10.
Когда ночь тёплая, как пирог из детства, и время - это просто мягкий пластилин, который лепится под смех и подушки... тогда и начинается настоящее волшебство.
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Вечер заполз в комнату Феликса ленивой кошкой, обвил лапами карниз, мурлыкал светом из гирлянд, шуршал шторами и зевал на потолке.
Бабушка Ли пожелала спокойной ночи, затушила лампу в коридоре и, не удержавшись, всё-таки сказала:
- Только без глупостей, мальчики.
- Какие глупости? - хором, с самыми невинными лицами в мире.
- Ну вот такие, - бабушка ткнула в пространство между ними, там искрилась тишина. - Чтобы потом мне соседи цветы на похороны не несли, от смеха задохнусь же.
- Ждите чуда.
Дверь закрылась. Гирлянды затаились.
- Не ждите чуда, чудите сами! - закричал Ликс.
А через секунду:
первый бросок подушки - как залп начала вечерней симфонии.
- Ага! - Феликс ловко уклонился, метнул в ответ. - Ты поплатишься за это, Джинни!
- Слишком поздно, я уже на войне. Смотри, лови комету!
Подушка угодила прямо в коробку с хлопьями.
Цуки, сидящий на подоконнике в позе великого наблюдателя, вознёсся бровями, что делал только в самых возмутительно глупых ситуациях.
После боя, потных лбов и перебитых простыней, Феликс достал старенький полароид, тронутый временем и стикерами.
- Садись, лицо из рекламы грусти. Я хочу тебя запомнить вот так.
- Как?
- Как будто ты никогда не был из города.
Хёнджин смущённо сел на кровать, растрепав волосы. На нём - пижама с вишенками, носки разного цвета (собственно, он и не заметил). Феликс причмокнул губами, как художник, довольный натурой.
Клик. Вжж. Клац.
Полароид выдал кусочек времени.
- А теперь, - важно сказал Феликс, - настал час превращений.
Он достал самодельные крылья феи, перетянутые тонкой проволокой и блёстками.
- Для кого? - Хёнджин уже чувствовал подвох.
- Для нашего Цуки. Он будет...
Феликс сделал торжественный вдох:
- КОТОКРЫЛ!
Кот, надо сказать, был не в восторге. Но терпеливо позволил надеть на себя крылья, потому что любовь - это когда ты позволяешь любимым выглядеть идиотами, если это делает их счастливыми.
Цуки прошёлся по подоконнику с достоинством, несмотря на стрекозиные аксессуары.
- Слушай, а давай тебе сделаем два хвостика? - вдруг сказал Феликс.
- Что, прости?
- Ну, просто, у тебя идеальное лицо для хвостиков. Такое, знаешь... пряничное.
Хёнджин фыркнул.
Но позволил.
Феликс вцепился в его волосы с видом ремесленника. Его пальцы пахли виноградным лимонадом и клубничным мылом.
- Готово, - прошептал он, любуясь. - Теперь ты - королева вселенной. Или, хотя бы, королева огорода.
Они рухнули на кровать, ноги закинуты выше подушек.
Феликс снова достал фотоаппарат.
- Вот теперь - запомню навсегда.
Клик.
Флэш.
И кусочек ночи превратился в квадратную бумажку.
Утро пришло на цыпочках.
На столе - миска разноцветных хлопьев, ложка как весло, молоко с островками конфетти.
Феликс шмыгнул носом, потянулся, зевнул, как маленький лев.
- А где чай? - спросил он, оглядываясь.
- Сегодня вместо чая у нас... - Хёнджин поднял стакан: - стакан любви.
Феликс прыснул в кулак.
- Ты дурак, - сказал он. - От любви можно захлебнуться.
- Только если не уметь пить маленькими глотками.
Они стукнулись стаканами.
Разноцветные хлопья разлетелись.
Цуки скинул с подоконника своего крылатого двойника.
- Слушай, - вдруг тихо сказал Хёнджин, разглядывая снимки на кровати, - а если бы ты был животным... кем бы ты стал?
- Божьей коровкой, - не думая ответил Феликс. - Чтоб улетать. Но всегда возвращаться.
- А ты думаешь, божьи коровки возвращаются?
- Думаю, да. К тем, кто запоминает их крылья.
И как-то в груди стало тепло.
Будто сердце решило сменить батарейки на солнечные.
