11.
На полу кухни, укрытом слоистыми тенями закатного света, соскальзывавшего с оконных рам, они лежали как два оставленных ангелами полена - бесформенные, тёплые, слегка подгоревшие жизнью. Воздух стоял густой, будто заплесневелый мёд, и в нём лениво плавали пылинки - мелкие астероиды их времени.
Феликс закинул руку за голову, хрустнув локтем, как старой музыкальной шкатулкой, и улыбнулся - слабо, но с тем особым свечением, которым улыбаются только те, кто живёт на последних оборотах батарейки. Его сердце, капризный дирижёр слабеющего оркестра, болталось внутри грудной клетки, как разбитая ёлочная игрушка, - звенело, трещало, но не сдавалось.
- У тебя глаза смешные, - сказал он, не открывая своих, - будто гроза зажата в банке.
- Твои веснушки смешнее, - прошептал Хёнджин, сжимая его ладонь, будто пытался заткнуть ею пробоину в собственном сердце. - Как звёзды на карте сокровищ, и я всё ещё не нашёл, где именно ты спрятал счастье.
Пауза. Только щелчки часов и ленивый скрип старой люстры, покачивавшейся, как маятник судьбы. Тепло их тел, тонкое, как дыхание в холодильнике, растекалось по плитке и цеплялось за стены. Хёнджин смотрел на Феликса, словно на солнце в банке - хотелось открыть крышку, но знал, что тогда всё испарится.
- Джинни... а ты вообще когда понял, что... ну, любишь меня? - голос у Феликса дрожал, как бумажный кораблик на бордюрной луже.
- Ты правда хочешь это знать? - Хёнджин опустил взгляд.
- Ага. Только не говори, что вчера. Я знаю, ты врёшь, когда отводишь глаза влево.
Хёнджин чуть хмыкнул и потер пальцами угол глаза.
- Помнишь... тот день. Когда ты впервые зашёл в комнату для чтения и подумал, что я немой?
Феликс расхохотался, прокашливаясь, словно из груди вылетел ком пыли.
- Я подумал, ты изгнанный монах. Слишком красивый, чтобы говорить.
- А ты убежал. Вот тогда, наверное... тогда у меня всё и поехало.
Он провёл пальцем по костяшкам Феликса - как будто читал по Брайлю его жизнь.
- Ты был... не такой. Как оса, залетевшая в стеклянную банку с вареньем. Я злился. Пугался. Не хотел признавать. Я...
Он замолчал.
- Что?
- Не хотел любить. Потому что любить - это...
- Больно? - закончил за него Ликс.
- Угу.
Феликс уставился в потолок. Там висела люстра - стеклянные подвески её вспыхивали в солнечном свете, будто маленькие кристаллы их обоюдной боли.
- Любить - не больно, - сказал он. - Больно - терять. Терять того, кого любишь. А пока ты рядом... даже сердце моё делает вид, что работает.
Хёнджин повернулся к нему лицом и положил голову на ту же подушку. Их носы почти соприкасались.
- Ты сильный.
- Я смешной.
- И сильный.
- Тогда пускай сила моя будет в том, что я тебя люблю. Даже когда кости скрипят, как ржавые качели. Даже когда каждое утро выжирает мои глазницы серебряной ложкой.
Хёнджин всматривался в его лицо, как в древнюю карту - там были веснушки-острова, линии ладоней-реки, а глаза... глаза - две раны, из которых струилась весна.
- Давай ещё чуть-чуть так полежим, - попросил Феликс. - Я бы встал, но сердце... колет.
- Любовью?
- Нет. Просто оно - слабое. А любовь - крепкая. Пусть она полежит вместо меня.
Они обнялись. Не так, как обнимаются в кино. А так, как держатся за спасательный круг в шторм. Их дыхание сбивалось в общий ритм. Плитка под ними остывала, а кристаллы на шее ловили последние отблески заходящего солнца, и в этих бликах пряталась истина - любовь, как свет, отражается лучше всего в трещинах.
Цуки мяукнул где-то за дверью.
А за окном, в небе, скрипели качели.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Солнце проснулось будто нечаянно - перевернулось в небе на другой бок, ткнулось лбом в горизонт и застыло, как обиженный кот на подоконнике. В доме пахло хлебом, травой, вчерашними сме́шками и недоговорёнными признаниями. Пахло Феликсом. Пахло летом.
- Эй... - сипло, сонно, Хёнджин зацепился пальцем за край шторки и взглянул на развалившегося поперёк постели блондина.
