9.
Камера трещит плёнкой на последнем обороте, а сердце щёлкает в такт голосу старого телевизора, где ещё слышно - "и если когда-нибудь ты забудешь, как выглядит лето - просто закрой глаза и вспомни его смех".
Если ты небо, то я отдам тебе свои лёгкие. Или глава, в которой чай становится священнодействием
На стенах ещё висела ночная тень.
Окна молчали.
Воздух пах чем-то вчерашним, дождливым, ещё не выветрившимся - засахаренным лимонадом, подтаявшими снеками, чужим смехом, вдавленным в подушку.
А на кровати - клубком свернувшийся Феликс.
Такой тёплый. Такой настоящий.
Он шевельнул носом и что-то пробормотал, прижавшись щекой к чужому плечу, будто забыв, где сон, а где реальность.
А в это время Хёнджин уже спрыгнул со ступенек в одних кедах, с рюкзаком на плече, скейтом в руке и тяжестью в груди, как будто утро - это не начало, а продолжение чего-то важного, требующего молчания.
5:12.
Солнце только просыпалось.
Мир ещё не шумел.
Только цикады, да запах росы.
Он шёл по тропинке к полю, где земля всегда пахла ромашками, как бабушкина кладовка.
И вдруг - мягкий звук сзади. Шорох.
Обернулся.
Кот.
Цуки.
Чёрный. Пушистый. С таким выражением лица, что казалось: этот кот знает больше, чем все врачи, терапевты, бабушки и лунные календари вместе взятые.
- Ты тоже не спишь? - прошептал Хёнджин и остановился.
Цуки посмотрел в глаза. Долго. Медленно моргнул.
Повернулся.
И пошёл.
И это было даже не "пошёл", а как будто позвал.
- Ты кот удачи, знал это? Так что принеси Феликсу удачи, пожалуйста.
Поле раскинулось, как будто размотали плёнку с летними снами:
среди трав - ромашки, одна к одной.
Среди ромашек - он.
Хёнджин.
Склонённый. Собирающий.
Слишком много мыслей.
Слишком мало сил.
Цуки сидел чуть поодаль.
На идеально очищенном пятачке - будто кто-то заранее постелил для него солнечную скатерть.
Ветер перебирал листья, а Хёнджин перебирал стебли.
- Он любит ромашки, - прошептал. - Говорит, у них душа, а не лепестки.
И сжал пучок в руке, как будто боялся, что они исчезнут, если ослабит пальцы.
А потом - кот поднялся.
Встал.
Потянулся.
Мяукнул.
И пошёл.
Медленно. Уверенно. Без оглядки.
Будто был уверен, что Хёнджин пойдёт за ним.
И он пошёл.
Потому что кто ещё поведёт тебя к истине, как не чёрный кот друга?
Лес был светлый.
Деревья не шумели, а шептали.
Там было какое-то особенное место - между сном и правдой.
И там, посреди выцветшей травы и солнечных прядей, стоял дуб.
Огромный.
Как будто он - дедушка всех деревьев мира.
И под ним - ниша, словно потайной угол фей.
Одеяльце в клеточку.
Стеклянная банка с засахаренными вишнями.
Крошечные пуговицы.
Шкатулка.
Цуки прыгнул внутрь и развалился, вытянув лапы.
Словно сказал: "Смотри."
Хёнджин открыл шкатулку.
Пахло временем. И печеньем. И тайнами.
Монеты, вышедшие из употребления.
Билет на старую карусель.
И...
...бумаги.
Он сразу понял.
Взял.
Развернул.
И слова начали разрывать воздух.
Диагноз.
Кардиомиопатия.
Функция сердца нарушена.
Пересадка.
Терминальная стадия.
Он сидел в траве, и будто время остановилось.
Цуки посмотрел на него. Мяукнул.
- Почему он не сказал? - хрипло выдохнул Хёнджин. - Почему... не сказал, что нужна пересадка?..
Он закрыл бумаги.