А за окном кто-то включил день.
Палатка из простыней пахла солнцем.
Так пахнет детство, когда его выжимают из лета, как лимон в виноградный лимонад. Феликс крутился вокруг с прищепками в зубах и морщил лоб, будто конструировал машину времени, а не навес из заброшенных штор, позаимствованных с веранды бабушки.
- Хёнджин, держи с этой стороны! - крикнул он, шлёпая босыми ступнями по горячему дереву, - Цуки всё равно сидит на простыне и считает себя декоратором, у нас нет выбора!
- Я держу, держу! - рассмеялся Хёнджин, вскинув руки вверх. - Только ты не приколи меня к ней, Ликс, я не часть конструкции!
И правда, кот уже устроился посередине будущей палатки - как центр вселенной. Он лениво вылизывал лапу, а в жёлтых глазах отражались два хаоса: один - в медовой шевелюре Феликса, другой - в неумелых узелках на верёвках, что держали палатку.
Потом они ввалились внутрь. Простыни натянулись, как купол детской мечты, и подрагивали от дыхания ветра. Внутри было тепло, как в памяти. Подушки, старые пледы, плоская коробка с полароидными снимками, клей, фломастеры, вырезки, сердечки из бумаги, немного крошек сушки и, конечно, альбом с надписью на обложке:
"Ты - моё лето."
- Начнём с дня ярмарки? - спросил Феликс, щёлкая пальцами по фотографии, где они в дурацких нимбах: он - ангел, Хёнджин - упавший.
- С чего же ещё. Это был первый раз, когда я позволил тебе надеть на меня ободок, - сказал Хёнджин, щурясь.
- И не последний!
- Увы.
Фотография легла в альбом. Рядом Феликс подписал чёрной ручкой:
"День, когда я понял, что демоны умеют улыбаться."
- И эту, - Хёнджин приклеил фото, где Феликс влез в кадр, когда Хван шёл в магазин по просьбе своей старушки.
- У тебя определенно есть вкус
- А ты думал я тебя просто так выбрал?
Они наклеивали фото одну за другой, словно латали лоскутное одеяло воспоминаний. Вот кадр с поля ромашек, Феликс в шляпе и с охапкой цветов, будто бабушка Лето разрешила ему на один день быть её помощником. Вот фото, где они вдвоём, прижавшись лбами. Цуки на заднем плане, с выражением "вы - идиоты, но мои".
- А эту ты помнишь? - Хёнджин протянул снимок, на котором они оба были мокрые, слипшиеся волосы, кривые зубастые улыбки, фонтан воды позади.
- Это когда ты вынырнул подо мной и я чуть не сел тебе на голову.
- Мне понравилось.
- Я чуть не утонул!
- Это было бы достойное завершение романтической сцены.
Они хохотали, смеялись так, что палатка дрожала, как живая. Простыни отбрасывали рябые тени на их лица, как витражное солнце в полудреме. Где-то за пределами слышались звуки: петух разучивался петь, козы переговаривались через заборы, бабушки обсуждали цену на сливу.
Но внутри - была параллельная вселенная. Слишком мягкая. Слишком настоящая.
Хёнджин наугад начал рисовать:
- Это ты, смотри, - сказал он и показал Феликсу. Там был карапуз с веснушками и нимбом из звёзд, в руке - скейт, в другой - сердце.
- А это?
- Это я. С дырами в груди. Чтобы ты мог там жить.
Феликс сглотнул, провёл пальцем по рисунку. Слезать в серьёзность он умел только молча. И не хотелось спугнуть. Время замерло на гвоздике.
Только они, альбом, ветер и Цуки, переворачивающий страницы хвостом.
- Джинни, - вдруг прошептал Феликс. - А ты ведь понимаешь, что если ты не вставишь фотку с котокрылом, это будет преступление?
Хёнджин рассмеялся, вынул снимок с Цуки в бумажных крылышках и наклеил на середину страницы. Подписал:
"Свидетель нашей глупости."
А потом оба замолчали. Цуки дышал равномерно, свернувшись клубком. Простыни шелестели, как страницы дневника, когда его открывают спустя много лет.
- Ты знал, - пробормотал Хёнджин, глядя в потолок из ткани, - что когда мы стареем, то не забываем такие лета? Они остаются под кожей. Как шрамы от комариных укусов.
