпеть не ради Чонгука, а ради себя. Если проявит слабость, то точно уже не уйдёт. Чонгук не отпустит, а он не найдёт сил сопротивляться.
— Если бы ты знал, как сильно я ненавижу тебя, — вполголоса говорит мужчина, наклоняясь ещё ближе. Бороться с самим собой — невозможно. К Тэхёну неимоверно тянет. — Из-за тебя я рассыпаюсь, и, кажется, в скором времени от меня не останется ни единой песчинки. — Он дотрагивается до чужой ладони кончиками пальцев — тоже боится сгореть. Пальцы совсем невесомо ползут выше, Чонгук почти не дышит, когда обхватывает ладонь полностью и тянет на себя, прикладывая к груди. — Почему так больно вот здесь? Скажи, пожалуйста… Что мне теперь с этим делать одному?
Тэхён закрывает глаза, выдыхая горячий воздух. Позволяет себе почувствовать чужое тепло ещё раз, чтобы сохранить в памяти. Чонгук аккуратно раздвигает его пальцы своими, переплетая их и сжимая крепче. Их сцепленные руки выглядят так гармонично, так правильно, что он не может отвести от них взгляда. Словно те всегда существовали друг для друга, потому ощущаются так полно.
— Это рано или поздно пройдёт. Вы справитесь. — Голос Тэхёна становится значительно тише, и сам он будто бы уменьшается, убирая защитные механизмы.
Видно, что он сомневается в своём решении. Просить остаться не позволяют остатки гордости. Тэхён сам всё разрушил, отказался от счастья по своей воле — головой это Чонгук понимает, потому и не перестаёт злиться на него, а сердце слепо подаётся вперёд, надеется на что-то, бестолковое.
— А если не справлюсь? — Чонгук двигается ещё ближе, опуская взгляд на губы. Это какая-то пытка: смотреть на них, но не сметь прикасаться. Стоять так близко с Тэхёном и ничего не делать приравнивается к самому большому искушению. Внутри разгорается новая война. В битве между разумом и сердцем он заведомо проиграет. — Без тебя не справлюсь, Тэхён. Принимай это за слабость, мне всё равно, можешь и дальше причинять боль, я вытерплю, только не уходи, прошу.
Тэхён чувствует себя беспомощным. Его прижимают к себе, прикасаясь губами к виску, а он даже вздохнуть не может. Знал ведь, что поддастся, если подпустит к себе, всё равно позволил. Тело охватывает дрожь. Чонгук кладёт тёплые ладони на щёки и мягко целует в висок, оставаясь в таком положении.
Тэхён в его руках весь дрожит, пытаясь окончательно не сломаться. Кажется, достаточно проявить настойчивость и подчинить себе не составит труда. Но Чонгук чувствует, что удержать не сможет — тот снова выскальзывает, оставляя масляные отпечатки на коже.
Тэхён еле как отстраняется, открывая глаза.
— Не могу, Чонгук… — Делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними.
Чонгук беспомощно вздыхает, опуская голову.
— Я так и не понял почему, — шепчет совсем тихо. Сдаётся.
Стоит ли кричать, когда горло ослабло, а голос пропал? У него нет никаких сил смотреть на него, ощущать присутствие, но не быть рядом. И больше не хочется бороться, он поднимает белый флаг, признавая своё поражение.
Он проиграл. Проиграл в войне за своё счастье, ведь прямо сейчас позволяет уйти.
— Когда-нибудь поймёте, — говорит Тэхён, а после пятится к двери, не переставая смотреть на него.
Глаза наполняются слезами, он идёт по коридору, набираясь уверенности с каждым новым шагом. Грудь разрывается от боли, птица бьёт крыльями, мечась в клетке из угла в угол, просит на волю.
Следующим же утром Тэхён спускается на первый этаж, в последний раз оглядывая дом. Прислуга выстроилась в ряд и склонила головы. Единственный, кто стоял и смотрел на него, а не в пол, был Чимин. Он не боялся заглянуть в глаза и слабо улыбнуться, мысленно желая удачи. Тэхён за всё это время, что прожил здесь, уже успел к нему привязаться, поэтому и не сдерживается: подходит ближе, а затем обнимает за плечи. Всё равно на чужие недоуменные взгляды — они уже не имеют значения.
Глаза слепит яркое солнце. Он жмурится, останавливаясь посреди дороги, и делает глубокий вздох прежде, чем двинуться к автомобилю. Колючий ветер обдувает лицо, забирается под меховой ворот плаща, будто хочет, чтобы он немедленно вернулся в дом. Снег под ногами хрустит, перед ним открывают дверцу, и Тэхён вдруг замирает.
Оборачивается, встречаясь взглядом с Чонгуком, который стоит на крыльце, сцепив руки за спиной. И надо бы немедленно сесть в автомобиль и закончить начатое, но он почему-то продолжает стоять не двигаясь. Нет, он не может. Ноги сами несут обратно, Тэхён останавливается где-то посередине, упираясь ладонями в чужую грудь. Чонгук, заметив его растерянность на лице, без колебаний двинулся навстречу.
Всё, что у них есть, это последняя возможность почувствовать тепло друг друга. За ними внимательно наблюдают, поднимая брови от удивления. В эту самую минуту, тающую на глазах, они есть друг у друга, разве остальное имеет значение?
Губы раскрываются, собираются что-то сказать, но не получается. Тэхён заглядывает в глаза, даже не пытаясь выдавить из себя хоть какое-нибудь слово. Говорить необязательно. Чонгук смотрит в ответ, распознавая в молчании всё необходимое. Как и учил Тэхён.
— Ты вернёшься? — спрашивает мужчина, когда тот начинает отстраняться. Он цепляется за ладонь, обтянутую кожаной перчаткой, однако чужие пальцы выскальзывают. Тэхён, так и не ответив, разворачивается, поэтому он говорит уже в спину: — Я всё равно буду ждать.
Усевшись на сидение автомобиля, Тэхён позволяет себе посмотреть в окно. Чонгук так и остался стоять посреди дороги.
— Не надо, — шепчет уже сам себе, не отрывая взгляда от удаляющегося силуэта.
Птица наконец вырвалась из клетки, но почему она не обрела долгожданную свободу?..