Сложил в обратном порядке.
Погладил кота.
- Ты хранишь его секреты, да?
И пошёл домой.
Без скейта. Просто - по утренней дороге.
С ромашками в руке и дрожью в сердце.
Дома пахло пыльцой.
Скрипнула дверь.
6:48.
Он зашёл.
Тихо.
Снял кеды.
Зашёл в комнату.
Феликс спал.
Свернувшись, как щенок.
Лицо прижато к подушке. Волосы - золотом на белом.
Хёнджин поставил ромашки на тумбочку.
Просто, чтобы были.
Просто - чтоб Феликс знал, что он помнит.
И лёг рядом.
Не касаясь.
Просто - глядя.
А потом тихо, почти не слышно, прошептал:
- Ты правда как фея. Даже тайники у тебя сказочные. Даже кот - хранитель тайн. Даже сердце твоё... даже оно - не как у всех.
И тогда Феликс пошевелился.
Вздохнул.
И улыбнулся - во сне.
Потому что любовь всегда находит дорогу.
Даже в снах.
Глазницы выедало ложками солнце.
Оно не спрашивало - только наливалось, как мёд, по подоконнику, залезало в уши, выстукивало тревожный барабан в груди.
Хёнджин лежал и смотрел.
Не на потолок, не на трещину в белой штукатурке.
На него.
На Феликса.
Тот ещё спал, по-всему видно - спал тяжело. Пальцы сцеплены, словно во сне он держал за руку весь мир. Лицо - будто смятое письмо, адресованное кому-то, кто не отвечал.
И всё же был в этом сне покой.
Цуки тёк по полу как чёрная река, свернулся рядом, положил хвост на лапы и фыркнул - мол, что ты смотришь? он дышит. Уже пробрался через открытое окно.
Хёнджин выдохнул.
Слишком тихо.
Так, будто внутри было не сердце, а книжка с закладкой на главе "А что, если я всё же не успею?"
Он решил.
Ночью, в ромашковом поле, между деревьями и дном шкатулки.
Не как герой, не как спаситель.
Как влюблённый мальчик, у которого вместо груди - ульи, и там жужжит только одно:
"если нужно сердце - возьми."
Не потому что так надо.
А потому что - если Феликс солнце, то он отдаст ему свои лёгкие, чтобы не затух.
Пусть это будет глупо.
Пусть никто не поймёт.
Пусть это будет их - великая маленькая тайна, как все волшебные проходы, которые знал только Цуки.
И тут - он шевельнулся.
Феликс.
Веки чуть дрогнули, потом ещё.
Маленький зевок, нос в подушку, руки вытянулись вверх, к потолку, будто ловили солнце.
- Утро? - хрипло.
- Уже. - Хёнджин усмехнулся и наклонился. - Твоё солнце вон там, на тумбочке. Сорванное лично.
Феликс приподнялся на локтях, увидел ромашки - и просто зацеловал всё подряд: Хёнджина в нос, цветы в стебель, подушку в простыню.
- Ты... ты как будто кот, который приносит мёртвых птичек в подарок, - Приятно. Очень.
- Ну, если ты птичка - я кот. Всё честно, - сказал Хёнджин и шлёпнул его по щеке. - Иди, умойся. Я поставлю чайник.
Бабушек нет - значит, можно играть в взрослых.
- Я в душé и был взрослым, пока ты не вернулся с цветами. Теперь - одуванчик. Жёлтый, глупый и влюблённый.
- Феликс...- очень тихо, очень осторожно, - почему ты не сказал, что тебе нужна пересадка?
Ликс даже не удивился таким словам от Хёнджина.
- Цуки показал тайник.. - он секунду помолчал, потом выдохнул, натянул улыбку, - просто свободного сердца нет, врачи сказали, что врядли ближайшие месяцы будет. Так что остаётся жить и наслаждаться.
Хёнджин смотрел на Феликса глазами, будто вот вот заплачет.
