//8//
«Наказание человека в нём самом».
М.Горький
***
Тэхён просыпается от громких голосов за дверью. Сонно проморгавши, он разглядывает гостевую комнату, куда его положил Хосок. Требуется несколько секунд, чтобы восстановить память. Тут же вспоминается, почему он очутился не в своей комнате. На одно мгновение ему даже показалось, что он находится в своём доме, в котором родился и вырос, но незнакомый запах, витающий в воздухе, развеял сомнения.
Вчера не было ни времени, ни сил разглядывать спальню. После разговора Хосок показал в сторону нужной двери ладонью и, позабыв о гостеприимстве, ушёл в свою спальню. Отдохнуть нужно было обоим. Услышанное ещё долго крутилось в голове, пока он не заснул крепким сном. Уходящий день его изрядно вымотал, так что неудивительно, что он не услышал подъезжающего к окнам автомобиля.
В комнате ещё тёмно, несмотря на приоткрытые занавески, — значит, ещё слишком рано. Оторвав голову от подушки, Тэхён упирается вопросительным взглядом в дверь, за которой по-прежнему шумно. Он, наконец, прислушивается ко звукам, пытаясь разобрать речь, и тут же замирает, понимая, что голоса принадлежат Хосоку и… Чонгуку.
Удивлён ли он? Не совсем. Просто надеялся на понимание Чонгука, что тот даст побыть вдали и обо всём подумать. Ему нужно время, чтобы навести порядок в голове, подготовить себя к новому раскладу. И дело даже не в том, что он ждал извинений — было бы слишком наивно полагать, что Чонгука мучает совесть. Скорее, им правит страх упустить его, Тэхёна, а он ведь столько сил потратил, столько лжи наплёл, лишь бы приблизиться к желаемому.
Он в любом случае вернулся бы домой, у него выбора-то даже нет, неужели Чонгук побоялся отпускать его на волю? Или… просто не доверял.
По телу пробегается дрожь, вызванная беспокойством. Одежда после сна помялась (он даже не раздевался), поэтому её приходится быстро поправить и бросить беглый взгляд в овальное зеркало на стене. Дверь распахивается в тот момент, когда он тянется к круглой ручке. Так и замирает с протянутой рукой, встречаясь испуганным взглядом с чужим рассерженным.
Видеть Чонгука в таком виде ещё не приходилось: его болезненно красные глаза, словно он не спал двое суток, с лопнувшими капиллярами привели в растерянность; чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы сверху и заправленная в классические брюки в полоску, обтягивала вздёрнутые плечи. Но даже не в этом заключалась причина того, почему Тэхён не мог пошевелиться. На него смотрели. Со злостью, какой-то обидой и одновременной тоской, смешиваясь между собой, проникая не под кожу — куда-то глубже.
Тэхён вздрагивает, отходя от минутной растерянности. За спиной мужчины возникает не менее обеспокоенный ситуацией Хосок.
— С ним всё в порядке, — будто бы успокаивая, говорит тот, однако Чонгуку от этого легче не становится.
— Я просил привезти его обратно, — сквозь зубы зло цедит мужчина, чуть поворачивая голову, чтобы обратиться к водителю.
Хосок виновато поджимает губы. Спорить даже не смеет — понимает, что виноват. Он молчит, решая не рассказывать, что ослушался по просьбе Тэхёна, это ведь он попросил отвезти его куда угодно только не домой. Тэхён его мысленно благодарит.
— Прошу прощения, это я приказал отвезти меня… — Его слова обрываются неожиданной жгучей болью. Щека пылает после удара ладонью, кожа моментально краснеет. Тэхён поднимает растерянный взгляд, прикасаясь пальцами к месту удара, и замирает.
Чонгук, тяжело дыша, смотрит в ответ, и его потемневшие глаза вселяют страх. Самый что ни на есть настоящий. Хосок дёргается, уже было тянется к чужому плечу, чтобы успокоить, но Чонгук дёргает им, отмахиваясь от дружеской руки.