Феликс всхлипнул... от смеха. Он уже пил воду из банки, той самой, в которой вчера держали бабочку.
- Угадай, кого я только что видел во сне?
- Себя, наконец-то выспавшегося?
- Ха! Нет! Уточку. Она каталась на скейте. В шлеме. В плаще. С сиреневой наклейкой "NO DUCKS GIVEN".
- Мы точно не ели твою жаропонижающую на ночь?..
Утро вышло странно круглым - всё вертелось и вращалось: ложки в чае, фантики под столом, даже мысли - как карусель, у которой заело музыку.
- Хёнджин.
- Угу?
- А поехали к речке.
Это был не вопрос. Это было решение, вырезанное на их сегодняшнем дне ногтем судьбы.
Хёнджин встал. Выглянул в окно. За окном село жило своей тихой хроникой: бабка выносила ковёр на верёвке, петух строил всех кур в одну линию, машина с арбузами кашляла в пыль.
- Ты на чём?
- Велик. "Гроза деревни". Блестящий. Звенит, как моя душа.
- Тогда я - на скейте. Посмотрим, чья душа звонче.
Поездка напоминала ритмичный бред: то скрипело, то свистело, то кто-то визжал, но всегда от счастья.
- Смотри, кого подрезаю! - крикнул Хёнджин, почти перелетая перед Феликсом, как воробей в парке на булку.
- Да чтоб тебе в следующий раз подсолнух в колесо! - рассмеялся Ликс, выкручивая руль так, будто танцевал вальс с ветром.
Они ехали вдоль полей - пшеница целовалась с небом, дорога шла зигзагами, как молния на кардиограмме юности. Всё было будто в фильтре VHS, с треском, зерном и солнечными пятнами на плёнке.
Феликс иногда сворачивал с дороги, уезжал в траву, на мгновение становился героем вестерна: один, хруст колес, стебли на лице. Но тут же возвращался, крича:
- Ты видел, как бабочка села на моё плечо?! Она признала меня! Я теперь король насекомых!
- Ты и так был, просто они не подавали вида.
Смех их летел впереди - волной, которая догоняла дорогу. Голоса перекатывались, как стеклянные шарики, застревающие в ямках времени. Всё звучало, как в песне про «наши юные, смешные голоса» - такие звонкие, будто из них вырезали серебро.
- Я обгоняю!
- Только попробуй!
- Тогда держи!
И Хёнджин бросал в Феликса чупа-чупс.
- На, топливо!
Ликс ловил.
- Клубника. Вечно я клубника.
- Потому что ты - лето, а я - его пожар.
Село постепенно отступало. Как старая сцена - уходило за кулисы. А перед ними распахнулась речка. Не река - именно речка, ласковая, как чужая футболка, которую надел по ошибке.
Они уже были близко.
- Ты живой?
- Нет. Я воскресший.
Ликс дышал часто, но счастливо. Солнце мазало им щёки кистью, цикады играли на спинках друг друга, как на скрипках.
- Я тебя обогнал, - напомнил Феликс.
- Нет, это я отстал, чтобы любоваться видом.
Он говорил и смотрел на него, будто тот и правда был пейзажем. Не человеком - понятием.
- А если бы мы тогда не встретились... - вдруг сказал Феликс, - ты бы скучал?
- Не знаю. Но мне казалось бы, что кто-то важный всё время стоит за плечом, но я не оборачиваюсь.
- Метафорично.
- Спасибо. С утра придумал. Пока зубы чистил.
Лёгкий ветер дул, будто проверял: всё ли на месте? Живы ли? Дышат? Любят?
А скейт покачивался, велик щёлкал цепью, Феликс пил воду из бутылки, и вдруг сказал, не глядя:
- Слушай... а ведь нам повезло.
Хёнджин кивнул.
- Очень.
Они не уточняли, в чём именно. Но каждый знал. Им повезло - просто быть. Быть вот так. Ехать к речке. Спорить, кто быстрее. Кричать. Хохотать. Умирать от счастья и воскресать от касания руки.
На берегу, где речка лениво переваливалась через корни старых ив и смешно бурчала под нос, будто бы рассказывала свои сонные сказки камышам, царило утро. Оно пахло травой, выгоревшей до почти белого, как перетёртая мята, пахло влажными рукавами земли и чем-то крикливо-счастливым. Солнце, сдув капли росы с ресниц мира, вылезло из-за спины леса и пошло по головам. И им, этим двоим, тоже.