- Только не жалей меня, мне больно смотреть на тебя в таком виде, - и, чмокнув в нос, убежал в ванную.
Пока Феликс пытался найти, где у Хёнджина полотенца (и зачем вообще два стакана для зубных щёток), тот возился с кипятком.
Засыпал чёрный чай с молотыми специями.
Наливал мёд на дно чашек.
Кладка была ритуалом, словно собирался накормить не человека, а свою вечность.
Когда Феликс вернулся - волосы ещё сырые, майка чужая, носки разные, но глаза... глаза сияли, как в те дни, когда ребёнок впервые увидел фей и ещё не разочаровался в мире.
Они сели на пол.
Плед остался на кровати, но он был не нужен.
Комната сияла.
Гирлянды на полке, стеклянные блики на потолке.
И кот, лениво вытянувшийся, будто это был его дом, и все обязаны были платить арендную плату ушными почесами.
- Знаешь, - сказал Феликс, прихлёбывая. - Этот чай...
- ...жарит?
- ...как будто из детства, которого у меня не было.
Хёнджин посмотрел на него.
Долго. Молча.
Тот отвечал взглядом - прозрачным, как кристалл на их парных кулонах.
- У меня, наверное, и взрослости не будет. Только вот это - чай, кошки, пледы. И ты.
- Ты - как песня, что звучит в моей голове на репите, - хрипло сказал Хёнджин.
Они долго сидели молча.
Солнечные пятна меняли форму на полу.
Кот переворачивался, как символ вечности.
Феликс наливал себе вторую чашку. Потом Хёнджину.
Потом просто опёрся на его плечо.
- Джинни, - сказал он.
- Ага?
- А если... если бы тебе нужно было сердце. Я бы отдал.
- Ты ведь знаешь, что я уже решил отдать тебе своё?
Феликс замер.
- Не шути так.
- Я не шучу. Я не герой фильмов. Я просто люблю тебя. И если бы я мог стать частью тебя, даже на последнем вздохе, я бы стал.
Он обнял его.
Голову положил на макушку.
И почувствовал, как будто внутри него всё оборвалось и завязалось заново.
Нитками, чайными пакетиками, лепестками ромашек и кошачьими следами по скейтборду.
- Когда я умру, - сказал Феликс.
- Не смей.
- Слушай. Когда я умру... пусть чай продолжает быть горячим. И музыка - в старом плеере. И ты... ты пусть будешь. И рисуешь. Меня.
- Тогда ты не умрёшь, - прошептал Хёнджин. - Потому что я не дам.
И чай остыл.
Но руки - нет.
И глаза их отражались в стеклянных шарах на потолке, где спали феи и кружили всё ещё живые обещания.
Утро в деревне не просыпается - оно выкатывается.
Сначала падает с неба на подоконник лучом, что сквозь стекло царапает щёку. Потом просачивается под дверь кухни, вперемешку с запахом дрожжевого теста и недопетыми песнями радиоприёмника. А после - выстреливает, как попкорн в старой сковородке: петухи, куры, козы, смех за забором.
И в этом хаосе солнечного театра Феликс стоял на пороге, босиком, в футболке с пятном от вишнёвого джема и лицом, где каждое веснушчатое пятнышко спало, но вот-вот собиралось зевнуть.
- Джинни, - позвал он. - Пошли к козам. Им без нас скучно. Мне кажется, одна из них влюблена в тебя.
- Так, - вынырнул из-за угла Хёнджин, держась за живот. - Только без фанатизма. Последний раз она пыталась лизнуть мне ухо. Я боюсь коз.
- А я - смерти. И ничего, жду её, - хмыкнул Феликс и схватил ведро с зерном.
На участке царил шумовой оркестр.
Куры летали, как теории заговоров - в беспорядке. Козы блеяли в фа-диез. Солнце грохотало ведром по крыше курятника.
Цуки сидел на окне, как древний божок.
Хвостом не шевелил. Только глазами.
Зрачки у него были как антенны - принимали сигналы с другого мира.