- Или как запах хлеба, когда бабушка открывает духовку, - сказал Феликс.
- Или как солнце на щеке, когда ты, дурак, вместо солнцезащитного крема намажешь себя вареньем.
- Это было один раз, и то случайно!
Смеялись. И плакали тоже. Только слёз не было видно, они капали внутрь. В тайные ямочки между рёбрами, где уже давно поселилось понимание: лето - не вечное.
Но вечной может быть память.
И когда последний снимок встал на своё место, Феликс прошептал:
- Когда я умру, Джинни, ты не позволяй этим фото пожелтеть.
Хёнджин провёл рукой по его волосам.
- Мы не умираем, Ликс. Мы - превращаемся.
- Во что?
- В альбомы. В простыни. В котов с крыльями.
Их накрыла палатка.
А потом - закат.
А потом - всё остальное.
Они уснули.
Но сначала было вот что.
Вся их палатка, небрежно сшитая из простыней с оттисками лета прошлого века, пахла полузабытой бабушкиной гвоздикой и влажными звёздами. Она шуршала от ветерка, как бы нашёптывая сказки, в которые никто давно не верил. Цуки свернулся клубком между ними - тёплый, как чай, пролитый на коленки, и дышал, как маленький двигатель вечности.
А потом они лежали. Просто так. Животы к небу, носы к кометам. Воздух был густой, как сладкое молоко из детства, липнущий к щекам.
- Думаешь, у неба есть рука? - спросил Феликс, глядя в синие лохмотья сумерек.
- Думаю, оно нас держит, - ответил Хёнджин, и его голос проскользнул по палатке, будто ветер натянул гитарную струну.
- И отпустит, когда настанет.
Феликс вскинул ресницы, длинные и светлые, как лепестки одуванчика, вырванного из земли:
- А ты когда-нибудь думал, что было бы, если бы я... не встретил тебя?
Хёнджин не ответил. Только потянулся к нему, положил ладонь на его щеку, будто хотел запомнить черты на ощупь, вырезать их в своей памяти резцом, пока ещё не слишком поздно.
А в это время кристаллы, висящие у них на шеях - такие дешёвые, безликие, прозрачные стекляшки из киоска на углу, - вдруг засияли.
Они вспыхнули под лунным светом, как будто кто-то поджёг их изнутри. Неярко, но достаточно, чтобы Феликс это заметил.
- Ты видел?
- Что?
- Они... разговаривают.
- Кто?
- Кристаллы. Смотри... - он взял свой и аккуратно поднёс к лицу, - мой пульс в нём. И будто - будто он чувствует твой.
- Это глупо, Ликс, - шепчет Хёнджин и вдруг усмехается, так, как умеет только он: уголком губ, почти беззвучно, как если бы в его голосе жила целая вселенная несказанного.
- Ну и что? - Феликс разворачивается к нему, - почти одно и то же, глупость и любовь.
Они затихли.
Время, как глупый режиссёр, свернуло плёнку и больше не включало свет.
А палатка дышала.
А Цуки что-то ловил лапами во сне.
А снаружи мир продолжал крутиться, будто всё это было неважно.
Но внутри - внутри всё остановилось.
Ликс повернулся к Хёнджину. Его глаза были широко открыты. Он не хотел спать. Он хотел запомнить.
Как луна светит на волосы Джинни. Как они запутались в простынях. Как пахнет эта ночь - немного пыльной сливой и многоголосыми сверчками.
- Джинни... - прошептал он.
- Ммм?
- Ты ведь останешься, да?
Хёнджин не ответил. Только прижался лбом к его виску.
А потом - сон. Такой лёгкий, как одуванчик, сорванный ветром, как малиновый сок на губах.
И звёзды тихо шуршали, словно разбирали их разговоры по буквам, прятали в кармашки неба.
А кристаллы...
Кристаллы и правда говорили.
Шептали друг другу, как влюблённые письма, переданные через школьный коридор.
Рассказывали о пульсе, о страхе, о мечте, о том, как больно и сладко быть связанными.
Феликсу показалось, будто в его камушке - сердце. Настоящее. Бьющееся. Но не его.
И ночь послушно накрывает их одеялом, затягивает небо молниями, как застёжкой.
Где-то на другой стороне вселенной кто-то тоже смотрит в небо.
Но это уже неважно.
Ведь два сердца шепчутся в кристаллах,
и значит - всё ещё живы.