Он больше ничего не говорит. Разворачивается, сжав ладонь в кулак, и уходит. Тэхён реагирует с опозданием. Пребывая в лёгком шоке, он не может понять, что только что произошло. Чонгук его ударил? Но за что? За то, что он уехал из дома с его же разрешения и не вернулся к положенному времени? Неужели его действия вывели из себя уравновешенного, как ему раньше казалось, человека?
«У Чонгука иногда щёлкает в голове, — звучит голосом Хосока, — это уже последствия службы, с этим ничего не поделаешь».
Взгляд опускается в пол. Тэхён идёт следом за выходящим из дома Чонгуком, игнорируя просьбу Хосока винить во всём его. Если бы это было просто. Он ни за что не станет перекладывать ответственность на другого человека — не имеет смысла. Может, станет легче, если обвинить кого-то в своём промахе, но ситуацию это не поменяет.
А потому он молча садится в автомобиль, возле своего супруга, и даже не смотрит на выскочившего на улицу Хосока.
— Поехали, — рявкает Чон, ударяя ладонью по переднему сидению.
Этого следовало ожидать. Одна малейшая ошибка может привести к полнейшему краху, ведь всем известно: чтобы разжечь пламя, достаточно лишь искры.
Когда они возвращаются домой, Чонгук хватает его под локоть, крепко смыкая пальцы, отчего Тэхён морщится от боли, и наказывает подняться в свою комнату и не выходить из неё. Тэхён слушается. Садится на край кровати, поднимая глаза к потолку, и шумно вздыхает, перебирая нескончаемые мысли в голове. Всё ждёт, что мужчина в любую минуту ворвётся к нему и потребует объяснений, но этого не происходит. Ни через час, ни через два.
В спальню, кроме прислуги, которая приносит завтрак, обед, а после и ужин, так никто и не входит. Он устало закрывает глаза. Буря не миновала, а затишье, как известно, намного страшнее.
***
Весь следующий день Тэхён ходит по комнате из угла в угол, не зная, чем себя отвлечь, лишь бы не забивать голову мыслями. Все фразы Хосока были прокручены не один десяток раз, потому у него возник вполне уместный вопрос: а что стало с водителем? Ведь если верить чужим словам, Чонгука обнаружили без сознания на берегу, его семью спасти не удалось, больше Хосок никого не упомянул. Стало быть, Чонгук сам сидел за рулём? Если это так, то единственное логичное объяснение произошедшего кроется в нём же.
Какова вероятность того, что мужчина всего-навсего вышел из себя и не справился с управлением? Тогда почему же он даже не попытался вытащить жену и ребёнка из автомобиля, уходящего под воду? Растерялся или… есть какая-то другая причина?
Чем больше Тэхён об этом думает, тем сильнее у него стреляет в висках. Разыгравшаяся боль некстати. Спать он не мог, потому что ждал визита Чонгука и хоть какого-то решения относительно своей ограниченной свободы, покидать комнату ему по-прежнему не разрешалось. Ему даже ночную вазу принесли, чтобы справить нужды, на что он поднял брови. Прислуга же беспомощно пожала плечами, якобы ничем не могла помочь.
Так и прошло три долгих дня: в размышлениях, которые никуда не приводили, напротив, ещё больше загоняли в тупик, в вечном ожидании, что должно что-то произойти. Аппетит пропал, он безразлично смотрел на принесённые блюда и воротил носом, из-за чего ловил беспокойные взгляды от дворецкого. Хичоль пару раз появлялся на пороге, чтобы проконтролировать ежедневную уборку прислуги, пока в это время Тэхён лежал в кровати, нарочно не смотря на него.
Было всё ещё обидно, что тот всё это время молчал. Это больше расстраивало, чем злило. Конечно, никто не стал бы трепаться о хозяине дома за его же спиной с его супругом, но ведь Тэхён… а в качестве кого он здесь? Непонятно. Нетрудно заметить, как прислуга с пренебрежением смотрит на него исхудавшего и вечно мрачного. Многие в доме перестали скрывать, что считают бессмысленным держать его в доме. Ну что он может дать господину? Его холодность никому не по нраву. А Чонгук почему-то даже слышать не хочет, о чём шепчутся служанки.