Феликс шлёпнул по педали велика, как будто давал старт космической ракете, и с визгом покатился вперёд, смеясь, пока колёса не начали подпевать этому смеху тонкими жужжаниями.
- Джиннииииии, не отставай, старик, - кричал он, оглядываясь через плечо и ловя лицо друга, покрытое смешанным загаром и ветром.
Хёнджин на своём потрёпанном скейте щурился от солнца и жизни сразу, будто она сияла слишком ярко, слишком откровенно. Скейт щёлкал и катился, улавливая ритм дороги, как будто хотел танцевать. Он вывернул к Феликсу, подрезал, и тот чуть не въехал в куст.
- Эй, наглец, я ж болен! - шутливо закричал Феликс, - а ты меня в могилу толкаешь!
- Ты живее всех, кого я знаю, Ликс, - ответил Хёнджин. - Ты вообще как мята на жаре - обжигающе живой.
Когда добрались до речки, Феликс первым сиганул с велосипеда и - хлоп! - всей лёгкостью сердца запрыгнул на Хёнджина, как будто хотел забраться ему под кожу и там остаться, навсегда. Тот взвизгнул, зашатался и, хохоча, закружил с ним на плечах.
- АААА! - вопил Феликс. - Мы вертим землю! Мы - циклон!
- Мы - погодная аномалия! - подхватил Хёнджин, шагая по мелкой гальке так, будто марширует в детстве.
- А ещё ты - мой личный транспорт. Так и запишем.
Когда устал смеяться, Феликс устроился на траве, словно король у реки, и сделал себе венец из клёна. Криво, косо, но - как надо. Потом посмотрел на Хёнджина и вскинул бровь:
- Камеру гони.
- Зачем? - прищурился тот, отряхивая футболку, уже вся в пыльце, как в солнечной пудре.
- Будем снимать фильм. О том, как умирают влюблённые идиоты. Начинай с бабочек. Потом - я. Потом - вода, много воды. И всё это под плохую, но пронзительную музыку.
Хёнджин молча достал старенький "Кэнон", почти дряхлый, как сердце у обоих. Кликнул один, два, три. Бабочка. Феликс в короне. Рука, что почти прозрачна на солнце. Лист, застрявший в волосах. Профиль, устремлённый в небо, словно вечно ждёт ответа.
- Ликс, - хрипло спросил он, не отрываясь от объектива. - А что мы будем делать после лета?
Феликс не сразу ответил. Сначала дунул на ладонь, будто выпуская туда бабочку. Потом, прищурившись, улыбнулся:
- Доживём до него - а там разберёмся.
Хёнджин хихикнул. Но тихо. Так, будто этот смех хотел упасть на землю и умереть, не потревожив траву.
- Эй, не грусти, - сказал Феликс, хлопнув его по плечу. - У меня для нас игра.
- Страшно.
- Камень-ножницы-бумага. Проиграл - целуешь победителя. Но не просто так. Каждый раз - в новое место.
- На теле? - приподнял бровь Хёнджин.
- Нет, на Луне. Конечно, на теле. Давай, трус!
Первая партия: Феликс - камень, Хёнджин - ножницы. Победа. Ликс улыбнулся и ткнул пальцем себе в висок.
- Поцелуй сюда. Чтобы память не подвела.
Хёнджин медленно подался вперёд, будто не к виску, а в какое-то безвременье, в безветренное детство, и приложился губами. Там, где билась вена - живая, отчаянная.
- Ещё, - прошептал Ликс. - Новая партия.
Сменяли жесты, как страницы в дневнике. Целовать в кончик носа. В ямочку на подбородке. В плечо, дрожащее от смеха. В кончики пальцев, как будто отдаёшь поцелуем не кожу, а жизнь.
- Хёнджин, - вдруг прошептал Феликс, когда дыхание стало слабо улавливаемым, как пепел на ветру. - Ты знал, что, если любить кого-то достаточно сильно, можно зажечь им лампочку?
- Какую лампочку?
- Всё равно какую. Главное - чтобы светило.
- Тогда ты - мой генератор.
Хёнджин взял его за руку, осторожно, будто это была бабочка, только без крыльев. И подумал: пусть бы ему дали такую кнопку. Выключить боль. Перенаправить в себя. Пусть бы Ликс жил и хохотал дальше, как будто всё - кино, а он - главный герой. Он бы за это умер. Хоть прямо сейчас.
Но пока был только этот момент. Их юные голоса. И игра, в которой каждый раз выигрывала любовь.