Феликс кивнул коту.
Цуки, естественно, не ответил. Он выше этого.
- Вот зерно, - сказал Хёнджин, и... швырнул его в Феликса.
- ЭЙ!
Феликс отбросил ведро, как воин меч, и с боевым кличем "за мир на ферме!" побежал в погоню. Хёнджин смеялся, как сумасшедший, оглядывался, терял тапки, и вот - классика.
- ААА! - шмяк.
- БЛЯХА, - шмяк два.
- Муха?
- И она тоже!
Хёнджин лежал в траве, держась за коленку, на которой распустился румяный поцелуй с гравием.
Феликс свалился рядом.
Лицом в его футболку.
Дышал.
Смеялся.
- Мы... как картошки, - выдавил он. - Рассыпались.
- Ты - как картошка, - хмыкнул Хёнджин. - Моя - фри. Горячая и вредная.
- А ты - как кетчуп. Нужный, но оставляешь пятна.
Они лежали.
Не на траве - на звуке жужжащих мух, на запахе мокрой земли, на щекочущей коже солнечности.
Где-то стрекотал кузнечик.
Где-то скакала коза.
Где-то... лизали.
- ПОДОЖДИ, - заорал Хёнджин. - ОНА МЕНЯ ЛИЖЕТ! Феликс, СПАСИ!
- Что?! Ты сказал, что хочешь быть ближе к природе! Ну, вот и становишься - КОЗА ТЕБЯ ЛЮБИТ!
- АААААА!
Феликс откатился в сторону от хохота.
На его щёках дрожали ямочки, как божьи коровки на ветру.
Глаза щурились так, будто смеялись вместе с ним.
- Вот видишь, - сказал он. - Даже животные не могут устоять. Я же говорил, она влюблена.
- МНЕ СТРАШНО, ЛИКС.
- Прими её чувства, - философски произнёс Феликс, поднимаясь и отряхиваясь. - У каждой любви есть шанс.
Цуки всё видел.
Он сидел, как всегда, величественный и немой.
Возможно, он мысленно хранил архив всех моментов, которые можно потом будет показать на облачном проекторе другим котам.
- Ты поранился? - спросил Феликс, присаживаясь к Хёнджину.
- Да не... чуть-чуть. Колено и рука. Подумаешь.
- Покажи.
Хёнджин замер.
Ну и зачем он сказал?
Феликс взял его ногу, аккуратно приподнял и...
- ...пфрр - надул щёки и подул на ссадину.
- Чего ты делаешь?
- Это лечебный ветер. Помогает.
- Ты странный.
- И ты меня любишь.
- ...угу.
Они сидели на земле, уже не ржали, просто дышали.
Ветер шуршал по куриному загону.
Одна из кур подошла, посмотрела на них и как бы сказала:
"ну, вы и дураки, конечно."
Феликс прислонился к Хёнджину.
Тот обнял его за плечи.
- Ликс, - прошептал он. - А если бы... я был курицей, ты бы любил меня?
- Конечно. Я бы собирал только твои яйца и не ел их, носил бы тебя с собой везде.
А если бы я был козлёнком?
- Я бы разрешил тебе лизать мне лицо. И есть мои кеды.
Смех снова вырвался, как цунами.
И, казалось, небо тоже засмеялось - светом, лёгкостью, и тем, как в их сердцах играли петли, к которым прикасалась только любовь.
А козлёнок опять попытался лизнуть ухо.
Ну, а вдруг в этом вся магия?
.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ＋.｡.:✽・ﾟ
Железная лодка, идущая по глади июля
Во дворе у Феликса стояла ванна.
Не та, что в домах, белоснежная, стерильная, с шампунем на бортике и застрявшими волосами в сливе.
А ванна упрямая, древняя, как сама жара.
С ржавыми боками, с облупленной эмалью, с тёплой водой внутри, где лягушки - как пираты - прятались между водорослями и пузырьками.
Ванна, которая не была вещью. Она была существом.