Даже после того, как он вывел его из себя, Чонгук толком ничего не сделал. Если только запер в комнате, чтобы тот лишний раз не попадался на глаза, и то это было на благо обоим. Чонгуку нужно было собраться с мыслями и понять, что делать дальше. Как вести себя после того, как его ложь всплыла на поверхность. Тэхён, может, ничего и не сказал бы на этот счёт, побоялся вновь поднимать эту тему, но вот его взгляд, пронизывающий и будто бы презирающий, Чонгук выдержать бы не смог. Потому и не желал его видеть хотя бы пару дней.
Было стыдно смотреть в чужие холодные глаза. Он-то думал, что так будет лучше для всех. Тэхён к нему привыкнет, проникнется душой, а там со временем всё наладилось бы само собой. Для каждого человека нужен свой подход, Чонгук всего лишь подступился не с той стороны, из-за чего и корил себя. Попытки сблизиться лишь оттолкнули ещё дальше, и теперь они словно на разных берегах, которые никогда не сойдутся.
А стоит ли пытаться? Одному Богу известно. Чонгуку иногда кажется, что он пытается обточить глыбу льда голыми руками. Сделал только хуже и себе, и ему. Он ведь не зверь какой-то, тоже поддаётся эмоциям и может что-то чувствовать. Пока что он чувствует, что делает что-то не так. Кто бы подсказал как быть, чему верить, на что надеяться. И есть ли вообще смысл переплывать холодный океан, когда тебя ничего не ждёт на суше?
Взбалтывая виски на дне стакана, он хмурится, думая о вещах, которые только усугубляют ситуацию. Быть честным с самим собой — задача не из лёгких. Ему кажется, что он так заврался, что запутался даже в себе. Рассуждать о смысле своего никчёмного существования он не собирался, однако с каждой минутой, проведённой в кабинете наедине с собой, противился не столько от собственных мыслей, пытающихся его сожрать, как от отражения в стеклянной дверце шкафа. Пересекаясь с самим собой взглядом, он только и делал, что тяжело вздыхал и запрокидывал голову, чувствуя горечь крепкого напитка.
О себе он знал немного. Быть может, в глубине души ненавидел себя гораздо сильнее, чем думал, втайне презирал, но поделать ничего не мог. Оправдывать себя было за что: за плечами прожита половина жизни, а он так и не понял, для чего появился на свет. Путаясь в бренности жизни, утопая в развлечениях, Чонгук искал тот самый смысл, который бы вселил в него надежду. После окончания службы мир пошатнулся, стал блеклым и чуждым. Он не боялся умереть, потому что больше не цеплялся за жизнь, как было это в Алжире. Тогда, лёжа на земле, смотря на голубое безмятежное небо, ему казалось, что, вернувшись домой, удастся зажить красивой жизнью.
Так и было поначалу. Красавица-жена, которую он любил до боли в сердце, придавала значение всему, к чему бы она ни прикасалась. И Чонгук видел в ней главную причину для того, чтобы жить. Пускай она не разделяла его чувств, ему было достаточно её присутствия в жизни. Она была единственной, ради кого он поднимался по утрам и пытался выбросить из головы весь тот ужас, который пришлось повидать на фронте.
Он и пошёл в армию, потому что не знал, чем заняться. Прожигать свою молодость в кабаках надоело быстро. И даже женские руки, умело скользящие по телу, не приносили удовольствия. После двух лет скитаний по разным городам, задерживаясь в незнакомых местах и знакомясь с людьми разного сорта, он набрёл на некого Ким Намджуна, который как раз таки и предложил неплохо подзаработать.
Встреча их была странной. Чонгук в тот вечер был уже хмельной, посмеивался, когда шлюха, сидевшая на его коленях, шептала на ухо всякие непотребства, уговаривая подняться в комнату на втором этаже. Ну он и поднялся, слегка покачиваясь из-за тумана в голове. Рухнул на скрипучую кровать, которая повидала немало таких же пьяных, а потому и легко соблазнившихся джентльменов, как и он. Не успел что-то сказать, как та стянула с него брюки и залезла верхом. Её пышная грудь подпрыгивала вместе с ней, Чонгуку это показалось забавным. Его, если быть честным, больше волновали не чужие старания, а собственная голова, кружившаяся чересчур сильно.
Потребовав двойную оплату за каких-то две минуты секса, дамочка начала возмущаться из-за отказа. Аж пригрозила подозвать своих дружков, на что Чонгук только рассмеялся, застёгивая ремень обратно. Тут-то и вошёл в комнату Ким Намджун. Успокоил наигранную истерику, приказав оставить наедине. После разговора Чонгук оплатить предоставленную услугу всё-таки согласился, только заявил, что такие деньги не стоили того. Так и познакомились, разговорились за кружкой пива и просидели до самого утра.
Знакомства решали многие проблемы. Не имея статуса, можно было вскарабкаться наверх, нужно было лишь делать это умеючи. Жизнь свела с разными людьми, ему даже предлагали пробиться в политику, заняться государственными делами. Парнем он был не глупым, к тому же образованным, ещё и не из бедной семьи. Все дороги были перед ним открыты, а он выбрал протоптать её своими усилиями.
На желание отправиться на службу отец и ещё тогда живая матушка отреагировали по-разному. Если отец похвалил за смелость и поддержал, то женщина до последнего не хотела отпускать его, всё никак не смирившись, что сын может и не вернуться. Так получилось, что он вернулся, а она не дождалась — умерла от инфекции.
Возвращаясь домой на пару месяцев только для того, чтобы передохнуть, он постоянно уходил обратно, не найдя особых причин сидеть подолгу на месте. Благодаря исправной службе и полученному званию, Чонгук вскоре приобрёл дом, повстречал девушку с красивым станом и приятным голосом. Влюбился как какой-то мальчишка и бегал за ней, добиваясь расположения.
Та была прекрасна по-своему: носила шляпки с атласными лентами, завязывая те под подбородком, тёмные волосы закалывала заколкой, разговаривала нечасто, зато очень красиво. Сдержанная по натуре, хрупкая снаружи, но сильная внутри. Чонгук ловил её кроткий взгляд и постоянно улыбался, ведь та отворачивала голову, не смея смотреть в ответ.
Познакомившись с её отцом, господином Гином, он не стал ходить вокруг да около — заявил, что готов жениться. Возражения в ответ не последовали, и он на следующий же день заявился в комнату дамы своего сердца и застал её возле окна. Камилла — так её звали, но ему больше нравилось сокращать и ласково звать её Миллой.
Полюбить ведь можно со временем. Чонгук был уверен, что рано или поздно та перестанет плакать на другой половине кровати, зарываясь лицом в подушку, и примет его. К тому же намерения у него были самые светлые, и питал он к ней настоящие чувства, просто та испытывала то же самое, но к другому человеку. Об этом стало известно, когда он вернулся после пятимесячной отправки в другую страну.
Поначалу злился, но не мог ничего поделать, когда увидел заплаканные глаза супруги, которая умоляла сохранить её уже округлый живот в секрете.
«Какой позор будет моей семье. Будьте милостивы, я вас прошу, Вы можете меня погубить!»
Сердце ведь всё ещё любило, потому и нашло силы на прощение. Последние месяцы беременности пришлось скрывать ото всех, чтобы не возникло подозрений. Двухмесячного ребёнка они выдавали за недавно родившегося, старались особо не показывать, лишь издалека, а поездку к родителям всё время затягивали и откладывали на потом. Даже легенду выдумали о его приезде посреди службы, якобы он приезжал к супруге всего на один день, другим не сообщил, потому что следующим утром уже вернулся.
И всё должно было наладиться. Чонгук принял чужого ребёнка как своего, простил жену, ставшую ещё более несчастной, чем она была до этого. Собирался начать новую жизнь. Не получилось.