И звали её, вероятно, Марта. Или Анюта. Или просто «наша ванночка».
Феликс плюхнулся туда первым, с визгом, достойным утонувшей сирены, и вода поднялась до самых краёв, будто лето само заплакало от счастья.
- Ай! Она кусается! - закричал он, отдёрнув ногу. - Или это ты?
- Это была лягушка, - Хёнджин аккуратно сел рядом, чуть не задев его колено. - Или любовь.
Смешно, как иногда одно и то же.
Они сидели, уткнувшись друг в друга плечами.
Ванна чуть поскрипывала под их весом, словно старая лодка, плывущая по лету.
Вокруг жужжали мухи, в воздухе висело солнце - как старый апельсин на подоконнике: мягкий, липкий, и чуть забродивший.
Цуки прохаживался по краю забора с видом кота, что пишет свои воспоминания о человеческой глупости.
- Ликс, - сказал Хёнджин, наматывая водоросль на палец. - А кем ты хочешь стать?
Феликс закрыл глаза. Он умел это делать - так, будто его ресницы тоже думали.
- Врачом. - Голос его был лёгкий, как сонное облако. - Я хочу... лечить. Людей. Слушать их сердца и заставлять их снова стучать.
Понимаешь?
- Не совсем, - Хёнджин улыбнулся. - Но это так на тебя похоже.
- Наивно?
- Волшебно.
Феликс хихикнул, дернул его за локоть.
- А ты кем хочешь быть?
- Художником. Чтобы... рисовать. Не для денег. Просто чтобы то, что я чувствую, не умиралО во мне.
Он не ожидал, что скажет это так честно.
Но рядом с Феликсом - честность казалась не слабостью, а телом: дышащим, обнимающим, живым.
- Я знал, - сказал Феликс. - Твои глаза умеют рисовать. Даже когда ты не держишь карандаш.
Они замолчали.
Вода трепетала у щиколоток. Лягушка, отважная и толстая, всплыла рядом и посмотрела на них, как учитель биологии на контрольной: "ещё не всё, дети мои".
Феликс прижал руки к груди. Его плечи дёрнулись.
- Ты чего?
- Ничего, просто... дышать как-то... трудно стало.
И время лопнуло.
Как шарик, что запутался в ветках.
Хёнджин вылетел из ванны, босиком по гравию, через забор, через кухню, через воспоминания.
Открыл аптечку. Руки дрожали, как листья на дереве, которому рассказали, что наступит осень.
Нашёл. Таблетка.
Он вернулся.
Феликс сидел в ванне, побледневший, как те старые фотографии, что пахнут мятой и страхом.
- На, - прошептал Хёнджин, - пожалуйста, только не исчезай...
Феликс проглотил.
Минуты - как пули.
Пульс - как пунктир.
Прошло пять.
Прошло десять.
Дыхание стало медленней, но ровнее.
Феликс раскрыл глаза. Губы медленно выгнулись в крошечную улыбку.
- Прости, - сказал он. - Я как тот козёл. Лезу в обнимку, а потом бац - и ты в панике.
- Ты не козёл. Ты... ты моё сердце, которое гуляет снаружи.
И я... я не знаю, сколько оно продержится без тебя.
Феликс взял его за руку.
Тепло. Слегка влажно. Живо.
- Доживу ли я до зимы? - спросил он.
Слишком просто. Слишком прямо.
Хёнджин не ответил. Только поцеловал руку.
И потом снова.
И снова.
Как будто хотел извиниться перед кожей, что болит.
И сказать - я здесь.
Я останусь, пока твоё сердце решит, что можно дальше.
Солнце лизало железные бока ванны.
Где-то опять каркнула ворона.
Где-то в небе кто-то потерял воздушный шар, и теперь он летел... как их надежда: вверх, вверх, вверх. Пусть и в никуда.
— Ликс, ты светишься...
— Я просто превращаюсь в призрака, — профилософствовал Феликс, — это нормально.