Вспоминая тот день, когда всё произошло, он прикрывает глаза, не в силах бороться с наплывшими воспоминаниями. Даже не замечает приоткрытой двери, окончательно утонув в своих мыслях. Тэхён ступает почти неслышно и останавливается напротив стола, не смея подходить ближе. Сидеть в четырёх стенах он уже устал, набрался смелости и, пока прислуга ушла за ужином, вышел из комнаты и направился прямиком в кабинет. Поговорить, ещё раз извиниться, может даже воспользоваться моментом и попросить перестать сердиться на него.
Почему-то виноватым чувствовал себя именно он. Или глубоко в душе понимал, что от его желания мало что зависит, или жалел Чонгука. Испытывать жалость к себе он не привык, да и зачем? Крупицы гордости собирать ни к чему. Кто он в этом доме, чтобы за ним бегали и просили прощения?
После того, как в его спальню пришёл Чимин, оставив завтрак на столе, и на попытку заговорить лишь виновато опустил голову, сообщая, что ему запретили это делать, Тэхён не сдержался и опрокинул принесённый поднос. Он считал несправедливым так с ним поступать: лишать даже самого банального — общения.
Решив, что гнев мужчины может смениться на милость, Тэхён осмелился попробовать. Не ожидал, что застанет Чонгука, обмякшего в кресле, с пустым графином на столе и совсем уставшим видом.
— Чонгук? — неуверенно зовёт он, обнимая себя за локти. — С Вами всё в порядке?
Чонгук распахивает глаза и едва заметно хмурится. Видеть Тэхёна сейчас, когда он придавлен прошлым, хочется меньше всего, но он зачем-то смотрит на него, не найдя в себе сил выгнать, и не понимает, почему вдруг кажется, что он совершил ошибку. Самую большую в своей жизни. Сердце не пылает так, как раньше, оно, кажется, всё ещё привязано к той единственной, которая так и не ответила взаимностью.
И к чему тогда весь этот спектакль? Для чего он держит другого человека возле себя, зная, что больше не сможет полюбить кого-то? Пытался, надеялся, обманывал не только Тэхёна, но и себя самого. Теперь даже страшно возвращать всё на место. Он уже искалечил чужую судьбу, и эта жертва оказалась напрасной.
— Уходи, — сипло говорит Чонгук, но Тэхён подходит ближе. Кладёт тёплые ладони на плечи и гладит их, пытаясь успокоить. — Я же сказал: уйди! — Тошно. От его рук вдруг становится противно, от этой мнимой заботы и наигранной ласки ещё хуже. — Можешь не изображать, что моё состояние тебя заботит.
Тэхён, поджав губы, убирает руки на место. Ему и самому неприятно прикасаться к мужчине лишь бы как-то задобрить.
— Вы сами это начали, — холодно отзывается он и отходит подальше от кресла, отворачиваясь к окну.
Чонгук жмурится. Он знает, всё прекрасно знает. Сглупил, ошибся, переоценил свои силы. Может, к Тэхёну и тянуло, но эта связь совсем неправильная, хрупкая, разорвать её — секундное дело, и, кажется, именно сейчас это и происходит.
— Что теперь будет? — едва слышно спрашивает Тэхён. Опасается за свою шкуру. Презирать его за это незачем, но Чонгук всё равно горько хмыкает.
— А что будет? — с тенью веселья переспрашивает мужчина, только вот Тэхёну кажется, что ещё немного, и у того окончательно сдадут нервы.
— Если я Вам больше не интересен, найдите кого-нибудь получше. — Кажется, лгать больше не имеет смысла. Сквозящую от его голоса неприязнь уже ничем не перекрыть. Приложив руку к шее, он продолжает: — Можете обвинить меня в измене, если Вам от этого станет легче, наш брак вряд ли что-то спасёт. — Закончив говорить, Тэхён выходит из кабинета, едва сдерживая слёзы обиды.
Чонгук тяжело вздыхает, чувствуя себя раздавленным, оттого и разбитым.